25 июня 2019  11:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 45 


Поэты, участники турнира Пушкин в Британии 2011 г.



Михаил Юдовский



Михаил Борисович Юдовский родился 13 марта 1966 года в Киеве. Учился в художественно-промышленном техникуме и институте иностранных языков. С 1988 года - свободный художник. Выставлял свои работы в Украине, России, Европе и Америке. Писать начал относительно поздно - лет в семнадцать, сперва стихи, а затем и прозу. Первая книга, написанная в соавторстве с Михаилом Валигурой ("Приключения Торпа и Турпа"), вышла в 1992 в Киеве (издательство "Эссе"). В том же 1992 году переехал в Германию. Некоторые стихи были опубликованы в немецком русскоязычном журнале "Родная речь", а поэму "Попугай" напечатал американский еженедельник "Новое русское слово". В апреля 2009 года в Украине вышел сборник поэм и стихов. После этого поэзию и прозу автора публиковали в Украине, России, Германии, Англии, Финляндии, Израиле, Австралии и США. В 2009 году в Украине вышла книга «Поэмы и стихи», в 2013 году издательство АСТ (Москва) выпустило книгу прозы «Воздушный шарик со свинцовым грузом». 

 

 Стихи разных лет (1992-2009 гг.)

 

   * * *

  

   Мы будем, беснуясь, считать дни недели,

   Мы будем метаться в бреду на постели

   И рвать простыню и подушку на части,

   Как рвет ураган корабельные снасти.

   Мы будем бежать через луг без оглядки,

   Мы будем листы вырывать из тетрадки,

   На коих писались, шифрованы в числа,

   Заветные мысли, лишенные смысла.

   Мы руки подставим под заросли ливня,

   Который вонзит в них прозрачные бивни,

   И будем пытаться держаться друг друга

   В непрочных пределах порочного круга.

  

   * * *

 

   Ах, как бы от осени этой не спиться!

   Опущены жалюзи. Кто-то стучится

   Сквозь их частоколы рукой привидений,

   Невидимый кто-то и кто-то осенний.

   И кто-то осенний падает с неба,

   И кто-то осенний падает с крыши

   И бродит с кошелками, полными хлеба,

   Спускаясь в подвалы, где бегают мыши.

   А кто-то осенний рисует картины

   Нетрезвой рукою на вымокших стенах,

   И тихо растут кружева паутины

   На сомкнутых вместе стыдливых коленах.

   А кто-то осенний играет нам звонко,

   Стекаются реками улицы в площадь,

   Где мокнет на рельсах порожняя конка,

   А в небе летит распряженная лошадь.

  

  

   * * *

  

   И кончится всё, и начнется сначала,

   И вихрем подхватит людей у причала,

   И бросит в оранжево-жадное море,

   Которое залпом поглотит их вскоре.

   А тем, что остались случайно на суше,

   Обрушится ливнями небо на души,

   И будет над городом ветер, как прежде,

   Метаться в безумной и горькой надежде,

   Метаться в болезненном старстном порыве,

   Гвоздем ковыряя в засохшем нарыве,

   И выть в подворотнях, как стая собачья,

   С какой-то звериною радостью плача

   Над телом, которое в муках окрепло

   И стало внезапно лишь горсточкой пепла,

   Унылым похмельем отчаянной пьянки,

   Визгливою песней бульварной шарманки,

   Бессонницей, страшной, как вечная мука.

   И кто-то войдет этой ночью без звука

   В ту комнату, в то помещенье пустое,

   Где я наслаждаюсь своей пустотою,

   Убогостью собственых жалких желаний,

   Прорехой в кармане, блохой на аркане

   И жду, когда, ликом безумен и светел,

   Ворвется ко мне разгулявшийся ветер.

   И ветер влетит ко мне в бешенной пляске,

   И дождь мне нашепчет тревожные сказки,

   И кто-то вздохнет тяжело и устало,

   И кончится всё. И начнется сначала.

  

  

   * * *

  

   

   Сей город начинается на ять.

   В нем царствуют суровые законы.

   Повсюду протекают Рубиконы,

   И скульпторы торопятся ваять.

   Наследники, лишенные любви,

   Готовят преступление в аптеках,

   Монахи возят воду на калеках,

   A в рощах точат бритвы соловьи.

   О нем с опаской пишут буквари:

   Пример, для подражанья недостойный.

   Здесь стыд давно забыт, и люд разбойный

   Ворует в гастрономах сухари.

   Младенцы из груди сосут вино

   И палят в потолки из пистолетов.

   И дворники преследуют поэтов

   За то, что не умеют в домино.

  

  

   * * *

  

   Мы постучим в чужие двери,

   И нам откроют две сестры,

   И разожгут для нас костры,

   И возместят нам все потери,

   Что накопились по пути,

   И в их сияющем чертоге

   Нам будут сниться сны о Боге,

   И мы увидим впереди

   Двенадцать сказочных озер,

   В которых тихо отразится

   Луна, летящая, как птица,

   И снежные вершины гор,

   И звон мечей, и запах мглы,

   И век, промчавшийся стрелою,

   И ты, стоящий над скалою,

   И я, упавший со скалы.

  

  

   * * *

  

   А вы развейтесь, тучи,

   А вы рассыпьтесь, камни!

   А ты была везучей,

   Облизывая капли

   С губных веселых трещин,

   В которых плавал ветер,

   И ни с одной из женщин

   Я не бывал так светел,

   Как, извини, с тобою,

   С развратной белой челкой,

   С потресканой губою

   И музыкальной пчелкой,

   Которая жужжала

   В твоей округлой речи

   И ласково дрожала,

   Опутывая плечи

   Твои моей рукою.

   Теперь же нам осталась

   Обманчивость покоя,

   Ирония и жалость.

   Мы лгали то безбрежно,

   То попросту безбожно.

   Конечно, это грешно.

   Но все на свете ложно.

  

  

   * * *

   В мире зачатом с похмелья

   Никому не сдобровать.

   Принеси мне ожерелье

   В белоснежную кровать,

   Где под синим одеялом

   Я лежу в одном носке

   Со сверкающим бокалом

   В чуть трясущейся руке.

   Научи меня, Елена,

   В ноябре сходить с ума.

   На губах повисла пена,

   Как густая бахрома.

   Я сумею выть по-волчьи

   От оскомины простой,

   Только, знаешь, - нету мочи

   Жить во тьме полупустой.

   Посвети в мое окошко

   Стеариновой свечой -

   За окошком бродит кошка

   Под пожарной каланчой,

   Рыжий месяц жжет лениво

   Свой полуночный костер,

   В том костре сгорает ива,

   А под ивой бродит вор,

   А вокруг бежит дорога

   И пронзает города.

   Может быть, дорога к Богу.

   А, быть может, в никуда.

  

  

   * * *

   Ночь в сентябре. Полпервого. И тьма

   Шершавыми ладонями пантеры

   Пытается погладить по лицу

   Того полусошедшего с ума,

   Что эта и другие полумеры

   К печальному ведут полуконцу,

   То есть, меня. Точнее, то есть, нас.

   Мы желтоватым полусветом лампы

   Мрак превращаем в жалкий полумрак.

   А ночь течет по капле. Третий час.

   Вокруг полувампиры-полувампы.

   Реально ощутим один коньяк.

   Чернеющий за зеленью стекла,

   Он предстает внезапно золотистым,

   Когда струею падает в стакан.

   Струя блестит под лампой, как игла,

   Рука трясется шейком. Или твистом.

   Того гляди, плясать пойдет канкан,

   В отличие от ног. Те гладят пол,

   Слегка касаясь ступнями. Их голость

   Подчеркивает вновь, как ненужна

   Одежда тем, кто от рожденья гол.

   Коньяк ласкает ротовую полость,

   На блюдечке лимон и тишина.

