22 ноября 2019  04:35 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 45


Крымские узоры


Юлия Котлер
Юлия Котлер 
Портрет работы художника и поэта Бориса Васильева-Пальма. акварель

 

Стихи Юлии Котлер мы уже публиковали в 37 номере нашего журнала. Сегодя  продолжаем знакомить читателей с творчеством автора.


                                                                                          Материал подготовлен  редактором  отдела «Крымские узоры» Мариной Матвеевой

ЭГОЛИБР


Разве ты сам
не являешься
для себя лучшим
сокровищем?
Боэций.

Я могу проникнуть в сердце Флоренции,
Я могу пить небо из венских фужеров.
Я могу в музее любви запереться,
И про себя подумать: Я здесь, неужели?

Я могу рисовать симпатичные профили.
Любое моё впечатление неповторимо.
Но куда бы оно ни попало: в слёзы, в кровь ли —
Оно обязательно станет строкой или рифмой.

Я могу танцевать с тобой и с другими,
Могу не слышать, слушая, слушать не слыша.
Но я не могу понять той чудесной алхимии,
Когда рядом со мною спящий возлюбленный дышит.

Я не знаю дворцовой роскоши ни на глаз, ни на ощупь.
Моё сердце — сундук, полный радуг, цветов и чудовищ.
Я могу быть хорошей, красивой, смешной, и не очень.
Только видит ли кто-нибудь эту гармонию тоже?


ПИСЬМО НА ШЁЛКЕ

Моя любовь к тебе сейчас - слонёнок,
Родившийся в Берлине иль Париже,
И топающий ватными ступнями
По комнатам хозяина зверинца.
Николай Гумилёв.


Когда ты уходишь, я вижу и чувствую сердцем:
Звенящим дыханьем на шее рисуешь фермату —
Тавро яркой боли, подобное вспыхнувшей розе.
И я замираю. И я на лету замерзаю.

Прильнула колибри к цветку золотистою грудкой,
Разбилась луна мексиканским оранжевым блюдцем,
И бронза сменила гордыню на ласковый трепет —
О, символы боли! Моя акварельная ярость.

Я больше не знаю, я больше не помню предлогов.
Я солнечный дым удержать не пытаюсь в ладонях.
Я вся — разветвленье вскормлённой кальянами вязи.
О, как я боюсь силуэтов и перьев павлиньих.

В моём ненасытном наречии нет междометий.
Я вся — безответное АХ! Я теряю суставы.
Как будто душа расстаётся с телесным каркасом,
Как будто русалка примерила бальные туфли.

Здесь нет облаков — лишь тяжёлые лебеди-тени.
Как трудно они улетают в сны южных красавиц.
Когда ты уходишь, я снова играю в жестокость.
Я снова люблю тебя. Плоть обращается плетью.

Я знаю, что кто-то давно и недавно был мною.
Я верю, что высший восторг — невладение смыслом.
Лови же мои голубые клише о, убийца,
Ласкавший губами моё обнажённое имя.


* * * 

У меня внутри акварельный театр.
Миллионы Венеций-стразов.
Негатив души — черно-белый кадр
Окунули в холодный разум.

У меня в крови мотыльковый бунт,
Эликсиры ночных полётов.
Корень цельности в цепкий цинк обут.
Ах, зачем же вы воду льёте?

У меня внутри мириады стран —
Безграничное безгражданство.
Ветвеносна тень, венценосен сан,
И влеченье перерождаться.


ЛИЛОВЫЙ ВАЛЬС

Падает полночь на белые клавиши.
Чёрные пальцы бемолей беспомощны.
Месяцесерп — скорпион цвета платины.
Тысячелики мерцанья детёныши.

Звёзды, как осы, слетелись на сладкое.
Душный цветок нежит в выдохе щупальца,
В ночи такие сонеты ли складывать?
Чертополохом четырнадцать щурятся.

Бледные отблески бального, скользкого
Зала зеницы зеркального залили.
Стелется Стелла над мыслями воском ли,
Пеною пепла, больными глазами ли?

Нынче в столицах лукавые модницы,
Шляпки — возницы, несущие головы.
Запах бульваров на крыльях бессонницы,
Облако ветра сквозного и голого.

Видишь, как нежность-охотница ластится
К овальноокой ли серне, к тлу, к сердцу ли?
В этой двудольной, двуладной разладице
Полночь на белые клавиши сердится.


AIRYDAIRY *

Невидимы канатоходцы сквозь Время.
Тончайших ремёсел познать Не дано.
Я — золото, лишь потому, что — Руно,
Я — бабочка, лишь потому, что — Не кремень.

Ты чувствуешь осень незапертых Век?
Срываясь, ты падаешь, я — Воспаряю.
Я не примыкаю ни к раю, ни к краю.
Скрипично сквозит неизменное: Вверх!

Ключи доклевали прозрачные двери.
А танец, по-твоему, вовсе не нов.
Я — облако, лишь потому, что не дно.
Я искренна, лишь потому, что Поверю.


ЯПОНСКОЕ ЛЕТО

Тяжёлые веки лани —
Небо плачет, течёт...
У двадцать девятой луны
Платье цветами облито.
Непередаваемо близко,
Нечаянно далеко
Его тёплые губы.
К морю серебряной бабочкой
Искать силуэты белые.
Восход и закат — братья
По крови оленьей алой.
Там, у горы бездумья,
Где не была и не буду,
Сиреневый стелется дым.
Дом на вершине солнца —
Дом на ладони востока.
Что это? Наважденье?

