5 декабря 2019  17:06 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 45 


Новые имена



Евгений Чепурных

 

ЧЕПУРНЫХ Евгений Петрович родился в 1954 году в городе Чапаевск Куйбышевской (ныне Самарской) области. Работал слесарем, грузчиком, составителем поездов, литсотрудником в многотиражной газете. Учился в Куйбышевском государственном университете, в Литературном институте имени А.М. Горького. Автор поэтических книг: «Письма» (1980), «Свет из окна» (1982), «След на траве» (1986), «На расстоянии руки» (1988), «Картонное копьё» (1992), «Маятник» (2003), «Новые стихи» (2006), «Перелётное счастье» (2009). Лауреат премии имени Ивана Дмитриева. Живёт в Самаре.


* * *

...А в этом городе так много – 
Автомобилей и собак.
Но нету Бога,
Нету Бога,
И потому здесь мрачно так.

Железный блеск Дворца и Рынка.
А посреди пустых дорог –
Рыдает глупая травинка
За всех одна.
Ей нужен Бог.

И я её люблю, как чудо,
Дитя моё, всё ничего.
Пошли,
Пошли,
Пошли отсюда.
Они привыкли без Него.

* * *

– Что на Руси? Не таи!
– Господи, вьюга и вьюга.
– Как же там овцы Мои?
– Господи, режут друг друга.

Вьюга и ночи, и дни.
След от могилы к могиле.
То ль осерчали они,
То ли с ума посходили.

Лютый, садись на коня.
Добрый – в слезах умывайся.
– Что ж они? Верят в Меня?
– Господи!
Не сомневайся.

* * *

Снег выпадет
И не растает.
И не прервётся тишина.
Кто первый след на нём оставит?
Война.

Она войдёт, скрипя ремнями:
– Ну что? Пошли?
И снайпер ляжет между пнями.
– Палить?
– Пали.

Огнём расколота колонна,
Но остальные – напролом.
В снегу
Застынет цепь ОМОНа
Перед Кремлём.

Взлетают в воздух мавзолеи,
И опадают купола.
Вон – по заснеженной аллее –
Война прошла.

Война прошла по волнам снега,
Уткнувшись мордой в свой предел.
И взял Господь Россию в небо.
И – пожалел
Своя измученныя овцы...

– А кто там ходит в этот час?
– Там только добрые литовцы.
Им хорошо теперь без нас.

* * *

...Наступят годы зрелые,
Проступят мысли ясные,
Лишь не забыли б белые,
За что их били красные.

Красивые и сытые,
В шезлонгах и авто,
Уже однажды битые,
Как будто ни за что...

Как это по Конфуцию?
Родную вашу мать,
Мать вашу,
Революцию –
Не надо забывать!

* * *

В могиле неизвестного поэта,
В которую мы ляжем без имён,
Мерцают рядом свечка и комета,
Сроднившиеся после похорон.

Мы не прошли в анналы и в журналы.
Живя в тени, мы не отвергли тень.
Мы ляжем здесь –
Одни провинциалы
Из русских городов и деревень.

Смеясь, плутаем вдоль путей-дорожек
И крошим хлеб печали и страстей.
И, как ни странно,
Этих малых крошек
Хватает на прокорм России всей.

БАШНЯ

Прямо не жизнь, а балет на карнизе.
Чу́дно и страшно.
В тёплой Италии, в городе Пизе
Падает башня.

Падает башня с мольбой и тоскою
В каменном взоре.
Это же надо – несчастье какое,
Горе, так горе!

Ночью проснусь сиротою казанской
И цепенею:
– Мать её за ногу, как там пизанцы
С башней своею?

Не предлагайте мне
Славы и лести,
Места в круизе.
Только бы башня стояла на месте
В городе Пизе.

Только бы пьяную башню спасли
Божья любовь и участье.
Мне, сыну стонущей Русской земли,
Этого – хватит для счастья.

НОВЫЙ ГОД 2001

Осушив одним махом,
Закусив наугад –
Рядом с мусорным баком
Это полный отпад.

Обнялись бескорыстно
На задворках кафе
Мальчик в форме пятнистой
И старик в галифе.

Молча двинули к рынку,
Словно к центру земли.
Так вот дружно, в обнимку,
В новый век и вошли.

Словно в яму из ямы,
Где кресты да кресты,
Где ни папы, ни мамы,
Только ночь да менты.

В Новый – жирный, как боров.
Жалкий, как недород.
В этот новый, который
Их обоих сожрёт,
Не взгрустнув, не оплакав,
Не узнав никого.

Возле мусорных баков,
Вероятней всего.

* * *

И кружилась птичка Божья,
И кидал ей крошки в снег
Незаевшийся прохожий,
Тоже Божий человек.