   И до чего же странно пить, когда

   Совсем иное ночь в нас пробуждает,

   Лукаво изогнув хмельную бровь.

   И чуть краснея, но не от стыда,

   Все в той же полутьме нас поджидает

   До сей поры запретная любовь.

  

  

   * * *

   Уедем отсюда к черту,

   Во Тьму-Таракань, куда-то.

   Протянем к аэропорту

   Краснеющий луч заката.

   Отправимся в поднебесье,

   Торчащее в горле костью,

   И будем срывать созвездья,

   Висящие белой гроздью.

   Мы выдавим гроздь в бокалы

   И звездного хмелю выпьем.

   Завоем степным шакалом,

   Заплачем болотной выпью.

   Шатаясь межзвездной пьянью

   В космической тьме пантеры,

   Мы руки в нее протянем,

   Корявые, как антенны,

   Которые синий ветер

   Колышет камышной пляской.

   Наложим на солнце вето,

   Утешимся лунной сказкой.

   В ночи нас никто не тронет,

   Она нам дана от Бога.

   В ней скачут вдоль речки кони,

   Отведав луны и грога.

   На их пропотевших спинах

   Нам мчится легко и ясно.

   Так пишут стихом картины,

   Так пишут поэмы маслом.

   Никто ничего не скажет,

   Никто ни о чем не спросит.

   Лишь Бог елеем помажет,

   Когда нас на Землю сбросят,

   Обвяжет нам раны бинтом,

   Укроет тулупом ватным.

   И мы пойдем лабиринтом

   Меж жизнью и непонятным.

  

   * * *

  

   Мы будем странствовать, хмелея от любви,

   Сходя с ума, немея перед небом.

   Мы будем подставлять под дождь свои

   Ладони, нежно пахнущие хлебом.

   От нас печаль раздастся, вопреки

   Желанью приносить слепую радость.

   Мы жажду утолим на дне реки

   И ласковым движением руки

   Сожмем земли упругую покатость,

   И та от страсти пустит колоски

   Усатой головою в поднебесье,

   И музыкой наполнит нам виски -

   Смешеньем самой радостной тоски

   И самой безотрадной в мире песни.

   И эта смесь прозрачней, чем хрусталь,

   Незримей ночи, горше, чем миндаль,

   И ощутимее гвоздя в ладони.

   Но если нас и не было и нет,

   Откуда ж за спиною этот след,

   То золотистый, то кровавый след,

   Что тянется за нами, как погоня?

   Однажды он настигнет нас, и мы

   Замрем на месте статуей бескрылой.

   И, ощутив прикосновенье тьмы,

   Споем, понурив головы, псалмы

   Над собственной невырытой могилой.

  

  

   * * *

  

   Серебряной тоскою

   Налит вечерний воздух,

   Серебряной тоскою

   Горит в упавших звёздах

   Воспомананье птицы

   О перелётных гнёздах.

   Сомкни свои ресницы

   Серебряной тоскою.

   Твою дорогу к раю

   Я музыкой покрою.

   Ты слышишь - я играю

   Серебрянной тоскою.

   Из чёрного колодца

   Луна вдруг улыбнётся,

   Помашет нам рукою

   И свет её прольётся,

   На нас с тобой прольётся

   Серебряной тоскою.

   Я сны твои согрею

   Ладонью и щекою.

   Не плачь, я всё сумею

   Серебряной тоскою.

   Не бойся этой ночи -

   Мы жизнь и смерть отсрочим

   И собственные клочья

   Развеем в многоточья.

   Усни, звеня бокалом,

   И я тебя укрою

   Нежнейшим одеялом,

   Серебряной тоскою.

  

  

   * * *

   Как весело замертво падать,

   Услышав тишайший шорох.

   Вино превратится в радость,

   Любовь превратится в порох,

   Который взорвет нам сердце

   Подобно слепой комете.

   Скажи мне, куда нам деться

   На этом несчастном свете?

   Вина ль откупорить флейту

   И музыку лить в стаканы,

   Иль попросту кануть в Лету -

   Случайно, бездумно, спьяну?

   А, может, отбросить шторы

   И настежь раскрыть оконце,

   И вперить хмельные взоры

   В глазное яблоко солнца,

   И пить этот свет и мякоть

   До бешенства, до кончины,

   И, выпив до дна заплакать -

   Без боли и без причины.

  

  

   * * *

   На взбесившейся постели

   Я не сплю вторую ночь.

   Я на адской карусели

   Уношусь отсюда прочь.

   Кто тут - змеи или черти,

   Или просто дребедень,

   Или алкогольной смерти

   Подползающая тень?

   Здесь царят миры другие,

   И, щелчку подставив лоб,

   Литургию летаргии

   Вдохновенно служит поп.

   Опустив хмельные веки,

   Прославляет он в веках

   Наши водочные реки

   В огуречных берегах.

   Безъязычные пророки,

   Серафимы-фраера...

   Вылетают, пенясь, строки

   Из-под пьяного пера.

   То сознаньем крыльев гордый,

   То беспомощный до слез

   Конь-Пегас зарылся мордой

   В поэтический овес.

   На него уселась криво,

   Раня буквами бока,

   От похмельного курсива

   Окосевшая строка.

   И склонилась к изголовью,

   Чтоб, ударясь о стакан,

   Заклевать себя до крови,

   Как блаженый пеликан.

  

  

   * * *

   Не хочу быть ни мякишем хлебным,

   Ни Граалем в руке пилигрима.

   То, что было когда-то волшебным,

   Нынче стало до слез объяснимо.

   Как легко обмануться ночлегом!

   И стоят в заблужденьи усталом

   Две корзинки, наполнены снегом,

   Под рябиновым деревом алым.

   Ну так станем кровавым подтеком

   На сияющей ангельской ризе

   Или воином грозным, жестоким

   На крошащемся греческом фризе.

   Лестно тешиться славой героя,

   Мнить титаном себя и колоссом

   И грозить мускулистой рукою,

   Не смутясь отвалившимся носом.

  

  

   * * *

   Серебристую глыбу тумана

   Нарезают, как торт, голоса.

   В закрутившийся сумрак шантана

   Сквозь витрину ползут небеса.

   Свет течет по косому пробору,

   Лампы цедят по капле слова:

   "Коньяку... Нет, не надо ликеру -

   От него заболит голова".

   С пьяных глаз хорошо ошибиться

   И стаканчик по-новой - до дна.

   "Эй, садись к нам за столик, сестрица!"

   "Кто такая?" "Шалава одна".

   Мы еще недостаточно дерзки,

   Чтоб глотать разведенную ртуть.

   Мы ласкаем рукой арабески,

   Принимая за женскую грудь.

   "Поцелуйчик позвольте?" "Не надо".

   "Хоть один!" "Вот пристал, как репей!"

   "Ну-ка, мальчик, крысиного яду!..

   Пей, голубушка, золотце, пей".

   Пьяным быть или вовсе тверезым,

   За бумажник схватиться ль, за нож,

   Расплатиться, кого-то зарезать -

   Только смысла ни в чем ни на грош.

   Пальцы льнут к чужеродному стану

   И на талии пляшут фокстрот.

   "Хош, луну тебе с неба достану?"

   "Да зачем мне луна, идиот!"

   Бьется ночь в рассыпаемых фразах,

   Приникая мигренью к виску.

   "Хочешь, может быть, небо в алмазах?"

   "Закажи мне еще коньяку".

   "Эй, гарсон!.. Как зовут тебя, мальчик?

   Вот и ладно. Давай, старина,

   Нацеди ей кураре в бокальчик...

   Пей, голубушка, пей, сатана!"

   Отражается хохот в затылках,

   Костью в горле стоят голоса,

   И туман в красноватых прожилках

   Заполняет пустые глаза.

