12 ноября 2019  23:52 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 45 


Путешествия


 

С. Новгородцев

 

На старом "мерседесе" по древней Европе


(Начало в № 44)


 

Сева на балконе


Соренто.

 

Сорренто я хорошо знал с детства. Знал заочно, по песне, которая доносилась из всех репродукторов. С этой песней граждане СССР познакомились вскоре после смерти Сталина, в 1953 году.

 

На студии имени Горького тогда дублировали и пустили в широкий прокат романтическую комедию "Вернись в Сорренто". В фильме заглавную песню исполнял оперный певец Джино Бэки, на родном итальянском.

Потом Эм. Александрова сочинила русский текст: "Как прекрасна даль морская, как влечет она, сверкая…" и началось. Все тенора (а при Сталине почти все, почему-то, пели тенором) наперебой стали ее исполнять.

Возможно, в этой мелодии звучала невысказанная мечта советского народа о знойной и ласковой неаполитанской жизни, которую никому и никогда не суждено было увидеть. Так и получалось – советские границы на замке, а тенора просят-умоляют вернуться в Сорренто.

В 60-е годы какой-то шутник не выдержал и поместил в польском журнале короткое объявление: "Охотно вернусь в Сорренто".

Теперь для меня настало время встречи с детской мечтой. Известно, что занятие это опасное, ибо действительность с мечтой сравниться не может. Разочарование гарантировано.

Начнем хотя бы с того, что песня эта вовсе не любовная, и сочиняли ее не для романтического распевания под балконом.

История канцоны такая. В сентябре 1902 года премьер-министр Италии Джузеппе Занарделли, был в Сорренто с официальным визитом. Город находился в ужасном состоянии. Стихийно застроенные улицы не соединялись между собой, дома полуразрушены, не было почты, водопровода и, что особенно важно, канализации.

Два брата-патриота, музыкант Эрнест Куртис и его брат, художник и поэт Джамбатиста, буквально за несколько часов сочинили песню, разучили ее с музыкантами и исполнили высокому гостю.

Понятно, возлюбленным в этой песне премьер-министра Италии никто не называл, но страстный призыв вернуться в Сорренто и насладиться его красотой там, конечно, был.

Говорят, песня подействовала, и премьер выделил деньги на реконструкцию. Искусство, господа – это большая сила.

Отец и Горький

Знал я, что в Сорренто есть роскошная вилла "Иль Сорито" ("Улыбка"). На мемориальной табличке написано "Здесь с 1924 по 1933 год жил и работал великий писатель Союза Советских Социалистических Республик Максим Горький".

 

Вилла


Вилла "Иль Сорито": здесь жил и работал Горький


Табличка


Табличка это подтверждает


Места эти ему были знакомы, еще до революции, "Буревестником" которой он был, с гражданской женой актрисой Андреевой Горький провел семь лет (1906-1913) на острове Капри - кстати, хорошо видном в пяти километрах от берега. С возвращением Горького в СССР у нас связано семейное предание. Мой отец плавал тогда старшим помощником на пароходе "Жан Жорес", осенью 1932 года судно стояло в Неаполе. Срочной телеграммой капитана и отца вызвали в советское посольство.

"Мы приезжаем в Рим, — рассказывал отец, — а там торжества, идет парад во главе с Муссолини. Мы спрашиваем, по какому поводу. А нам отвечают: как, вы не знаете? Десятилетие фашизма!"

Советский посол Потемкин устроил морякам прием и объяснил, что надо доставить Алексея Максимовича Горького в СССР. Горькому уже предлагали плыть на пассажирском теплоходе первым классом, но он отказался и заявил, что "хочет быть с простым народом". Так и получилось, что выбор пал на "Жан Жорес".

Горькому отвели каюту капитана, а в каюте отца разместились сын Горького, Максим Пешков (умер в 1934 г.) и две его внучки, Марфа и Дарья. Были там и бывшая гувернантка, которая по настоянию Алексея Максимовича пошла учиться медицине и к тому моменту стала домашним врачом, а также личный секретарь Крючков, впоследствии расстрелянный.

 

Горький с командой


Горький с командой "Жан Жореса". Справа от Горького — капитан, следующий, в фуражке и белом кителе, — отец, ему 28 лет.


Советское правительство хотело принять Горького с высокими почестями, у Сталина были на него виды. Поначалу "Жан Жорес" должны были сопровождать эскадренные миноносцы Черноморского флота, но Горький от этого отказался.

В Одессе все подготовили к историческому моменту. Причал был оцеплен войсками НКВД, прямо к судну подогнали личный вагон Генриха Ягоды, наркома внутренних дел, для сопровождения семьи Горького в Москву. На причале рабочие делегации с заводов и фабрик со знаменами и транспарантами под звуки духового оркестра приветствовали возвращение на родину знаменитого земляка, задержавшегося в Италии.

Но вот смолкли трубы, отзвучали приветственные речи, слово дали Горькому. Тысячи лиц, устремленных на него, затаили дыхание. Какие слова произнесет автор знаменитого "Буревестника"?

"Ну что? — донеслось с трибуны. — Пришли пролетарского писателя послушать?" "Ур-р-р-ра-а! — прокатилось по причалу. "Шли бы вы лучше работать!" С этими словами классик со своим сопровождением пошел к вагону главы НКВД, трубы грянули туш.