У него очки, как окна,
За которыми тепло.
У него нога промокла
И на сердце тяжело.

И, кусая от кусочка,
Птичка думала: Бог весть.
Может, маленькая дочка
У него в деревне есть.

И живёт она, как птичка,
И не знает ничего.
Вьётся по ветру косичка
Дочки маленькой его.

Потому он птичек кормит
И кидает крошки в снег.
– Плачешь?
– Плачу.
– Помнишь?
– Помню.
– Помни, Божий человек.

* * *

– Давайте мириться, – сказала змея
И вытерла слёзы.
Ликует и плачет старушка Земля
И нюхает розы.
И думает: – Вот они, дети мои,
Как любят друг друга!
Согрело их мудрое слово змеи.
Спасибо, змеюга.

А ветер поёт, как Орфей и Баян,
Ветвей не ломая.
По жёлтым полотнам плывёт караван,
Той песне внимая.
– О, мы не погибнем в походе, друзья,
Не надо молиться!
По радио утром сказала змея:
«Давайте мириться».

От снежной земли до песчаной земли,
До крайней границы
Весёлые праздники дружно взошли,
Как стебли пшеницы.
Салюты в столице, гармошки в селе!
Ах, друг мой,
Гляди же,
Как ласточки-птицы слетают к земле
Всё ниже и ниже...

* * *

Грусть, конечно, не искусство.
Кто в ней понимает?
Мухам не бывает грустно,
Лошадям – бывает.

Лошадям бывает очень,
Даже очень-очень.
Да и мне бывает очень
Тоже, между прочим.

Да ещё одной мадаме
С синими глазами
Грустно днями, месяцами
И –
вот-вот –
годами.

* * *

Когда человек разлетается в клочья,
Кричит и волнуется племя сорочье,
Кричит и волнуется племя воронье:
«Убили, убили опять!»
Волнуются птички: «Да что ж это в мире?
Ведь мы же в Европе – не где-то в Заире!»
И так, описавши кружочка четыре,
Спускаются вниз пировать.

И медленно, медленно тянется снизу
Душа, облачённая в смутную ризу,
Душа, не привыкшая к тяжести ветра,
Скрывая смущенье своё.
И машет руками – нет-нет! – не руками.
И смотрит глазами – нет-нет! – не глазами.
И плачет слезами – нет-нет! – не слезами.
И видят слепые её. 

* * *

В саду сиреневый дымок,
В кармане горсть конфет,
А на дворе замок... замок – 
Хозяйки дома нет.

А где она и рядом кто?
И собачонка вслед
Ехидно лает: мол, ну что,
Прошляпил ты, поэт?

Она ушла не за водой
И не с тобой, а с тем.
А мне плевать, я молодой,
Я сам конфеты съем.

* * *

Ну вот и дожди подоспели большие,
В полях догорело жнивьё.
У этого дерева ветви чужие,
А сердце моё.

А сердце моё.
А листва облетела,
В земле обретая жильё.
Нельзя говорить: «Не моё это дело».
Ведь сердце моё.

Утихла над домом грачей перепалка.
И нынче, не знаю с чего,
Не знаю с чего –
Только дерево жалко
Сильней, чем себя самого.

Что делать, родные? Окончена жатва.
Дождёмся весёлого дня.
Что делать, родные?
Мне дерева жалко,
А дереву жалко меня.

* * *

Пока есть звёзды и цыгане,
Куст земляничный на поляне,
И дождь сквозь щели чердака,
И женщина с лицом синицы,
Которой нужно поклониться
Сквозь мрак и свет издалека.

Я существую, хоть и вою,
Я сто́ю дёшево, но сто́ю
И мысленно творю добро.
Не бью пороком по острогам,
Не сыплю злато по дорогам,
И всё же я стою пред Богом,
А не пред членами бюро.

Пока есть звёзды и цыгане,
Куст земляничный на поляне,
С травой расту, с дождём лечу.
А коли нечего лукавить,
Неужто бить меня и хаять?
Что, кошка, не умеешь лаять?
– Залаю.
Если захочу.

* * *

Кудрявое резвое чудо,
Смеясь, семенит по лучу.
– Как звать тебя, мальчик?
– Иуда.
– А хочешь малины?
– Хочу.

Ешь горстью, и смейся беспечно,
И щёки измажь, и чело.
– А денежку хочешь?
– Конечно.

Вот с этого всё и пошло.

* * *

Ночь. Прогулки по полю.
Разговор на крыльце.
Только глупости помню,
Только глупости все.

Ночь.
И слышно спросонок,
Что от тайных обид
Вся земля, как волчонок,
В лунный омут скулит.