  

   * * *

   Только дело не в снеге. Ступая по голой земле,

   Улыбаясь камням и стирая подошвы в мозоли,

   Мы сумеем так нежно, так тихо исчезнуть во мгле,

   Так легко, чтоб при этом никто не почувствовал боли.

   Горизонтом назвавшись, к себе приближенья не ждут.

   Так заблудимся в чаще, лишь шаг не дойдя до опушки,

   Наблюдая, как, за руки взявшись, столетья идут

   И, старея на наших глазах, умирают кукушки.

   В предвечернюю синь убегает разбитый огонь,

   И, запамятав, что человек человеку полено,

   Мы поместимся в мире, ладонь положив на ладонь,

   И поместимся в клетке, коленом упершись в колено.

   Пусть спасенье нелепо, как айсберг укутанный в мех,

   Но, сближаясь в щелчке, уже пальцы не так одиноки.

   И над нами рассыплется каплями тихонький смех -

   Это ветер смеется о наши небритые щеки.

  

  

   * * *

   Ты рукою сожми от мелодий распухшую медь

   И единым дыханием выплесни в небо ночное

   Ту последнюю песнь, от которой легко умереть -

   Так легко умереть, что врагу пожелаешь иное.

   И тогда мы очнемся от трижды ненужного сна,

   Вдоль чернеющей речки проскачут задумчиво кони,

   Свет звезды через хвойное сито процедит сосна,

   И луна, как ручная, приляжет на наши ладони.

   Так замрем от тоски, от дрожания собственных век,

   От алеющей крови, набухшей в рябиновой грозди.

   И из тьмы наступившей появится вдруг человек

   И с улыбкой вобьет нам в ладони железные гвозди

  

  

   * * *

   Бездумно. Предметы молчат.

   От лампы светло.

   Лишь время и осень стучат

   Дождями в стекло,

   В покатость безвольную крыш,

   В разбитые сны,

   Пугая грызущую мышь

   Тупой тишины.

   Но заново склеенным сном

   Обманешься ты,

   Заполнив дождем и вином

   Гортань пустоты.

   И призраком тот промелькнет,

   Кого уже нет.

   И ночь в твою душу войдет.

   И выключит свет.

  

  

   * * *

   Покой от прелестей природы,

   Гор возвышений, рек течений -

   Займемся этим. В наши годы

   Не до любовных приключений.

   Ты по натуре провозвестник,

   Я по натуре меланхолик.

   Ты под рубашкой носишь крестик,

   А я ношу под нею нолик.

   Но ждет нас общее возмездье,

   Весьма далекое от славы.

   Не окунуться ль нам в созвездья,

   Пока не разучились плавать?

   Ах да, природа. Сосны, елки,

   Дороги, скромные проселки,

   Пасутся на лужайке телки...

   Не снять ли нам себе по телке?

   Не будем, впрочем, отвлекаться -

   Прости мне этот вульгаризм.

   Поди, и ангелы бранятся,

   Придя домой и снявши ризы.

   Придем и мы, хлебнув покоя,

   Присядем в кресла, лучезарясь

   И на потрепаных обоях

   Читая: мене, текел, фарес.

  

  

   Первый снег

   Невесомое белое кружево,

   Поседевший за ночь горизонт.

   Я вчера еще тешился лужами,

   Распахнув черным парусом зонт.

   Ты пришло, как всегда, непредсказано,

   Ты пришло, как всегда, невпопад.

   Бурой грязью по уши измазано,

   Ты мечтаешь вернуться назад.

   Ты вернешься и снова обманешься -

   В ту же реку два раза ступить

   Невозможно. Быть может, останешься?

   Я тебя, как вино, буду пить.

   Не с нахальством, а с бешенной смелостью

   Мы ворвемся в чужие дома

   И совместной пушистою белостью

   Эту землю сведем мы с ума

   И сойдем с него сами. Покуда мы

   Под безумием бродим вдвоем,

   Мы с тобою не станем паскудами -

   Просто будем твердить о своем.

   Это наше веселое шествие

   Растревожит живущим умы.

   Так подарим же им сумасшествие

   Или белую сказку зимы.

   В этот мир мы не брошены - проданы.

   И приходит, укрывшись плащом,

   Ностальгия - о нет, не о Родине.

   А, скорее, о чем-то еще.

  

   * * *

   И мы умрем, но прежде

   Возложим до конца

   На жертвенник надежды

   Поющие сердца.

   Мы призваны Всевышним

   Любить безумный мир,

   Целованый до вишен,

   Замученный до дыр,

   Навеки оскопленный

   Архангельской трубой

   И по уши влюбленный

   В глумленье над собой.

  

  

   * * *

   Полоса киновари

   Плывет в небесах.

   Волоокие твари

   Стоят на часах.

   Как широк и отважен

   Твой пленительный жест.

   Позолотой украшен

   Свежеструганый крест.

   Вдовы мечут колечки

   В расписные гробы.

   Весла, взмывши над речкой,

   Опустились на лбы.

   Я слечу серафимом

   На ладони твои,

   То ножом потрошимым,

   То хмельным от любви,

   Повторяя, как Герцен

   Над больным Ильичем:

   Отворите мне сердце

   Скрипичным ключом.

   Это нежное блюдо

   Мы съедим поутру.

   Я тебя не забуду,

   Если я не помру.

   Небо, скрытое в звездах,

   Колотит в набат.

   Я взлетаю на воздух,

   Как лихой акробат,

   И, хотя не по силам,

   Я протиснуться рад

   Человеческим рылом

   В Божественный ряд.

  

  

   * * *

   Как продрогшие зимние пьяницы

   В злотую коньячность елея,

   Погрузись в мою музыку пальцами,

   От оттаявших звуков хмелея.

   Так земля окунается в утренность,

   Так в луне растворяются волки,

   Так навеки свою целомудренность

   Укрывает утопленник в Волге.

   И, отчаявшись быть обездоленным,

   Наше сердце украситься небом,

   Словно вечность ему недозволенным

   И таким же, как вечность, нелепым.

  

  

   * * *

   Как было б легко без причастия

   В какой-то из уличных драк

   Нырнуть со всего сладострастия

   В грозящий погибелью мрак,

   Отдаться, смеясь, беззаконию,

   Проткнуть ледяную броню

   И сжечь размышлений агонию

   В любви, равносильной огню.

   И разум, бессмыслицей вывернут,

   Распят на бетонных столбах.

   И в полночь нырнувшие вынырнут

   С жемчужиной в белых зубах.

  

  

   * * *

   Чтоб не сойти с ума,

   Услышь и запиши,

   Как балуется тьма

   Бессмертием души,

   Как горько этой тьмой

   Приведены в разлад

   И зрячий голос мой,

   И говорящий взгляд,

   Как по хмельной воде,

   Сияньем озарим,

   Спешит к своей звезде

   Крылатый пилигрим,

   Как мечется в тиши

   Безумье вскрытых вен -

   Услышь и запиши.

   И будь благословен.

  

  

   * * *

   Высокомерно високосен,

   Добавит год в напиток бром.

   С какой-то тихой грустью осень

   Опохмелится ноябрем.

   Глаза завесит паутина,

   И в усыпальницу травы

   Кружась, опустится щетина

   Обритой ветрами листвы.

   Мы скроемся в холодных недрах,

   Уже слепые как кроты,

   И время - самый лютый недруг -

   Закроет нам ладонью рты.

  

  

   * * *

   Четыреста шагов в длину

   Аллея, ровная, как спица.

   Кладбише дремлет. Тишину

   Не соблюдают только птицы,

   В ветвях укрытые. Мне в дар

   Растут во множестве каштаны.

   В руке моей колючий шар -

   Не столько больно, сколько странно.

   Второй направо поворот,

   Гостей расплывчатые пятна.

   В тоске глаза, в улыбке рот -

   Учтиво и слегка понятно.