Возвращение состоялось. Жить Горькому оставалось четыре года.

Любопытно, что в 1928 и 1929 годах Горький совершал поездки в СССР, но каждый раз возвращался в Италию. Жил по принципу "Вернись в Сорренто". В 1932-м этому принципу изменил.

Как это в песне Александра Городницкого "Не возвращайся, Горький, с Капри": Не упускай свою удачу, попав однажды за рубеж, не приглашай вождя на дачу, пирожные его не ешь".

Как по команде

Вид на СоррентоI

Вид на Сорренто и Неаполитанский залив


Мы поселились в гостинице "Вилла Мария" на Виа Капо, там дорога идет вверх, открываются виды. На отвоеванных у каменных скал площадках гостиницы стоят рядами.

Вид на Неаполитанский залив, остров Капри, Везувий, Помпею. Утром все туристы, как по команде, выходят на свои экскурсии, садятся в большие автобусы и сидят, выглядывая в окна. Узкая дорога превращается в многокилометровую пробку.

Говорят, москвичи методом адаптации привыкли к такому, научились сохранять спокойствие в неподвижном автомобиле. Я пробки переношу с трудом, предпочитаю двигаться, неважно в каком направлении.

Поэтому поехали не туда, куда надо, а куда можно. В противоположную сторону, подальше от достопримечательностей, на мыс Сорренто, куда туристов не возят. Понятно, почему. Там начинается реальная трудовая жизнь, промышленные пейзажи, разбитые дороги.

Прощай, Сорренто. Боюсь, в тебя я больше не вернусь.

Наш путь лежал в Бари, на другой стороне итальянского сапога.

 

Остия, Сева и Ренат


Здесь я купил первую машину, синий "жучок"


Для тех, кто отслеживает наше путешествие по карте, втыкая в нее флажки – признаюсь, я поторопился. Между Специей и Сорренто был еще Рим, точнее городок Остия на морском побережье.

Проехать мимо было невозможно. 40 лет прошло, а я помню это ощущение полета и восторга. Мы покинули Советский Союз унылым осенним ноябрьским утром 1975 года, через три недели оказались в солнечном Риме и сняли крохотную квартирку на окраине Остии, в так называемом "коммунистическом районе".

Я уехал из страны, не жалевшей денег на наглядную агитацию и пропаганду. Скажем, современному молодому человеку трудно объяснить по "бизнес-плану" - в чем практический смысл огромного кумачового транспаранта со словами "XXV съезд КПСС", установленного на специальных металлических мачтах с флагами, которые колыхались на ветру круглый год?

Это сооружение стояло возле нашего дома на питерском Проспекте Славы и невольно попало в кадр прощальной фотографии. Я - в усах и бакенбардах (профессиональное наследие "пОпса"), одет в переделанное отцовское кожаное пальто, доставшееся ему по американскому "ленд-лизу" еще с войны. Несмотря на мороз, общее уныние и сплошной железобетон вокруг, на лице играет, я бы сказал, нагловатая улыбка героя детской сказки "Колобок" - "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел...".

 

Сева нан Проспекте Славы, Ленинград


Прощальное фото: Проспект Славы, Ленинград


Теперь представьте мое потрясение. Я простился с зимой и социализмом, приехал в теплую Остию, на берег моря, в процветающий капитализм. Утром просыпаюсь от шума. Идет какой-то митинг, ораторы произносят страстные речи. Выглядываю в окно – а там все в красном кумаче, на транспарантах реют слова Partito Communista Italiana (Коммунистическая Партия Италии).

Надо здесь заметить, что наша улица Umberto Cagni (названная в чеcть итальянского полярного исследователя) была похожа скорее на захолустный Миргород XIX-го века, нежели на итальянский курорт второй половины XX-го. Мостовая и тротуары не замощены, ни деревьев, ни газонов. Ветер гоняет мелкий мусор, пыль столбом.

Мне рассказали, что строительная фирма возводила жилой квартал. Добротные кирпичные дома с лоджиями и балконами, на лестницах мрамор. Здания были готовы, но последнюю стадию – озеленение и асфальт – завершить не удалось. Местная беднота (возможно, под руководством партии) взяла распределение жилья в свои пролетарские руки. Тихо и организованно люди ночью заняли все квартиры, и к утру их было не выкурить никакими силами.

Власти, по-итальянски, только руками развели, но и денег на благоустройство не дали. В этих пыльных кварталах прошли, быть может, самые счастливые полтора года моей жизни.

 

Заметим, что тема кожаного пальто воплотилась у героя и в новой, заграничной жизни, хотя на более высоком уровне. (На Галочке – приталенный бархатный плащ зеленого цвета, очень ей к лицу.)

Ах, Остия! Здесь начиналась моя заграничная жизнь. Здесь я купил свою первую машину, синий Фольксваген -"жучок". Здесь, в прохладных рощах итальянских пиний, вынув из "жучка" сиденье, писал я учебник русского языка с картинками для римского центра Инъяза. Леса эти – древние, еще со времен Римской Империи. Дороги из огромных плоских валунов, памятник рабскому труду и отменной имперской организации, и сегодня – как новые.