Нет — его тёплые губы.
Обезумев от яркого света,
Ищу голубые альковы.
Заплаканные, раскосые
Очи на север несу.
Вольная и больная
В шёлковом кимоно,
Или в плаще пилигрима
Бледным пятном плыву.
Тонкоклювый журавлик
Лакомится печалью —
Пьёт прямо из сердца
Сладкое молоко.


* * * 

Часики стучат чечётку.
Штиблетики безупречны.
В черно-белой Америке
Целое кладбище притч.

Стрелки, как тонкие ножки,
Сцена — двенадцать кирпичиков.
Черно-белые люди
Расстёгивают кошельки.

Вижу совсем не Чикаго
Я за своим окошком.
Только стучат тот же самый
Степ две худые ножки.


ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ

Говорили мне, что будет больно.
Откровенье метит прямо в душу.
Воспалилось траурное поле,
Пряный дым повис над морем душно.

Я лгала вчерашним отреченьям,
Собирала запахи и бездны.
Проступали в воздухе вечернем
Васильки свеченьем бесполезным.

И тогда его глаза слезились,
Размываясь в бледное piano.
Открывалась с новой алой силой
Молодая маковая рана.

Терпкий притор каверз и риторик
Увядал в провяленной полыни.
И страшился новый отпрыск моря
Угловатой глинянности линий.


ВА-БАНК

Я не азартна. На zero поставлю
Солнечный куш до последнего пенни.
Тучи — щиты, обрамлённые сталью,
Виснут в закатной октябрьской пене.

Это война. Я войду безоружной.
С сердцем распахнутым, чистым и новым,
В это метание вихрей и кружев,
В эту крылатость истерик кленовых.

Вспомню ль признанья, застрявшие в горле.
Осень взирает на слабость садистски.
Горе мне! В гору ли ком? Приговор ли —
Колесованье на солнечном диске?

Снова банкрот... Невезучая гостья.
Лица, как окна, мечты зажигают.
Быть бы рантье — обрывать бы, как гроздья
Счастье. Но, Боже, я нынче живая!

Сломаны пальцы обветренных яблонь...
Суть в долговой иль в охотничьей яме?
Чётками строчек утешусь не я ли? 
К чёрту ва-банки! Воистину. Амен. 


 

 ПРЕВРАЩЕНИЯ ГОРОДА


 

Янтарной сущности с царящим в сердце солнцем

Под роль булыжника подстроиться непросто.

Кафкажучок вползал захватчиком-тевтонцем

В шипящий ад многоквартального нароста.

 

Он видел камни, набухающие небом,

Гротеск модерна и гримасы лун неона.

Слезилась вбитая в вечернесть древним гербом

В размытой мгле зодиакальная икона.

 

В ночь город стряхивал капризный флёр парижский,

Косматым оборотнем рыскал в гуще мрака.

С утра паясничал, смеялся, плёл интрижки

И жал ошпаренные клешни лета-рака.

 

Под дулом знойного июльского бесплодья

Спасал куски архитектурного таланта:

Четыре неба обрамлял бетонной плотью

Пустивших корни вниз и ввысь домов-атлантов.

 

С приходом осени прощался с волосами.

Линяя, сбрасывал октябрьский шумный отцвет.

Читал в тиши с полузакрытыми глазами

Сны о предчувствуемом ветреном сиротстве.

 

В корявой нежности натурщиц многоруких

Он забывался и терял пространный смысл.

И с каждым режущим клевком грачей-хирургов

Освобождался от значений, форм и чисел.

 

Дожди ангинные плелись по пыльным плитам,

Над пеплом золота сплетая паутину.

В тумане намертво со стоном моря слитом

Закат кровавый замышлял свою путину.

 

И город жил.… Как заточённый шизофреник

Он выбирал себе тела, чины и крылья.

Дни-акробаты, злясь на паперти-арене,

Абракадаброй веских сальто воздух рыли.

 

Кафкажучком вползала я в булыжный короб,

Янтарной памяти начала не теряя.

Я превращалась в город, ощущала город,

Владыке грёз его же тайны доверяя.

 


                * * *             

 

Цена счастья

 

                                           И тот, кто не пишет стихи,

 

                                           Умирает в неведении счастья.

 

                                                                Михаил Финкель

 


Дано ли счастье думающим сверх

Меры? Только что такое мера?

За нами ежечасно ходит смерть,

Для нас светило ежечасно меркнет.

 

Мы сшиты по иному чертежу.

Мы видим больше – потому бессмертны.

Домашним сердцем старый абажур

Выстукивает нам свои рассветы.

 

И, кажется, взорвётся голова,

Набитая цветами до отказа.

Тому, кого Господь поцеловал

Жизнь будет мниться бесконечной казнью.

 

И виснут крылья чашами весов,

Вжимаясь в человеческие плечи.

У избранности замысел высок,

Но вот за блага расплатиться нечем.

 

Счета приходят только за талант,

Из рук привычно вырывая счастье.

За многоликость избранных расплат

Способен сам Всевидящий ручаться.

 

Дано нам слишком много для того,

Чтоб даровать ещё и заурядность

Обыденных богатств, удач и льгот,

Которым так неизбранные рады.

 

И руки наши слишком уж хрупки

Чтоб удержать увесистые рюши

И скарбы смердов смертных до тоски.

Ведь наша участь – стены правил рушить.

 

Богатство наше – неба балдахин,

Луны и солнца дремлющие пумы.

За счастье грезить и писать стихи

Мы платим невозможностью не думать.


Свернуть