   Здесь в единении живут

   Кресты, надгробья и скамейки,

   Здесь, как по воздуху, плывут

   К цветам салатовые лейки.

   Здесь ждут, уже не торопясь,

   И трудятся без всякой спешки.

   Здесь открывает, не таясь,

   Орел лицо печальной решки.

   Большое дерево и крест.

   Табличка. Имя. Все как прежде.

   Лишь лепесток опавший ест

   Жучок в коричневой одежде.

   Я просто рядом постою,

   Немного погружаясь в дрему.

   Чуть-чуть глотну, чуть-чуть налью

   Привыкнувшему чернозему.

   Мне кажется, он малость пьян.

   И я. И ты, наверно, тоже.

   Цветы. Но, может быть, каштан

   Тебе покажется дороже?

   Пусть здесь лежит, не зная сам,

   Что он теряет, что находит...

   А хорошо, что к небесам

   Верхушка дерева уходит,

   А корни в землю... Тишина.

   В четыреста шагов аллея.

   Каштаны. Кладбища стена

   В вечернем зареве алеет.

   Из дома путь или домой?

   Закат тускнеет. И похоже,

   Что этот мир уже не мой.

   Хотя и безусловно Божий.

  

  

   * * *

  

   Я в эти комнаты войду

   В последний раз.

   Я в этих комнатах найду

   Обрывки фраз.

   Предметы тусклые молчат,

   Скосив бока,

   А фразы эхами звучат

   У потолка.

   Шуршат над полом и ковром,

   Дрожат у стен.

   А люстру сонную, как бром,

   Качает тлен.

   А, может, бред, а, может, хлам,

   А, может, миф...

   А фразы шепчут по углам

   Хмельной мотив.

   Я пью их смех, я пью их стих -

   Крутую смесь.

   Какая разница, кто их

   Оставил здесь,

   Дивясь ли своему уму,

   Давясь от слез,

   Когда, зачем и почему

   Их произнес.

   Я никого здесь не найду,

   Лишь эхо фраз,

   Когда я в комнаты войду

   В последний раз.

  

  

   * * *

  

   Мне не узнать твои молитвы,

   Не услыхать твоих речей.

   Сверкают не мечи, а бритвы

   В домах вчерашних палачей.

   Смеются зеркалами стены,

   Мурлычет в кранике вода,

   А на щеках белеет пена,

   Как Дед-Мороза борода.

   Неразличимо и невнятно

   Раздроблен стук, расплескан плач,

   И совершенно непонятно,

   Где здесь цирюльник, где палач.

   Покрыты конфетти ступени,

   Ведущие на эшафот,

   А тени жертв - всего лишь тени,

   И вечер их шутя крадет.

   Играет пиво в кружке пенной,

   Огнем пылают очаги.

   И только вздох по всей Вселенной:

   О Боже, Боже, помоги...

  

  

   * * *

  

   И звук и виденье пройдут без следа,

   Задумчивым облаком тая,

   И шепчется грустно в ладони вода,

   От солнца немного рябая.

   В ручье перевернутым кажется мир,

   Зажатый в желтеющих лапах.

   И в плоть проникает, как нежный вампир,

   Пронзительный осени запах

   И бродит внутри голубой тишиной,

   Смешавшись с тяжелою кровью.

   И голая ветка парит надо мной

   Задумчиво выгнутой бровью.

   Мне так непонятно легко у ручья,

   Мне так хорошо и нелепо.

   Стремится тревожная радость моя

   Упасть в отраженное небо

   И плыть до слияния с вечной рекой,

   А, может быть, просто куда-то

   И гладить немного дрожащей рукой

   Смущенную щеку заката,

   И бредить светло, и бродить в полный рост,

   Когда на ночном небосклоне,

   От ветра поежившись, несколько звезд

   Сквозь пальцы всплывут на ладони.

  

  

   * * *

   А после наступила пустота

   И длилась долго, бесконечно долго.

   И я держал ладони возле рта,

   Как пасть опасно раненого волка

   Его сжимая. Словно в Рождество,

   Снег опускался манною небесной,

   Прекрасный в чистоте, как Божество,

   И столь же, к сожаленью, бесполезный.

   Он соблязнял чернеющую твердь

   Обетом белый памятник воздвигнуть.

   Нам не дано постигнуть слово смерть -

   Как будто слово жизнь дано постигнуть,

   Как будто крик, распяв собой уста,

   Способен покачнуть престол Господний,

   Как будто не страшнее пустота

   Мучительнейшей казни преисподней,

   Где холод - той же жизни острие.

   Но, может быть, земле оставив мощи,

   Не только ад, но и небытие

   Перетерпеть вдвоем нам будет проще.

  

  

   * * *

   Но иногда, особенно в ночи,

   Приходят не видения, а звуки,

   Как будто непослушные ключи

   Перебирают нервно чьи-то руки.

   И тени обретают голоса,

   И стекла дребезжат печально в рамы,

   И блудный дождь домой на небеса

   Отстукивает в листья телеграммы.

   И их несет мучительная страсть

   Из ничего, из бездны, из былого,

   Как будто каждый звук стремится впасть

   В единое всезначащее слово,

   Утраченное мной увы давно,

   Как обернувшийся зловоньем мускус,

   Как в воду превращенное вино -

   Спасибо тебе, Боже, что не в уксус.

   Дымится храм обугленной тоски,

   Сожженный неизвестным геростратом.

   Разъяты звуки. Режет на куски

   Гармонию паталогоанатом:

   На слабое шипение свечей,

   Сгорающих в агонии досрочной,

   На шарканье подошв, на звон ключей,

   Вращающихся в скважине замочной.

   Бросаюсь, как утопленник с моста,

   Как с дерева обломанная ветка,

   К дверям. Распахиваю. Пустота.

   Ни тени, ни души. Ни даже ветра.

  

  

   Вормс

   Вечер. Река.

   Мост в небеса

   Выгнут дугою.

   Вяжет тоска

   Птиц голоса

   В нить над рекою.

   Чуть потупя

   Пасмурный взор,

   Благоговейно

   Пишет себя

   Древний собор

   В зеркале Рейна.

   Месяц сидит

   В небе, как тать,

   Желтый от скуки.

   Сына глядит

   Вечная мать

   Вечные муки.

   Сквозь образа,

   Словно во тьму,

   Взором пречистым

   Смотрит в глаза

   То ли Ему,

   То ли туристам.

   Будто укор

   В Божьем лице

   Вытесан в камень,

   Хмурый собор

   В тесном кольце

   Видеокамер.

   Вечер. Река.

   Мост в небеса

   Целится башней.

   Так черепа

   Тянутся за

   Былью вчерашней.

   Точат века

   Скудную твердь,

   Панцырь лангуста.

   В прошлом - тоска.

   В будущем - смерть.

   В нынешнем - пусто.

   Спит Божество.

   Фарой авто

   Грустно мигает.

   Только кого,

   Только за что

   Здесь ни сжигают -

   Бунт, колдовство,

   Ересь, пожар,

   Воинство лисье...

   Мне же всего

   Более жаль

   Падшие листья.

   С горя седым

   Ветром несом

   В мрак темно-синий,

   Лиственный дым

   Столь невесом,

   Сколь и невинен.

   Гимн пропоют

   Аутодафе.

   Неторопливо

   Бюргеры пьют

   В темных кафе

   Светлое пиво.

   Адским огнем

   В копоть палят

   Флиппера лунки.

   Может быть в нем

   Спрятали клад

   Свой нибелунги?

   Выжато днесь

   В бочки вино

   Варварской кистью.

   Золото здесь -

   Просто оно

   Спрятано в листья.

   В липких руках

   Птица дрожит,

   Скована страхом.

   Ешьте свой прах!

   Осень кружит

   Золото с прахом.

   Что-с будем пить,

   Ром-с или бром-с?

   Может, в портвейне

   Будем топить

   Старенький Вормс,

   Если не в Рейне?