Мимо этих лесов, мимо огромных костров, которые разжигали местные путаны, занимая чувственные позы на фоне бушующего пламени, по роскошной автостраде вечерами ездил я, тайком от семьи, в римский район Трастевере, где был плохонький кинотеатр Pasquino. Там шли фильмы на английском языке. Кинопроектор был один, показывали, как в сельском клубе, по частям. За показ фильма – два интервала, билеты – по итальянскому рублю (1 mille lire, тогда примерно один доллар ). У стоянки машин в старой стене было окошко, оттуда подавали тончайшую хрустящую пиццу (тоже за рубль).

Отсюда я ездил с другими эмигрантами на барахолку в Порто Портезе, так называемую "американо", торговать вывезенным из СССР скарбом. Здесь стал помогать американскому пастору Джоэлю доносить евангельское слово скучающим соотечественникам. Здесь меня Джоэль и крестил. Здесь же меня случайно нашел Алексей Леонидов и соблазнил сдать экзамен на Би-би-си.

И вот, 40 лет спустя, я снова в Остии. Теперь уж приехал барином, не на "жучке", пускающем синий дым, а на "мерседесе", пусть даже и не новом. Разместились в отеле "Бельведер", номер с балконом, видно море. С бьющимся сердцем пошел по знакомым местам.

 

Сева в ресторане


И вот мы здесь, 40 лет спустя


Старый центр Остии не изменился, но за прошедшие четыре десятилетия все свободные пространства у моря заполнились ресторанами, барами, какими-то павильончиками, раздевалками и строениями, назначение которых понять невозможно. Как говорил мой приятель – "караул, населяют!"

По набережной с шикарным названием Lungomare Paolo Toscanelli (астроном и картограф XIV века, периода Ренессанса) побрели пешком искать дом в "коммунистическом районе". Via Umberto Cagni, 21. Я посчитал, что надо пройти 11 кварталов, но все как-то сбилось, и заветную улицу нашли не сразу.

Из-за ограды выглянул небритый мужчина в майке. "Простите, сказал я, - мы ищем номер 21". "Нет тут никаких номеров, - ответил мне мужчина хриплым баритоном, - тут просто дома идут, один за другим". Это был поистине гоголевский ответ.

Я понял, что за это время ничего не изменилось, что этот мужчина был в годы моей эмиграции уличным мальчишкой, с родителями самочинно въехал в новостройку-недостройку, в этом же квартале вырос и номера домов для него, поэтому, просто не существуют.

Возможно, мужчина прав, в новейшие времена дома в этих местах, за ненадобностью, нумеровать быть может перестали. Однако были другие времена, когда на всякое строение водружали элегантную табличку из белого караррского мрамора, и это строение и эту табличку мы в конце концов, нашли.

Вот эта табличка, вот эти два окна моей итальянской эмиграции.

 

Дом номер 21


Дом номер 21


Окна эмиграции


.. и два окна


Назавтра решено было ехать в Рим. У меня есть стих рекордной краткости.

"Рим - неповторим".

 

Сева с семьёй


Только много лет спустя, разглядывая фотографии из Остии, я обнаружил на зернистой карточке судьбоносный номер

 

Встреча с моей эмигрантской квартиркой в Остии навеяла волны воспоминаний.

В жарком итальянском климате нет жилья без открытого пространства, без патио. У нас это была покрытая кафельной плиткой площадка 6х6 метров. Летним вечером можно здесь накрыть ужин, днем повесить на просушку белье.

В тот день мы с Ринатом, моим восьмилетним сыном, гоняли на патио "футболянку". В калитку вошел высокий господин с загорелым лицом, одетый в светлое драповое пальто. "Сева, - воскликнул он, - что ты тут делаешь?"

Господина звали Леонид Фейгин, мы не были знакомы, но знали друг друга в лицо. Старший брат Леонида, Фима Фейгин, был известен в Ленинграде как первый культурист, а сам Леонид, выпускник института Лесгафта, легкоатлет, мастер спорта по прыжкам в высоту, слыл заядлым джазовым энитузиастом и знал всех питерских джазменов, в том числе и меня.

Леонид приехал повидаться с мамой, также известной спортсменкой своего времени: на склоне лет она ехала в Америку, к старшему сыну. Мама жила в этом же доме, Леонид зашел к нам случайно.

Точнее, как показала жизнь, далеко не случайно. Он к тому времени уже работал на Би-би-си. Узнав о том, что у меня рабочий английский (в 1967 году я прошел полный курс гидов-переводчиков при Ленинградском Интуристе и даже полтора месяца работал), он принялся агитировать меня подавать заявление.

В нашей эмигрантской конторе ("Международный Комитет Спасения") я был зарегистрирован как штурман дальнего плавания (кому нужны саксофонисты?), и нас целили на Канаду, в город Эдмонтон.

Честно говоря, штурманы в Эдмонтоне тоже были не нужны. Кругом суша, до океана, что в одну, что в другую сторону - полторы тысячи километров. Есть, правда, река Саскачеван, так что в перспективе я мог бы стать шкипером на барже или капитаном речного трамвая.

А тут - такое. У меня были сомнения: "вражий голос" и так далее... Спасибо, Галочка надоумила, и я через несколько дней поехал в Рим сдавать тест. Надо было сделать перевод (делал без словаря), начитать текст в микрофон и что-нибудь написать (я накатал рецензию на фильм Поланского "Chinatown", который только посмотрел).

Через месяц приехал один из редакторов с Би-би-си на устное собеседование. После этого мои документы отправили "куда надо" на проверку. Не был, не состоял, не привлекался. Месяца через три заказной почтой пришла шикарная бумага - Рабочий Контракт.