Потихоньку.
Не споря
С тяжкой долей своей.
И не хватит нам горя,
Чтоб скулить вместе с ней.

БРОДЯГА

Он не врёт, неумытый кочевник,
На здоровье пеняя свое.
Говорит, собирался в деревню,
Да, видать, не дошёл до неё.

Не дойти до небесного града,
Не присесть царским гостем к столу.
Но для каждого русского зада
Место есть на бетонном полу,

Где хрустят перебитые кости
В спёртой сырости долгих ночей.
Где мы все – неумытые гости
Для суровых своих сторожей…

КАВКАЗСКИЙ ПИР 96 

Эта водка, что «русской» зовут, 
Видно, самая горькая в мире. 
Прокати нас на танке, Махмуд, 
У тебя в гараже их четыре. 

Мясо белой овцы на столе 
Аппетитною горкою тает. 
Всё равно в полупьяном Кремле 
Нас никто за людей не считает. 

Птица по небу пишет крылом, 
Белый день письменами усеян. 
Только, чур, не стрелять за столом, 
А не то и пожрать не успеем. 

Много ты пострелял на веку, 
Но и мы повидали немало. 
Ты скажи своему кунаку, 
Чтоб убрал свою руку с кинжала. 

Мы летим на двуглавом орле. 
Будто внове. Но это не внове. 
Прав писатель: «Россия во мгле». 
А заря не бывает без крови. 

АБОРТ

Старый аист вернулся пустой.
Замечтавшись о местности отчей.
Уронил он над глушью лесной
Несмышлёный горячий комочек.

Струйка ветра добычу взяла,
Понесла, как соломинку волны.
И небесный кузнец два крыла
Отковал под сверкание молний.

И тогда понесло, понесло
Вдаль с пылящею звёздной артелью,
И осталось далече село,
И избёнка с пустой колыбелью.

Где ты нынче, родное дитя?
Мать твоя у окна постарела.
А, бывало, плясала и пела
Босиком под гармошку дождя.

В неприступно-далёком краю
Пожалей.
И, как жизнь молодую,
Отыщи ей сестрёнку свою.
Положи в колыбельку пустую.

* * *

Твои рассыпанные зёрнышки
Дыханьем чистым сквозь дымы
Всходили вновь на самом донышке
Переполнявшей душу тьмы.

Скорбящее за человечество,
О, как ты терпишь каждый день,
Моё Небесное Отечество,
Свою поруганную тень?

СВЕЧИ

Проходим, каблуками не стуча.
А сельский храм без свечек невозможен.
А в сельском храме
Каждая свеча –
Она чуть-чуть на ангела похожа.

Их чистоту не разумеет мозг.
Но сердце зрит и тает понемножку.
И падает
С незримых крыльев воск
В заботливо подставленную плошку.

* * *

Пока меж нами длилась драма,
Там, за окном, все эти дни
Шёл снег устало и упрямо,
Как будто бы солдат с войны.

Снегирь ел крохи из кормушки,
Печной дымок струился ввысь.
Пора, пора, друзья-подружки,
Смотреть серьёзнее на жизнь.

И украшать полезным делом
Свой ясный и короткий век.
И землю чувствовать всем телом
Как этот к ней летящий снег.

* * *

Коснётся крылом в одночасье:
– Будь счастлив, душа-человек!
Летит перелётное счастье
И перья роняет на снег.

И пёстрые, как папуасы,
Они замерзают в пургу.
Подходят к ним снежные барсы
И нюхают их на снегу.

И щурятся ветру вдогонку,
Рычат на своих же щенят.
Понуро отходят в сторонку
И нервно хвостами стучат.

А тот, что остался за морем,
Душа-человек, может быть,
Поймал перелётное горе
Да так и остался с ним жить.

* * *

Что, казалось бы, в жизни случится,
Но вчера из вечерней зари
Вылетали огромные птицы,
Как крылатые фонари.

В голубую и душную темень
К моему подлетали окну.
И стояло песочное время,
Упираясь в песчинку одну.

Поделились таинственным светом…
И, почуявший с ними родство,
Стал я добрым теперь человеком.
Хоть и прежде-то был ничего.

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Птица плакала над рощицей,
Бабка охала во сне.
Ванька-встанька с хитрой рожицей
Улыбался на окне.

Улыбался тихо, ласково
И косил через бочок
Голубого цвета глазками
Ангелочек-дурачок.

Ночь. И на сырой завалинке
Сторожил добычу кот.
Ночь была такою маленькой,
Вот вздохни – и уплывёт.

Вспомню памятью мгновенною
Свет оконный на кустах.
Было всё обыкновенное
Прочно на своих местах.