   Вечер. Река.

   Мост в небеса

   Лампы щетинит.

   Бог свысока

   Плюнет в глаза,

   Но не покинет.

   Стали низки

   Своды капелл

   В горечи лютой.

   Это с тоски

   Позеленел

   Бронзовый Лютер.

   Всё это миф,

   Будто острог

   Время. - Пространство.

   Что ему мир,

   Что ему Бог,

   Что лютеранство?

   Бог сохранит,

   Миру вернув,

   Будду и бонзу,

   В серый гранит

   Их обернув

   Или же в бронзу.

   Горько руке,

   Ноет спина

   В зверском металле.

   Только реке

   Вечность дана.

   Впрочем - едва ли.

   Лирики врут -

   Будь это Райн,

   Будь Вольга-муттер -

   Равно умрут

   Tropfen und Stein.

   Радуйся, Лютер!

   Город твой пьян -

   Гной головы

   Бродит в народе.

   Для англичан

   "Черви", увы,

   "Вормс" в переводе.

   Станешь в душе

   Трескать дерьмо

   Жизни постылой,

   Если уже

   Имя само

   Пахнет могилой.

   Сумрак кропит

   Свет фонарей

   Златом сусальным.

   Город храпит

   Возле дверей

   Уркой вокзальным.

   Вечер. Река.

   Мост в небеса

   Взгорблен веками.

   Это тоска.

   Это коса

   Ищет свой камень.

  

  

   Октябрь

   Хорошо, что осталось немного солнца

   В октябре. Как ни странно, уже октябрь -

   Словно мутный остаток вина на донце.

   Я ему благодарен за то, хотя бы,

   Что не склонен он будоражить разум

   Обновления парафразом.

  

   Это прерогатива весны иль лета,

   Когда плоть деревьев не в меру толстела.

   Их октябрь раздел и разделал. Скелеты,

   Как ни грустно, намного изящней тела.

   Так прозрачны и строги нагие деревья -

   Непристойна забота о собственном чреве.

  

   Человеку малое греет душу.

   Пылинка Вселенной идет на венец ей.

   Мне гораздо приятней глядеться в лужу,

   Чем в каналы и зеркала Венеций.

   Октябрь - не время бумажных истин.

   Протянем руки опавшим листьям.

  

   Что ж, осталось не так уж много

   Времени, дабы что-то исправить.

   Можно лечь в траву и восславить Бога -

   Если нужно кого-то славить -

   Или, вновь довольствуясь чем-то малым,

   Тишиной окутаться, как одеялом.

  

   Небеса, безусловно, доступней птицам.

   А еще доступней, конечно, тучам.

   Но, рукой слегка прикасаясь к лицам,

   От щетины дождя колючим,

   Словно колос с грядущим хлебом,

   Ощущаешь единство с небом,

  

   Чьи глаза полоумные щек небритей,

   Но при этом глядят на тебя отрадно.

   Среди сотен пролившихся сверху нитий

   Лишь одну сплела Ариадна.

   Видимо, как через тернии к лавру,

   Путь к небесам через - труп минотавра.

  

   Но герои мне чужды. К Богу сквозь трупы

   Мерзко брести. Из уроков былого

   Очевидно, что боле чем медные трубы

   Славе пристала дуда крысолова.

   Выше и чище всех революций -

   Дождь в бокале и солнце на блюдце.

  

   Так что снова октябрь. Над домами нависли

   Тучи в каком-то немом изумленьи.

   Так возвращаются к прежнему мысли,

   Словно злодеи к местам преступленья,

   Словно... Но бросим занятие это -

   Много кротам ли надобно света?

  

   Не мешало б немного заняться покоем

   Или тою же волей, хотя б отчасти,

   Или же их сочетанием, в коем,

   Как известно, есть всё кроме счастья.

   Вольно ж покуда во время играться.

   Дальнейшее - тайна. Не так ли, Гораций?

  

  

   Городок

   Забытый Богом городок

   Застыл в благословенной скуке,

   Как фотоснимок. Словно руки

   Не донесли воды глоток

   До рта. Сухая тишина

   Опавших листьев. Спирт размешан

   С касторкой. Явь безгрешней сна,

   Хоть вера в то что сон безгрешен

   Наивна, ибо сон иной

   Рождает чудищ. И кошмаром

   Мне представляется недаром

   Привычно видимое мной:

   Вокзал, кладбище, каланча,

   Под ратушей безликой рынок,

   Гудящий, будто саранча...

   Тоскливо, как среди поминок,

   Пивными кружками гремит

   Десяток баров. Пара саун.

   Мясная лавка фрау Шмидт,

   А, может, Мюллер. Или Браун.

   Здесь не Москва и не Париж.

   Здесь и спокойней, и покойней.

   Здесь высоко не воспаришь,

   Но, если прыгнуть с колокольни,

   Тебя заметят. Дня на три,

   А, может быть, и на четыре

   Ты станешь в этом сонном мире

   Героем. Что ни говори -

   Приятно. В этот городок,

   Подобный опустевшей клетке,

   Смерть - редкий, вобщем-то, ездок,

   Хоть, к сожаленью, слишком меткий,

   И многие почти до ста

   Здесь доживают терпеливо.

   Здесь раскрываются уста

   Лишь для того, чтоб выпить пиво,

   Сказать соседу добрый день

   И попросту зевнуть со скуки.

   А, впрочем, - остальные звуки,

   Быть может, вправду дребедень.

   К чему творить в душе разброд

   И, песенкам внимая лисьим,

   Чего-то ждать, раскрывши рот,

   Как ждет почтовый ящик писем,

   Взамен рекламы находя

   И горькую усталость. Небо

   Косой линейкою дождя

   Напоминает, как нелепо

   В ушедшем времени искать

   От настоящего вакцину -

   Как будто горло полоскать,

   Настойчиво леча ангину

   Двухлетней давности. В былом

   Прекрасно то, что это было.

   Нас вечность только пригубила

   И приютила под крылом.

   И даже этот городок

   Уже обрел свое там место -

   Не как смущенная невеста,

   А как жена, надев платок

   И в церковь наравне войдя

   С молящимися. Но покуда

   Живет он не сознаньем чуда,

   А ощущением дождя,

   И созерцаньем тишины,

   И чашкой утреннего кофе.

   Он будет даже на Голгофе,

   Как Гамлет, спать и видеть сны,

   Покуда глас небесных труб

   Ему не станет пробужденьем.

   И на кресте он с удивленьем,

   Проснувшись, обнаружит труп.

   И пробежит по телу дрожь,

   Как от укола злой булавки,

   И... Но довольно. Вечер. Дождь.

   Намокшие кафе и лавки.

   Пустые улицы. Листву

   Швыряет пригоршнями ветер,

   И голый клен в фонарном свете

   Как будто грезит наяву.

   Надежда робкая в глазах

   Желтушных окон страх сменила,

   В слегка шершавых небесах

   Расплылись кляксою чернила.

   Всплывает первая звезда,

   Из темноты мерцая зыбко.

   И я с тоской гляжу туда,

   Оттуда чувствуя улыбку.

  

  

   * * *

   Мы губы сухие в стакане крестили,

   Оставшись вдвоем в опустевшем ковчеге,

   Когда по соседству дома опустили

   На темные окна пунктирные веки.

   Казалось, что птицы в полете уснули,

   Навеки застыв в неподвижном эфире,

   И прочие твари беззвучно тонули

   В невидимом море, в неведомом мире.

   На голой стене одиноко плясала

   Прозрачная тень недопитой бутылки,

   И время, забытое нами, чесало

   Задумчиво стрелкой в покатом затылке.

   А мы, упираясь во тьму головами,

   Сегодняшним счастьем навечно хмельные,

   Слегка запинаясь, чертили словами

   Иные миры и пространства иные.