Помню, я бросился к хозяину квартиры, механику по имени Пино (кличка Пино-колбасина), и с гордостью показал. Он долго вглядывался в заголовок и медленно прочитал: "Би-Би-Чи".

Как нам попасть на это "Би-би-чи"? Паспорта у нас отобрала советская власть, выдав выездную визу в один конец. Как беженцам без гражданства временные паспорта (так называемые Titolo Di Viaggio - буквально "Титул для путешествия") нам должна была выдать Италия.

С рабочим контрактом в руках я отправился в Рим, в полицейское управление под названием Questura. Мощные стены, литые ажурные решетки. Вековые традиции, непробиваемая итальянская бюрократия.

В большом зале сидело около сотни клерков. Мне попался молодой человек, который стал заполнять стандартную анкету. Спросив наш адрес (улица Умберто Каньи, 21), он воскликнул - "и я живу на Умберто Каньи, 21, только в другом городе!" Узнав, что сына зовут Ринат, он ткнул себя в грудь и сказал:"Я тоже Ренато!" На прощанье велел прийти на следующей неделе.

Эту сакраментальную фразу - 'settimana prossima' - я слышал потом много раз. Каждую неделю я ехал в римскую "Квестуру" как на работу, высиживал там очередь в четыре часа, выслушивал очередной вердикт (settimana prossima) - и ехал восвояси. Дома ждала Галочка, руки в боки. Выслушав мой жалкий лепет, она неизменно спрашивала: "А как же Славинский?" (Фима Славинский уехал на Би-би-си перед нами, всего за три месяца).

 

Сева у Квестуры


Спустя много лет - у той самой "Квестуры"


В полицейской очереди я коротал время испытанным способом. Еще в Союзе я разработал систему карманной книги. Заходя в общественный транспорт, я тут же доставал свое английское чтиво, и советская действительность уходила в литературный туман.

"Вы говорите по-английски!" - сказал поставленный голос с американским акцентом. Рядом со мной сидел молодй мужчина примерно моих лет - блондин приятной наружности. Разговорились. Джоэль, - так звали моего собеседника, - оказался баптистским пастором из Техаса и пришел за рабочим разрешением для семейной няни. Служба у него была странная - в кинокомиссии Ватикана.

Узнав, что я русский, он с жаром сообщил мне, что в его коллекции есть четыре научно-популярных фильма, дублированных на русский. "Давайте покажем их вашим эмигрантам", - предложил он.

Первый фильм я хорошо запомнил. Речь шла о строении эритроцита, красного кровяного тельца. Его функция - переносить кислород из легких ко всем клеткам организма, поэтому эритроцит должен иметь максимально возможную поверхность. Из математики такая форма известна - двойной тороид, вроде бублика без дырки. Когда эритроцит удалось рассмотреть в микроскоп, оказалось что он имеет именно такую форму.

После фильма Джоэль произнес проповедь о разумном устройстве Природы: "Мы видим в ней следы замысла, дизайна, - а если есть дизайн, то есть и Дизайнер".

На бесплатные фильмы и бесплатные Библии, которые Джоель раздавал щедрой рукой, народ потянулся, и скоро наша миссия работала в ежедневном режиме с коллективом в 11 человек. Джоэль дал мне целую гору книг, написанных учеными. Все науки непреложно доказывали одно: Дизайнер есть.

 

С пастором Джоэлем в баптистской церкви


С пастором Джоэлем в баптистской церкви


Тем временем шли недели и месяцы, в полицейском управлении мне повторяли одну и ту же фразу, Галочка (руки в боки) вопрошала "А как же Славинский?", и я чувствовал, что из этого круга выхода не будет, пока я не сделаю решительный шаг.

И вот, в один прекрасный солнечный день, Джоэль крестил меня в римской протестанской церкви, по полному обряду - в белом хитоне, с погружением под воду в специальной глубокой купели. Я чувствовал, как вокруг ангелы летают.

В положенную среду поехал в Рим, в Квестуру. Отсидел очередь и попал - вот ведь совпадение! - к тому клерку, у которого заполнял анкету больше года назад.

Он посмотрел на меня рыбьим глазом и сказал свое "settimana prossima", но потом взглянул еще раз. "Umberto Cangni Ventuno? - сказал он, - figlio Renato? Porca Madonna!", - воскликнул он (буквально "грязная мадонна", католическое ругательство), хлопнул себя ладонью по лбу и открыл нижний ящик стола.

Там лежала, одна-единственная папка с мои делом. Он написал на ней крупными буквами URGENTE (СРОЧНО). Наши паспорта были готовы через несколько дней, две недели спустя мы уехали в Лондон.

Было ясно, что не водить уж мне баржу по реке Саскачеван, не быть мне капитаном речного трамвая, но какое будущее меня ждало, я и представить не мог.

Потом уже, разглядывая фотографии из Остии я заметил на зернистой карточке номер своего жучка - 97-44-DJ.

Эти две буквы - DJ - и определили мою жизнь на последующие десятилетия..

 

Порта Портезе в Риме

Порта Портезе - не главная историческая достопримечательность Рима, но для эмигрантов из СССР это место значит много
 
Я благодарен судьбе за Рим. В Италии середины 70-х царила смесь порядка и анархии, капитализма и коммунизма, древности и новизны. Для человека из Советского Союза не было лучше страны для первых шагов в эмиграции.