Бабка охала и ахала,
Ночь светлела между тем.
Но зачем же птица плакала ?
Птица плакала зачем ?

* * *

На дворе дождишко редкий
Сыплет прямо на отца.
Он сидит на табуретке,
Чуть пообок от крыльца.

Он печален, как собака,
И седой, как Дед Мороз,
Он вот-вот готов заплакать,
Да, видать, стыдится слёз.

Рвусь отчаянно и смутно,
Безотчётно, как в бреду.
«Пропусти! – кричу кому-то, –
Дай-ка я к отцу пройду.

Видишь, там отец мой рóдный!
Одинок и изнурён.
Может, он сидит голодный,
Может, выпить хочет он».

Он пускает кольца дыма
Удивлённо в небосвод.
Ни страны своей родимой,
Ни меня не узнаёт.

Пропусти, страна родная,
Не толкай так больно в грудь.
Может, он меня узнает…
Может, вспомнит как-нибудь.

ВОСПОМИНАНИЕ О ЧЁРНОЙ ДЫРЕ

Дышит воздухом чистым и песни поёт
Мой воспитанный, умный, красивый народ.

Подметает дворы, собирает плоды,
Запускает мальков в голубые пруды.

Только лебеди тихо плывут по прудам, 
Только солнце скользит по тяжёлым плодам.

Но с далёкой поры, но с Проклятой горы
Дует ветер сквозь щели из Чёрной дыры.

И, дыханьем его потревожен чуть свет,
Просыпается старый и вредный поэт.

И опять начинает своё колдовство
Обречённая вредная муза его:

«Ни кола ни двора, ни двора ни кола.
Где Россия была, там трава поросла.
Мы возьмём по травинке на память себе,
Мы пройдём по тропинке к чужой городьбе.
Постучимся и крикнем: "Эгей, пособи!".
И чужие собаки сорвутся с цепи…».

Мой народ, старика дураком не считай.
У него в холодильнике рыба минтай
И от грусти надёжное средство.
Ну, а ежели мало тебе, погляди,
И авось разглядишь на тщедушной груди
Два значка за культурное шефство.

Не смолкает в ушах его шелест знамён.
Запугали, видать, командиры.
Слишком долгую очередь выстоял он 
За струною для собственной лиры.

И никак старика невозможно винить
Лишь за то, что с эпохой не спелся.
Слишком долго тебе его надо кормить,
Чтобы он, бедолага, наелся.

И, любя, сторожить его сон на заре,
Чтобы он, пробудившись порою,
Никогда бы не бегал к Проклятой горе
На свидание с Чёрной дырою.

* * *

Не ищи меня. Я здесь.
На снегу или в траве.
Я всё время где-то есть,
Словно козырь в рукаве.

Словно семечко в земле,
Словно впадина следа.
Словно капля на крыле
В дождь попавшего дрозда.

Где же ты, душа моя?
Вдалеке иль взаперти?
Ты дотронься: вот он я!
Размышляю: где же ты?

Мой измученный зверёк.
Обгоревшая тетрадь,
Видишь, как я занемог
И устал тебя искать.

С кровью яркой уголёк
Подкосил наверняка.
Я сжигал тебя, как мог,
Но – клянусь – не сжёг пока.

Грязно пальцами листал,
Грузно встав из-за стола.
Хорошо, что не продал,
Хоть, признаюсь, мысль была.

Успокойся и уймись.
Не исчерпан в сердце стыд.
Не казнит Господь за мысль.
Или всё-таки казнит?..

МЕРСЕДЕС

Мягких тапочек тёплая нега
Для измученных ног благодать.
Только жаль, что нельзя в них по снегу
До счастливой земли добежать.

Потому что в метельные ночи
Засыпает ту землю снежком.
Потому что туда, как ни хочешь,
А придётся идти босиком.

Через гулкие звёздные веси,
Через тень от Большого Креста.
А вон тот,
На своём мерседесе,
Вообще не доедет туда.

* * *

Как змея, соскользнув со ствола,
Оценив мою злую унылость,
Шелестящая осень вползла
Мне на плечи. И там поселилась.

Я не высох, не пал, не зачах,
Я хожу со змеей на плечах
И пускаю слова на распыл,
Как заштатный болтун, бестревожно.
Я не то чтоб тебя разлюбил,
Просто понял, что это возможно.

Просто понял, что нынче могу
Через золото видеть пургу.
(Непричёсанной глупой душе
Не положено умничать-думать).
Я не то чтобы умер уже,
Просто понял, что это — раз плюнуть.

Что во времени, пущенном вскачь,
Так бывает: пред тем как расстаться,
Обнимается с жертвой палач —
Больше не с кем ему обниматься.
Свернуть