   И те возникали из пыли, из крошек,

   У злой пустоты на мгновение выиграв,

   То полнясь пушистым мяуканьем кошек,

   То огненно-черным рычанием тигров.

   Оживших деревьев косматые тени

   В каком-то блаженстве ложились на крыши,

   И кто-то шагами озвучил ступени,

   Ведущие в небо, а, может, и выше.

   Но хрупки мгновенья и призрачны даты.

   В безлюдном ковчеге, при свете коптилки,

   Две тени плывут по стене как когда-то,

   Две смутные тени - моя и бутылки.

   Ползут вечера, неестественно долги,

   И месяц, скользнув в приоткрытую дверцу,

   Споткнется лучом в пустоте об осколки

   Разбитых миров и разбитого сердца.

  

  

   * * *

  

   Если петь - одному, если пить - то вдвоем.

   Не дойдя до мигнувшего мне перекрестка,

   Я еще появлюсь на пороге твоем

   С позабытой улыбкой мальчишки-подростка.

   От смущенья зачем-то развязно-лукав,

   Оглянусь в помещеньи прохладном и светлом:

   Полированый стол, полированый шкаф,

   Легкомысленный тюль, перепуганный ветром.

   Хорошо, что на стенах не видно зеркал,

   Что на полке соседствуют Чехов с Плутархом.

   Жаль, что нету кота, чтобы нас созерцал

   С превосходством шута над незлобным монархом.

   Как приятно коснуться рукою плеча,

   Раз уж как-то неловко коснуться затылка,

   И, глотая прекрасно заваренный чай,

   Намекать на лежащую в сумке бутылку.

   Пусть течет разговор, как лесной ручеек,

   Оба берега тихим журчаньем лаская.

   "Подливай себе, Миша, горячий чаек".

   "Ах, Наташа! А, может быть... Все, умолкаю".

   Почему-то слова и горьки, и легки -

   О погоде, о сыне, о солнце, о хлебе.

   Кстати, что у нас тут - Франкенталь или Киев?

   Или, может быть, мы уже где-то на небе?

   Если так - можно выпить. По рюмкам нальем,

   Размешав наше "будем" в готическом "просте".

   Дорогая хозяйка, блесни хрусталем!

   Небеса или нет - я пришел к тебе в гости.

   Это голубь усталый присел на карниз

   Или маленький ангел, навеянный снами?

   Посмотри как смешно: листья падают вниз,

   Но уже не нас, посмотри, а под нами.

   Что ж, давай облака, как котенка, ласкать

   Или выпьем еще по одной, но без спичей.

   Только надо бы третьего здесь отыскать,

   Соблюдая земной, но хороший обычай.

   Это Рейн или Днепр серебристый рукав

   Распластали по вечно зеленому миру?

   Полированый стол. Полированый шкаф.

   Мы вернулись на землю. Точнее в квартиру.

   Здесь уже почему-то не хочется пить.

   Небеса потемнели. Проклюнулись звезды.

   Чем твердить о любви лучше просто любить.

   Так легко полюбить. Но любить так непросто.

   Так дано ли нам небо? И если дано,

   Если вправду земля только неба предтеча,

   То скажи откровенно - не все ли равно,

   Кто с какой стороны приумолкнет до встречи?

   Я не верю, что там нас не ждет ничего,

   Как судбьу нашу здесь не считаю случайной.

   Глянем молча в окно. Мы увидим его -

   Перекресток, где жизнь перечеркнута тайной.

  

   * * *

  

   До свидания август, на прощанье дохнувший прохладой.

   Да простится тебе и морока, и лень, и жара.

   И стучится в висок то ли нежностью, то ли досадой

   Беспокойно-щемящее, грустное слово "пора".

   Что "пора" - я не знаю, но чувствую, как это слово

   Обращает мой взор к невозвратно сожженным мостам.

   До свидания, август, не плачь - мы увидимся снова.

   Не получится здесь, так, наверно, увидимся там.

   Здравствуй, милый сентябрь, мой любимый, мой трепетный месяц,

   Проводяший по сердцу слегка порыжевшим листом.

   Твои помыслы стаями птиц в небесах куролесят,

   Осеняя их синь многоперым пунктирным крестом.

   Ты в мой дом пригласил багровеющий бархат пиона

   И озвучил его серебрящимся смехом дождя,

   Ты мне в чаше поднес то ли мед, то ли яд скорпиона,

   Золотистой мохнатой рукой на ветру шелестя.

   Я и выпить боюсь и не выпить. Мне чудится даже,

   Будто влага в лицо мне смеется невидимым дном.

   Я гляжу, не касаясь губами протянутой чаши,

   Словно с кружкой стоящий у дома фаянсовый гном.

   Как он весел, румян и спокоен, как важно руками

   Держит вечную кружку с застывшею пеной пивной -

   Так достойно смотреться умеют, пожалуй, лишь камни,

   От скульптур до надгробий, к живым обращенных спиной.

   Мы с печальной улыбкой прощаем им эту небрежность,

   Потому что, желая того иль того не хотя,

   Мы способны почувствовать боль и почувствовать нежность,

   И тепло от земли, и хмельную тоску от дождя.

   Мы еще не постигли над нами свершенного чуда,

   Мы еще не достроили замок на зыбком песке.

   Посмотри же сентябрь, посмотри - мы живые покуда,

   Мы еще недопиты, как пиво у гнома в руке.

  

  

   * * *

  

   То ли дождь усмехается в бороду,

   То ли шепчет невнятно пророчества.

   Я брожу по осеннему городу

   С сердцем, плачущим от одиночества,

   От трепещущей в воздухе свежести,

   От щемящего птичьего голоса,

   От какой-то немыслимой нежности,

   Хрупкой каплей мне щелкнувшей по носу.

   Машут рыжие клены панамами,

   И, себя возомнив ланцелотами,

   Небеса покрываются шрамами

   В повседневной войне с самолетами.

   И пред юной землею красуются

   То ли мужеством, то ли беспечностью.

   Только шрамы их быстро рубцуются,

   Как у всех, породнившихся с вечностью.

   Почему-то в их раны не верится,

   Не тоскуется с ними, не плачется.

   Солнце хитрой улыбкою щерится

   И, играя, за облако прячется.

   И деревья от ветра сутулятся,

   И небрежно жонглируют птицами,

   И навстречу мне движутся улицы

   Непонятно знакомыми лицами.

   Мы как будто не видились ранее,

   Мы пути не скрещали, но, все-таки,

   Мы одними и теми же ранами

   В неразрывное кружево сотканы.

   От холодных ветров дуновения

   До далеких созвездий узорочья -

   Все родится от прикосновения

   Друг о друга единою горечью

   И, возможно, единою радостью,

   Что роднит нас с улыбкой смущенною,

   Как фазана с охотником - радуга,

   Как мосты - берега разлученные.

   Мы друг другу не снами навеяны -

   Мы друг другу нашептаны истиной.

   Под дождем приумолкли кофейные,

   Припорошены желтыми листьями.

   Только два или три посетителя,

   Не боясь показаться паяцами,

   Вызволяют мулата-воителя

   Из округлой темницы фаянсовой.

   Мы присядим за мокрые столики,

   От ликера пролитого липкие,

   На секунду, на малую толику

   Озаряя друг друга улыбкою.

   Мы отпустим в пустынные улицы

   До зимы погулять одиночество,

   Когда хлопья, как белые курицы,

   Прокудахчут иное пророчество.

  

  

   * * *

   Я как будто живу, но не знаю,

   Жив ли я или, жизнью шутя,

   Я себя самого пеленаю,

   Как рожденное мертвым дитя.

   Я, похоже, на собственной тризне

   Ощущаю незримую твердь.

   В этой странной моей полужизни

   Все яснее видна полусмерть.

   Я дышу ее воздухом спертым,

   Я ударам открыт ножевым.