В Риме я провел почти полтора года, полных бурных событий и приключений. Теперь, пересекая Апеннинский сапог по автострадам, я рвался в Рим всей душой. Вот она, ностальгия!

В голове я составил список мест. Во первых, это Piazza di Spagna - Площадь Испании, где я купил свой синий "Жучок" (Рядом с этим местом, на улице Виа Систина 126, жил Николай Васильевич Гоголь. В римском благолепии писал "Мертвые Души"). Второе место - район Трастевере и захудалый кинотеатр "Пасквино", где я смотрел англоязычные картины, и третье - Порта Портезе.

 

Мемориальная доска, посвященная Гоголю

Здесь жил Гоголь

В туристических справочниках насчитывают примерно 1100 римских достопримечательностей, в этом длинном списке Порта Портезе на 238 месте. Античные "Портовые ворота" соорудили при императоре Аврелиане, они служили выходом из городских стен к Тибру. Потом в XVII веке древние ворота снесли, папа римский Урбан VIII заказал новые.

Как бы ни были красивы эти ворота, на фоне архитектурного и скульптурного великолепия Рима на них никто бы особого внимания не обратил. Порта Портезе знаменито другим - своей международно известной барахолкой. Она зарождается стихийно на заре воскресенья и к обеду изчезает, оставляя только мусор.

Перед нашим отъездом из СССР по рукам ходили таможенные списки - что можно вывозить. Кроме официальных 90 долларов на человека, можно было взять с собой один фотоаппарат, увеличитель, сколько-то простыней и так далее. Лишние рубли все пытались выгодно пристроить, но как? Вопрос о том, "что надо везти", был очень акутальным.

Наша прошлая жизнь уместилась в 11 фибровых чемоданах. Весь этот скарб был практически бесполезным. Спасибо приятели-эмигранты надоумили.

Часа в три ночи, еще в кромешной тьме, к нашей квартире подкатил микроавтобус. Шестеро эмигрантов (бензин вскладчину) ехали на рынок Порта Портезе, прозванный в народе "американо". Приехали туда в половину пятого. На городских пустырях горели костры, старьевщики грелись в предрассветном холодке.

Приданое родины

Табличка

Вообразить, что благополучный итальянец поднимется в воскресенье ни свет ни заря, чтобы ходить среди руин, я никак не мог...

Русские эмигранты оккупировали тогда еще не застроенную улицу Виа Ипполито Ньево. Надо было найти место, обустроить торговую точку. Примерно в половину шестого воздух сотрясли звуки, издавать которые могут только итальянки, вся жизнь которых прошла на улице. Allora ragazzi! (А ну ка, ребята!)

Жительница местной лачуги Мима, бывшая путана, работала арендатором торгового обрудования - деревянных ящиков из-под овощей. Мима (рост 1 метр 50 см), носила их на голове (волосы в папильотках) и громогласным контральто предлагала в аренду по 1 милле лире (примерно по доллару).

В нашей коммерческой ячейке было трое ленинградцев. Зубной техник Миша, инженер-конструктор подводных лодок и я. Вокруг запустение, горы строительного мусора, кучи железа. Товар, приданое родины, художественно разложенный на ящиках от Мимы, ждал клиента. Вообразить, что благополучный итальянец поднимется в воскресенье ни свет ни заря, чтобы ходить среди руин, я никак не мог.

Тем не менее, как только солнце встало, клиент пошел. Первыми появлялись профессионалы, владельцы маленьких гостиниц, "пансионов", которые по дешевке скупали советские простыни из натурального хлопка и льна. За ними тянулись фотолюбители, которые шли за "Зенитами". Отечественная зеркалка была сделана на славу. Корпус фрезерован из цельного куска бронзы, им хоть гвозди забивай. По примерным подсчетам, эмигранты в те годы продали на "американо" 150 тысяч "Зенитов".

Клизмы из Одессы

Современный Порта Портезе

Сейчас на рынке Порта Портезе продают и традиционный контрафакт

Наша тройка питерских полуинтеллигентов на этом блошином рынке испытывала душевные муки. Никто из нас отродясь ничем не торговал. В 10.30 утра на соседней улице открывался бар. Один из нас шел и покупал бутылку водки. Трое непьющих осушали ее под палящими лучами итальянского солнца и жизнь как-то сразу гармонично соединялась с торговлей. Общались жестами.

Если соединить три перста на обеих руках, повернуть их ладонями вверх и покачать по вертикали, то в вопросительном контексте это будет означать "сколько стоит?" На объявленную цену клиент говорил "Бу!" и делал тот же жест, только сильнее. То есть, дорого. "Бу!" отвечал я, тряся двумя треперстиями, как бы говоря - "не хочешь, не бери!"

У особо удачливых был ходовой товар - икра или невесть как провезенные иконы. Стандартный эмигрантский набор, а у всех он был одинаковым (собирали по единым спискам), большого энтузиазма у покупателя не вызывал. Остро стояла проблема ликвидности - как бы ликвидировать все побыстрее. Новые коммерческие идеи облетали рынок со скоростью света.

Один гражданин из Одессы в последний момент перед отъездом, не зная, чего бы такого еще купить, зашел в аптеку и приобрел несколько клизм. На "американо" эти клизмы в первый же день у него купили. "Идиоты!" - говорил нам этот гражданин из Одессы, - "они же не знают, что сюда надо везти! Скоро приезжает мой друг Зяма, я ему сообщу, чтобы он затоварился как надо!"

Неожиданный успех советских клизм поверг нас в изумление. Мы, по возможности, подняли этот деликатный вопрос со знакомыми итальянцами. Оказалось, в Италии есть традиция приема некоторых лекарств в виде водного раствора через анальное отверстие. Толстый кишечник опутан густой сетью венозных сосудов, которые быстро разносят медикамент по организму.

Гражданин из Одессы получил документы и отбыл в Америку. Вскоре мы встречали в наших торговых рядах Зяму, он появился с гигантским чемоданом. На лице Зямы играла горделивая улыбка, глаза выражали некое тайное знание, недоступное другим.

И вот, на Зямином прилавке, рассортированные по типу и размеру были разложены клизмы. Большие и маленькие, совсем маленькие, для младенцев. Профессиональные кружки Эсмарха со стеклянным резервуаром (их Зяма доставал, видимо, через больницы), грелки со шлангами, наконечники разной формы и длины. Иные были столь причудливы на вид, что я только диву давался - куда такое применять?

В первое воскресенье Зяма ничего не продал. "Ерунда!" - сказал он, -"просто погода была плохая, интеллигенты сидели по домам!" На следующей неделе результат был тоже нулевой. Это же повторилось и в каждое последующее воскресенье. Из огромного чемодана советских клизм не продалась ни одна.

В последний день, упаковывая продукцию отечественной фармакологии, Зяма с мрачным лицом сказал нам: "Встречу Гришу в Америке, все эти клизмы ему в одно место вставлю!"

Нынче, 40 лет спустя, на Виа Ипполито Ньево нет пустырей, на их месте красуются дома, но барахолка попрежнему рождается в воскресенье на заре, исчезая к обеду. Думаю, так будет всегда, пока стоит Рим и не перевелось барахло.

 

Штукатуры


Какой бы передовой ни была техника строительства, последние штрихи обязательно наводит мастер штукатурки


Невозможно быть в Италии и не воображать себя героем киноленты...

Пропавший штукатур

Зовут соседа Семен, Сема. По пятой графе в паспорте - еврей, по профессии - штукатур. Крепкий мужчина лет 50-ти. Жена, Галина Ивановна, русская, пионерка 30-х, комсомолка 40-х, женщина добрая, чувствительная, очень напуганная жизнью. Подозреваю, что за рубеж поехала только из-за мужа.

Галина Ивановна пришла к нам вечером, вся в тревоге. Сема уехал с какими-то итальянцами в черных кожаных куртках и вот, не вернулся. Мы утешили ее, как могли, сказали, что назавтра все будет хорошо.

Назавтра стало только хуже. Галина Ивановна весь вечер обильно плакала, утирая слезы скомканным платочком, причитая: "Где же ты, Семочка!". На третий пришла с утра. Мы устроили на кухне военный совет, составили план действий.

Я, как человек на колесах, владеющий к тому же тремя сотнями итальянских слов, взял на себя полицию и больницы.

Итальянская полиция бывает двух видов, Polizia Stradale - Дорожная полиция, вроде ГИБДД, она ездит на небесно-голубых машинах и мотоциклах, в основном БМВ, и не вооружена. Пропавших людей она не ищет.

 

Итальянские карабинеры


Итальянские жандармы Carabinieri при полном параде


Другая полиция - Carabinieri, жандармерия, ездит на мощных темно-синих Alfa Romeo, имеет на вооружении пистолеты Beretta 92, автоматы Beretta AR 70/90, ручные пулеметы FN Minimi. Конечно, в годы моей юности советские милиционеры тоже ходили с кобурой, но в ней обычно лежали бутерброды. А тут - такой арсенал.

"Видимо, все это неспроста", - подумал я, приехав в местный участок. Из дверей участка выбегали красавцы-мужчины с белыми кожаными лентами через плечо, быстро садились в машины с надписью Carabinieri и с ревом исчезали, оставляя за собой запах паленой резины.

Дежурный офицер терпеливо выслушал мою сбивчивую речь, но заполнять протокол не стал. "Подождем еще неделю, - сказал он, - быть может, ваш друг в гостях у какой-нибудь дамы". Эту теорию следствия я, понятно, не мог передать Галине Ивановне, и без того убитой горем.

На следующий день решил пойти по больницам, уехал пораньше, меня преследовала эта трагическая фигура немолодой женщины, вдруг оставшейся одинокой в незнакомой стране.

В Риме, в каком-то баре, достал телефонный справочник, в разделе "госпитали" насчитал более сотни названий. Удалось объехать только четыре больницы с отделом скорой помощи: Salvator Mundi Internationalе, Concordia, S. Giovanni Addolorata и Santo Spirito.

Семы не было нигде.

Листовки и страшные догадки

Я вернулся домой в Остию поздно вечером. Галина Ивановна уже не плакала, а сидела неподвижно, глядя в одну точку пустыми глазами. Я попросил у нее фотографию Семена и назавтра поехал в центр изучения иностранных языков, для которого я писал русский учебник с картинками. Там был цветной факс, вещь для 1976 года весьма редкая. Начальство выслушало мой рассказ и разрешило напечатать 50 листовок.