   Моя будущность связана с мертвым

   И навряд ли доступна живым.

   Я остался в другом человеке

   И не верю, что чьи-то глаза

   Приподнимут навстречу мне веки

   И откроют свои небеса.

  

  

   * * *

  

   Я бездумно брожу вдоль реки.

   Мои мысли похожи на списки.

   Здравствуй, милая. Мы далеки

   Оттого, что хотели быть близки.

  

   Опустилось заката крыло,

   Неестественным светом алея.

   Нам хотелось, увы, тяжело

   И боялось еще тяжелее.

  

   Но не знаю, любилось ли нам,

   Или в нашей безлунной сонате

   Уподобились мы плясунам

   На подрезанном кем-то канате.

  

   Впрочем, кем-то ли? Может быть, мы

   Его трепетно резали сами,

   Чтобы лаять на звезды из тьмы

   От тоски одуревшими псами?

  

   Поделом. Нам не писан закон -

   Дураков не берут на поруки.

   Жребий брошен. Но наш Рубикон

   Пересох в ожиданьи от скуки.

  

   Ты на правом его берегу,

   Я на левом с бокалом хмельного.

   Посмеяться ли? Вряд ли смогу.

   Погрустить ли? И это не ново.

  

  

   * * *

  

   Но те, покинувшие нас

   Не на мгновенья, а навеки,

   Должно быть, странствуют сейчас

   В небесном Ноевом ковчеге.

   В какой покой ушли они,

   В какую вечность окунулись,

   Как догоревшие огни

   В ночь опрокинувшихся улиц?

   Еще не разомкнулся круг,

   Еще в ушах звучат их речи,

   Еще касание их рук

   Не позабыли наши плечи,

   Но ощущенье тишины

   Как наваждение находит,

   И только сбивчивые сны

   К нам в утешение приходят,

   Как неоконченная роль

   С нeзамоленными грехами.

   И остается только боль,

   Не излeчимая стихами.

  

  

   Аргонавты

  

   Синеет высь, синеет даль.

   Кружатся чайки. Или мифы.

   Мы разобьемся не о рифы -

   Мы разобьемся о печаль.

  

   Поджарый корпус корабля

   Качают волны, освежая.

   Земли не видно. И чужая

   В конце пути нас ждет земля.

  

   Тоскливо, что ни говори -

   Куда плывем? Да и откуда?

   В свои причины и причуды

   Не посвящают слуг цари.

  

   Зачем нам перемена стран,

   Чужие скалы, нивы, рощи?

   Руном - златым или попроще -

   Достоин обладать баран.

  

   А нас, пожалуй, ничего

   Уже не ждет. Да и не надо.

   Нет ни Колхиды, ни Эллады -

   Остался, разве что, "Арго".

  

   Пускай плывет, не зная сам,

   К какой он окаянной суше

   Несет по морю наши души.

   Хотелось бы, чтоб к небесам.

  

   Тащи нас, старина, вперед.

   Неважно, прав или неправ ты,

   Тебя Харибда не сожрет -

   Тебя погубят аргонавты.

  

   Отдавши должное вину

   Не то с тоски, не то со скуки,

   Мы, как никто, умоем руки,

   Когда пойдем с тобой ко дну.

  

   Не лучше ль так, чем твой скелет

   Украсит незнакомый берег?

   Тем более, что в мире нет

   Ни азий, ни других америк.

  

   Синеет высь, синеет даль.

   Под синевой чернеют рифы.

   Умолкший мир творит печаль.

   Печаль придумывает мифы.

  

   Причалит спившийся Ясон

   На острова чужих сокровищ,

   Где жизнь - не более чем сон,

   Рожденный разумом чудовищ.

  

  

   Ноктюрн

  

   Тревожно листья шелестят

   Над наступившей тишиною.

   Играют облака луною,

   Как пара ласковых котят

   Жемчужным шерстяным клубком.

   Рассыпались созвездья прахом.

   Ночь приближается монахом

   С лицом, прикрытым клобуком,

   Походкой, легкой, как перо.

   И луч, упавший с небосвода,

   О черную, глухую воду

   Переломляет серебро

   И рассыпает чешуей,

   И спицей острою пронзает,

   И к горизонту ускользает

   Неуловимою змеей.

   И мир щекой к ночи приник

   В объятии тысячелетнем,

   И почему-то каждый миг

   Щемяще кажется последним.

   Разъято время на куски,

   И мы, неведомо откуда,

   Бредем в молчаньи, как верблюды

   Через хрустящие пески,

   В неведомую также даль,

   В зиянье черное эфира.

   Но движет нами не печаль,

   А пустота утраты мира.

  

  

   * * *

  

   Рассыпалась ночь переливчатым звуком,

   На черной покатой спине небосвобода

   Висит полумесяц серебряным луком

   И стрелы пускает в бездонные воды.

   Над их бесприютностью носятся ветры,

   Шальные посланцы далеких возмездий,

   И, встав над рекою, печальные ветлы

   Качают в ветвях паутину созвездий.

   Светящимся лезвием сумрак распорот,

   Колышется тучи седеющий локон,

   И где-то вдали огнедышащий город

   Пучки электричества сыплет из окон.

   А, может быть, он, как больная собака,

   Застыл среди мира с подбитою лапой

   И, словно ребенок, боящийся мрака,

   Свой сон освещает неоновой лампой,

   И острые шпили, привстав на носочки,

   Вонзает в повисшие в небе планеты,

   И нам, как щенкам, подставляет сосочки,

   Поя молоком из фонарного света.

  

  

   * * *

  

   Окно открыто. Мелкой влагой

   Июльский додждь просеменил,

   И ветер шелестит бумагой,

   Пока лишенною чернил.

   По счастью, я и сам не знаю,

   Какие странные миры

   Меня заманят, проклиная,

   На Валтасаровы пиры.

   Как всякий пишущий, помешан,

   Себе отсрочу приговор,

   Поскольку я еще не взвешен

   И не отмерен до сих пор.

   Дитя потерянного рая,

   Я строю заново свой дом,

   Привычно мысли растворяя

   В чернилах, смешанных с дождем.

   Пусть тянет дождь свои волокна

   И вяжет землю к небесам,

   И, кисеей завесив окна,

   Нас приучает к чудесам.

   Пускай прядет неутомимо

   Густую паутину дней,

   И каждый миг, летящий мимо,

   Пускай запутается в ней.

  

  

   Франкенталь

  

   Я здесь живу почти двенадцать лет,

   Преступник, позабытый на Голгофе,

   И по утрам глотаю черный кофе,

   В остатки сна закутавшись, как в плед,

   Как будто не решаюсь до конца

   Проснуться. С удивлением птенца

   Вращаю головой на шее тонкой,

   Таращу полоумные глаза

   По сторонам и вверх, на небеса,

   Натянутые серой перепонкой.

   Причудливый и непонятный мир,

   К пришельцу относящийся с опаской,

   И выбелены стены свежей краской

   Как символ неприступности квартир.

   Их строили прилежные кроты

   Для спячкой одурманенных медведей,

   И только окна раскрывают рты

   От созерцанья собственных соседей.

   Здесь время развалилось на куски,

   Пространство носит узкие одежды,

   Здесь зелено, но это цвет тоски,

   Хотя, одновременно, цвет надежды.

   Здесь высь мне заменила ширь и даль,

   Но выси я не слишком интересен.

   И стоит ли пенять на Франкенталь,

   Когда весь мир, как оказалось, тесен?

   Я сам преобразил его пути

   В привычные бетонные ступеньки

   И, сидя добровольно взаперти,

   Читаю книги и считаю деньги

   Без малого уже двенадцать лет,

   Прожитые бездумно и нелепо,

   Как будто собираю нa билет

   В один конец в любую точку неба.