Эти листовки с изображением пропавшего без вести и описанием его личности я потом расклеивал по окрестным поселкам и городкам.

Тем временем Галина Ивановна, наслушавшись рассказов о зверствах итальянской мафии, уже смирилась со своей судьбой и мысленно похоронила мужа. Где он погиб, и как? Почему его убили? Где он похоронен? Следующие дня два прошли в беспрерывном обсуждении.

По вечерам в Остии, на местной почте, во дворе которой была круглая площадка с фонтаном посередине, собиралась эмигрантская толпа. Здесь сдавали и снимали квартиры, обменивались новостями, подыскивали нужного специалиста, скажем, автомеханика или штукатура. Я не исключал, что и Семен здесь мог искать себе работу, поэтому ходил и расспрашивал, искал ниточки, концы.

Штукатур - это, быть может, самая международная профессия, она наглядной легкостью преодолевает самые сложные языковые и культурные барьеры. Какой бы передовой ни была техника строительства, последние штрихи обязательно наводит мастер штукатурки.

Работа тяжелая, грязная, требующая навыка и физической силы. Синьоры, желающие есть? То-то.

Вот и взяли Семена какие то неизвестные, за бесценок. Убить, быть может, не убили, но посадили под замок, заставили работать за кормежку. Сидит Семен в каком-нибудь мафиозном подвале и не выйдет оттуда никогда. Продадут его в рабство в Калабрию или на Сицилию. Ищи-свищи. Страшная судьба, хуже смерти.

Все эти страхи с уверенностью мне рассказывали на почте у фонтана бывшие жители Конотопа, Черновиц и Бобруйска. Сами они итальянской мафии, конечно, не видели, но знают точно. "Твоему Семе - крышка, без вариантов, - говорили они мне, - а жена? Ну что, жена?" И пожимали плечами.

Сувенир для семейного архива

Мы старались не оставлять бедную Галину Ивановну наедине с ее мыслями, утешали, говоря, что без пособия за пропавшего мужа она не останется, что в Америке много русских, что она совсем не старая еще женщина, что жизнь продолжается и так далее.

День за днем мы вели такие беседы, от них Галина Ивановна как-то светлела лицом. Действительно, а что ей оставалось делать?

Помню, было воскресенье, солнце. Галина Ивановна ворвалась в нашу квартиру. Руки и ноги у нее непроизвольно дергались, как у младенца. Лицо перекосила гримаса, губы тряслись. Срывающимся трагическим голосом, обращаясь ко мне, она прокричала "Сема! Сема! СЕВА ВЕРНУЛСЯ!!!"

Вслед за нею, слегка смущаясь, вошел и сам Сема. Изо всех сил стараясь быть сдержанным, я рассказал ему, что мы пережили за эти дни.

Штукатур был скуп на слова, как настоящий мужчина. "Та! - сказал он неопределенно, - я ж работал!"

Я молча протянул ему несколько оставшихся листовок с его портретом, над которым крупными буквами было написано:

RICERCATO! (РАЗЫСКИВАЕТСЯ)

Так, небольшой сувенир для семейного архива, память об Италии.

А 20 лет спустя появились мобильные телефоны.

 

Сева в Риме


Рим, 40 лет спустя: 240 сердечных ударов в минуту моя голова не забыла

 

Солнечное утро 4 октября, Остия, курортный городок под Римом. Синоптик на мобильном телефоне обещает жару, 27 градусов. Впрочем, и в Москве не холодно, плюс 15.

С балконной веранды вижу наш старый "мерседес", машу ему рукой – отдохни дружок! На машине ехать в Рим для меня – почти самоубийство. Условный рефлекс, привитый 40 лет назад.

Вообразите – мы только приехали из Советского Союза, где о машине я и мечтать не мог: "Жигули" стоили 43 месячных зарплаты, за "Волгу" надо было отдать 67 получек. Это, соответственно, копить три с половиной и пять с половиной лет. Если не есть, не пить, за квартиру не платить, в кино-театр не ходить.

В Риме недели через три после приезда я купил себе подержанный "жучок" - "фольксваген". Покупал не сам, помог знакомый, он же пригнал машину в Остию и поставил под нашим окном. Была суббота. Спал плохо, ждал, когда за окном начнет светать.

Часов в пять утра я тихо поднялся, бесшумно оделся и на цыпочках вышел на улицу. Если бы Галочка окликнула, оправдание было готово – я еду в Рим на рынок за дешевыми цыплятами.

240 ударов в минуту

Шоферский стаж к тому моменту у меня был - шесть часов вождения с инструктором, на права сдал в Питере по схеме "150 р. с гарантией". Правила движения знал хорошо, но – теоретически. Добавим, что новый водитель также не имел страховки и в случае чего нажил бы большие неприятности.

Выехал на автостраду. Поначалу машин было немного. На подъезде к Риму рассвело и вокруг меня стали шастать (другого слова подобрать не могу) нетерпеливые итальянские "autista". По-итальянски это – "шофер", но также - "страдающий от аутизма". Скорее всего, здесь языковое совпадение.

Во всяком случае, на меня "аутистам" было глубоко наплевать. Они подрезали, бибикали, обгоняли. Я судорожно вертел головой, пытаясь понять, куда ехать. Навигаторов тогда еще не изобрели, карта Рима лежала на соседнем сиденье, но посмотреть на ее не удавалось.

Сердце колотилось как бешеное. Вспомнил прочитанную где-то статью о признаках прединфарктного состояния. Стало страшно. Остановился, замерил пульс. Насчитал 240 ударов в минуту.

Кончилось все благополучно, я доехал до рынка и победно вернулся домой с дешевыми цыплятами. Эта поездка стала моим боевым крещением на долгом пути европейского автолюбителя.

Однако те 240 сердечных ударов в минуту моя голова не забыла и теперь подсказывала, что в Рим лучше бы ехать на электричке.

Осторожно, история

Колонна Траяна


Колонна Траяна. История в Риме ждет вашего внимания


От Лидо-ди-Остия Центро до Порта Сан-Паоло в Риме – 25 километров, 9 остановок, там пересадка на поезд (4 км) до вокзала Термини в самом центре города.

Выйдя из вокзала, повернули налево и пошли по улице Виа Джоберти к знаменитому собору Санта-Мария-Маджоре. Его начал строить Папа Сикст III в 431 году после скандального Эфесского Собора, признавшего Пресвятую Деву Марию Богоматерью.

Вообще, в Риме с историей надо быть осторожным. Она вокруг вас, ждет вашего внимания, и за прошедшие тысячелетия этого исторического наследия накопилось столько, что воспринимать его надо малыми дозами. Изучить же весь Рим, по-моему, невозможно. Думаю, одной жизни не хватит.

Объекты старины как будто воздействуют на психику. Во всяком случае, в музее у меня через два часа начинает болеть голова, а от туристической прогулки, особенно по жаре, тянет в животе, наступает слабость.

К этому времени мы добрели до "Алтаря Отечества" (Altare della Patria), беломраморного памятника, в котором (если позволите самоцитату) есть все, кроме чувства меры.

Перед "Алтарем" - площадь, Пьяцца Венеция. Машины, автобусы и конные повозки вливаются в нее с пяти сторон, идут по кругу. Схема сложная. Транспортным потоком командуют два регулировщика на постаментах. Белый шлем и краги, белая портупея, виртуозное владение жезлом. Любоваться можно бесконечно.

Я вспомнил, как 40 лет назад, во время ужасной транспортной пробки, к регулировщику протиснулся ржавенький "Cinquecento", "Фиат 500" (прообраз советского "Запорожца"). Слаломным маневром он обогнул возникший затор, дал газу и скрылся за перекрестком.

Шикарный полицейский, похожий на киноактера Альберто Сорди, остановил транспорт властным движением руки, не торопясь снял белые краги, взял жезл подмышку и театрально похлопал исчезнувшему нахалу. Такое может быть только в Италии.

Мы перекусили в кафе на углу улицы Виа дель Корсо. Живот ненадолго отпустил, но потом заныл опять. Со своим животом у меня старые счеты. Он начал болеть осенью 1962 года после того, как в военно-морском госпитале Североморска меня лечили от пустячной, но упрямой болезни.

Кофе крепчайший, выпили с удовольствием...

Алтарь Отечества


Алтарь Отечества: есть все, кроме чувства меры


Советский подводный флот тогда патрулировал все мировые океаны в так называемых "автономных походах", другими словами, подлодки вообще не всплывали, проводя под водой до полутора месяцев.

Страна ценила их героический труд. В госпитале давали антибиотики, сильнее которых не было в мире. Во всяком случае, после их приема у меня в животе никаких микробов не осталось. Он так и болит, вот уже 53 года.

За это время много было сделано эмпирических наблюдений. Например, в Питере в таких случаях мне помогал кофе-гляссе. Холодный черный кофе с шариком мороженого. В римской жаре, в потоке машин и людей, болеть стало не на шутку, и мы решили найти кафе или бар где подают мое лекарство.

В баре объяснили, как могли. Нам подали две крохотные чашечки холодного кофе с плавающими льдинками. Нет, не то. Нам надо кофе-гляссе, чтобы был полный стакан. И мороженое туда. Бармен посмотрел на нас с большим сомнением, но уступил, поскольку клиент всегда прав.

Вкус получился ядреный, кофе крепчайший, выпили с удовольствием. Вышли на улицу, но через два квартала оба почувствовали – что-то не то. У Лелика сердцебиение началось почти сразу, у меня – чуть позже. Мы собирались ехать на метро, но там не хватало воздуха.

Сердце колотилось так, что пришлось зайти в первый попавшийся дорогой отель, сесть за столик и попросить у официанта бутылку воды. "Signora non sta bene" - "Даме нехорошо", - сказал я, давая понять, что принести надо немедленно.

 

Сева


У церкви, где крестился


Чтобы отвлечь Лелика от панических мыслей, я рассказал, как однажды в каком-то мрачном промышленном и задымленном городе, кажется в Кривом Роге, мы обнаружили в местном гастрономе советский растворимый кофе. Это была в те времена большая редкость, дефицит.

Наш барабанщик, Эдик накупил себе полную сетчатую авоську, которая свисала до самой земли, как трал в рыбную путину. Навстречу шли две молодые криворожки. "Девушки, пойдемте к нам в номера, — мрачно произнес Эдик из-под нахлобученной шляпы, шаркая суконными ботами. — Мы будем пить кофе смертной чашей!"

На этой кофейной "смертной чаше" и закончился для нас Рим.

 

(Окончание следует)

 
Свернуть