   По счастью, не слыхать еще свистка

   И машиниста не видать отмашки,

   И высь небес, как прежде, далека,

   И смотрят, проплывая, облака

   На улицы в смирительной рубашке.

  

  

   У пруда

  

   Подвижный ветра изумруд

   В пушистых кронах шевелится,

   И в воздухе кружатся птицы

   И, кажется, вот-вот умрут

   От ощущенья высоты,

   С рожденья им обетованной,

   Прошив в полете нитью рваной

   Небес прозрачные листы.

   Зеленой змейкою трава

   Ползет к воде, шипя от жажды,

   Чтоб утопиться в ней однажды,

   Став отраженьем. Синева

   Лежащих на воде теней

   Бежит задумчивым зигзагом,

   И солнце движется по ней

   Пунктирным золотистым шагом.

   Скучая, волны берег трут

   Набегами своих морщинок,

   В тени деревьев прячет пруд

   Лицо, рябое от кувшинок,

   Как будто капнули с небес

   Густые солнечные брызги.

   И над водой возводит лес

   Свои живые обелиски

   И через пруд идет, дрожа,

   Свой облик в отраженье скомкав.

   И обновленная душа

   Встает из собственных обломков.

  

  

   * * *

  

   На душе безлюдней переулка,

   Под глазами фонарей - круги,

   И стучатся о булыжник гулко,

   Потеряв хозяина, шаги.

   И из подворотни в подворотню

   Шляется опавшая листва,

   То ли как подвыпившая сводня,

   То ли как безумная вдова.

  

  

   * * *

  

   Кончается осень,

   Грустят вечера,

   И листья разносят,

   Как письма, ветра.

   Над лужей горбато

   Согнулся фонарь,

   И вечность на даты

   Дробит календарь.

   В сереющих клочьях

   Небесных страниц

   Кружат многоточья

   Разрозненных птиц.

   Мы так одиноки

   В неравной борьбе...

   Кому эти строки?

   Наверно, тебе.

   И трауром вдовьим

   Спускается тьма,

   Любя послесловьем

   На донце письма.

   И, голову пряча

   В листву и зарю,

   Я каюсь, и плачу,

   И благодарю.

  

  

   * * *

  

   За всё, что с нами не случилось,

   Прошу, прости.

   Весло на воду опустилось -

   Пора грести.

   Изогнутой мохнатой бровью

   Чернеет лес.

   Закатов тусклых малокровье

   Течет с небес.

   Страны исписаных тетрадок

   Горят листы.

   Мы выстроим из новых радуг

   Себе мосты.

   С рекою станет неразлучен

   Наш легкий челн.

   Озвучат вечер скрип уключин

   И шелест волн.

   Темнеет небо. Стрелы молний

   Грозят бедой,

   А мы нагнемся и наполним

   Ладонь водой,

   Как некою благою вестью,

   Чтоб донести

   Все отраженные созвездья

   В своей горсти.

  

  

   Собиратели листьев

  

   Собиратели листьев увозят опавшее время.

   Их зеленые тачки бесшумно скользят по аллеям.

   И глядим мы с печалью в земли облысевшее темя,

   И глотаем дожди, и от выпитых капель хмелеем.

   И раздетые улицы в скорбном застыли изломе,

   И вечернее небо нависло темнеющим гротом,

   И проносятся дни, словно фото в семейном альбоме,

   Словно фары машины, мигнувшие за поворотом.

   Небеса разбросали блестящие в воздухе крошки

   Безразличной, а, может быть, просто безумною кистью,

   И, промокнув насквозь, на прощанье чернеют дорожки,

   По которым, как войско, идут собиратели листьев.

   Их движенья спокойны, их лица работою полны,

   Они высятся, словно утесы, над тишью бездомья.

   И метелки бегут по траве, как железные волны,

   И сгребают опавшее золото в ржавые комья.

   Распалилось костра ненасытное алое чрево,

   В ожидании жертвы алтарь скалит пасть свою лисью...

   Мы, наверное, листья, лишенные некогда древа -

   Нас однажды свезут на костер собиратели листьев.

   Что ж, пускай он горит за покуда невидимой далью -

   Даже если я стану простой безымянной золою,

   Я с тобой поделюсь, хочешь - радостью, хочешь - печалью,

   Хочешь - дождь пригубим, поминая себя, как былое.

   О былом погрустив, обменяемся вещими снами

   И, себя от травы и приставшего пепла очистив,

   Молча вниз поглядим, где едва различимо под нами,

   Словно тени, бесшумно идут собиратели листьев.

  

  

   * * *

  

   Эту вечность мы прожили зря,

   Ни других, ни себя не приемля.

   И по капле стекала заря

   С небосвода на темную землю.

   Блудный вечер продрог и промок,

   Он искал как спасения дверцу,

   Ощущая ладонью комок

   Напоследок ожившего сердца.

   Я читаю биенье его,

   Как слова незнакомой молитвы.

   И на нитке висит божество

   В ожидании лезвия бритвы.

   Небеса опустили крыло,

   Ненароком задев мою кожу.

   И я чувствую, что-то прошло.

   И могу лишь отгадывать, что же.

  

  

   * * *

   Ах, хотя бы на миг - в снег, в Москву, в Рождество,

   В новогоднюю ночь, в поцелуи и смех,

   В пропасть черных небес, в белых крыш божество,

   В обернувший дома горностаевый мех.

   Пусть струится лазурь, пусть течет киноварь

   Карусель завертевших хмельных огоньков.

   Златоглазый мороз, снег летит на фонарь,

   Словно стая сошедших с ума мотыльков.

   Пусть хрустит на зубах рыжебокий калач,

   И, срывая со рта непосильный замок,

   Пусть наружу прорвется растаявший плач,

   Что на сердце лежит, как застывший комок.

   Пусть бросает то в жар, то в трясущий озноб,

   Но ладони прижав с наслажденьем ко лбу,

   Я, смеясь, упаду в поманивший сугроб

   И останусь лежать, как в пушистом гробу.

  

  

   * * *

  

   Хочется пить,

   Хочется петь,

   Хочется быть,

   Чтобы успеть

   Впиться ключом

   В нежную плоть,

   Словно лучом

   Тьму распороть.

   Кружится тьма

   Крыльями пчел,

   Словно с ума

   Кто-то сошел.

   Целится шар,

   Юркий, как бес,

   В синий пожар

   Чистых небес.

   Молча стою,

   Чувствуя дрожь.

   В душу мою

   Падает дождь.

   В чреве души

   Зреет росток.

   Точит ножи

   Ржавый восток.

   Подле меня

   Спят журавли,

   В клювах храня

   Запах земли.

   Хрупкую тень

   Режет огонь.

   Просится день

   Мне на ладонь.

   Я по утру

   Словно в бреду -

   Я не умру.

   Я не уйду.

   То ли приснюсь,

   То ли опять

   К вам повернусь

   Временем вспять.

   Через траву,

   Через тоску

   Переплыву,

   Перетеку,

   Словно река,

   Словно ручей,

   Ваш навека.

   То есть, ничей

  

  

   * * *

  

   Пусть умрут герои,

   Околев в подъезде.

   Пусть погибнет Троя

   В зареве созвездий.

   За столом сутулым

   Пусть ликуют греки,

   Пусть текут по скулам

   Водочные реки.

   Всяк испит до донца,

   Всяк себе враждебен.

   Пусть погаснет солнце,

   Отслужив молебен,

   Пусть тоскует слепо

   По руке Господней,

   Покатившись с неба

   В эту преисподню.

   Пусть летят по кругу

   Аисты в бессильи,

   На лету друг другу

   Пожимая крылья,

   Пусть покинут гнезда,

   Чтобы с небом слиться,

   О глухие звезды

   Разбивая лица,

   Гибель как удачу

   Во хмелю приемля

   И, от счастья плача,

   Падают на землю.

  

 

Свернуть