25 июня 2019  11:12 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 45


Наша галерея

 
Александр Александров-Каськинский

Я родился в Татарстане, в большой крестьянской семье, деревне Коськи. После окончания семи классов, работал пастухом. Сдав экстерном за десять классов, поступил  в Саратовский политехнический институт. Получив диплом, долгое время работал на севере Тюменской области, в крупном проектном институте. Сначала старшим инженером, а затем главным инженером проектов. В настоящее время пенсионер и проживаю в Санкт-Петербурге. Начал писать примерно с 2000 года, выпустил три книги.
 
  Короткие рассказы

Рэкетир
 

— Ты только глянь, что они делают!

— Кто они? — спросил Марат, глядя на взволнованную жену, стоявшую возле окна на кухне. Он подошёл и посмотрел туда, куда указывала Лида.

— Видишь, на берёзе вороны гнездо вьют!

— Ну и что из того, пусть себе вьют, на то и весна — пришло время обустраиваться, — равнодушно ответил Марат, удаляясь от окна в глубь квартиры.

— Как это пусть! — возмутилась она равнодушию мужа. — Стоит ветру посильнее подуть, как их сооружение окажется на земле. Они что — совсем не соображают?!

— Что ж, иди и подскажи, чтобы не строили, — улыбнулся Марат, считая ее возмущение несерьёзным.

— И подсказала бы, если б только знала, как это сделать. Может, что-то посоветуешь? Это же мартышкин труд — только время понапрасну ухлопают!

— Тебя они не спросили, где, когда и на какой берёзе им сооружать гнезда, — буркнул муж, недовольный настойчивостью жены. — На дворе весна, вот птицы и спешат обзавестись потомством, чем, собственно, и занимаются, а вмешиваться в их дела по крайней мере глупо, как-нибудь они и без нас разберутся.

— Ну какая же весна, если ночью синоптики обещали снег и усиление ветра?

— Значит, вороны сегодня не слушали радио, — отшутился Марат, — а если серьёзно, то не мешало бы и людям у птиц поучиться трудолюбию, тогда, может, и пьянства в стране стало поменьше.

— Тебе всё шуточки, а гнездо держится на честном слове.

— Не на честном, а на двух крепких веточках, — ответил Марат, продолжая успокаивать жену.

— Ладно, я вижу, с тобою разговаривать бесполезно.

— Почему же бесполезно? Я, между прочим, полностью разделяю твою обеспокоенность. Только в толк никак не возьму: чего от меня-то ты хочешь? Чтобы я сейчас полез на берёзу и перенёс гнездо на другое место или предупредил ворон о надвигающейся непогоде?

Боюсь, что они мои действия и советы не одобрят. После нашего с тобой вмешательства птицы вообще покинут облюбованную ими берёзу, а уж тем более не будут устраивать на этом дереве гнёзд. В случае же усиления ветра гнездо как парусник на крутых волнах будет раскачиваться, а к таким условиям существования птицы привыкшие. Так что, дорогая, зря беспокоишься! Хотя полностью исключать вариант, что гнездо не окажется на земле — нельзя. Это уже говорю тебе «по секрету» как инженер. Вороны при сооружении гнезда не учли снеговую нагрузку, а это опасно! Если ночью выпадет снег и усилится ветер, гнездо с веточек может соскользнуть, и тогда действительно их труд будет напрасным.

— А я тебе о чём толкую?! — всплеснув руками, радостно произнесла Лида, видя, что муж наконец по-настоящему разделил её опасения.

— Но что бы ни произошло, — продолжал Марат, убеждая жену, — не стоит забывать золотое правило: птицы сами сделали выбор, и каков бы ни был результат, их решение мы, люди, должны уважать, даже если оно будет ошибочное.

 

***

 

К вечеру температура в Петербурге упала до нулевой отметки. Ветер, усиливаясь, неистово вращал пропеллер самолёта, стоящего на пьедестале Комендантского проспекта, и казалось, что он вот-вот сорвётся с места и устремится в ночное небо.

Гнездо, словно маленькую лодчонку в штормовую погоду, резко швыряло из стороны в сторону.

Небо над городом заволокло тучами. В стылом пространстве, в месиве бродячих облаков, словно призрак, скитаясь по небосводу, то появлялся, то исчезал болезненный лик месяца. Сверху начинали падать редкие снежинки. Тревожная ветреная ночь хозяйничала на улицах большого города. Но в доме было тепло и уютно.

На окнах, прижавшись ближе к батареям, мирно дремали занавески. Ночь, укутав хозяев тишиной и покоем, до утра отодвинула все дневные заботы, предоставив им время для отдыха.

Часы показывали шесть утра, когда Лида проснулась и подошла к окну. Раздвигая занавес, она бросила взгляд на берёзу и, не увидев гнезда, застыла на месте, остатки сна мгновенно улетучились.

На улице шёл мокрый снег. Ветви, как бы извиняясь перед проснувшейся хозяйкой, что не смогли за ночь уберечь гнездовье, под тяжестью снега провисли вниз. Она быстро подошла к постели и разбудила мужа.

— Ну, чего на этот раз стряслось? — недовольно буркнул Марат, увидев стоявшую у кровати жену.

— Ветром гнездо сдуло, — произнесла Лида, вытирая слёзы.

— А я здесь причём? Стоило в выходной день из-за такого пустяка рано меня будить, поспать не даёшь! Сдуло — ещё построят, только прошу тебя, не расстраивайся! — и, повернувшись на другой бок, Марат с головой укутался одеялом.

 

***

 

После непродолжительных холодов наконец наступили тёплые дни. В город пришла весна. Природа быстро начала пробуждаться от зимней спячки. В сутолоке дней о гнезде как-то забыли.

Чета Абзаловых жила на седьмом этаже многоэтажного дома. Прошла примерно неделя, и как-то однажды открывая окно, Лида ненароком бросила взгляд на ту самую берёзу, что стояла недалеко от их дома, и ахнула!

Две вороны, видимо Он и Она, спешно сооружали новое гнездо, аккуратно укладывая веточки в основание трёх прочных ответвлений, расположенных чуть ниже первоначального варианта, теперь уже крепко прижимая гнездо к стволу дерева.

«Наконец-то сообразили!» — мысленно похвалила она птиц и радостно воскликнула:

— Ничего, на ошибках учатся!

Место, по её определению, воронами было выбрано удачно. Не успел муж в обеденный час войти в квартиру, как жена, подзывая его к окну, торжествующе произнесла:

— Ты только погляди, новое гнездо начали вить!

— То-ро-пя-тся! — одобрительно произнёс Марат, глядя на новое строительство. — Похоже, время поджимает. Ну вот, а ты переживала. Теперь ожидай потомства!

Решив взять шефство над новым семейством, после обеда Лида отправилась в магазин за биноклем. Марат хотя и одобрил решение жены по поводу шефства, но при этом не преминул напомнить:

— Следить за их любовной идиллией, вообще-то, нехорошо — это всё равно, что подглядывать в замочную скважину.

И тем не менее, приходя каждый раз с работы, он спрашивал:

— Как там наши соседи?

Зная, о ком идёт речь, жена докладывала:

— Уже второй день ворона из гнезда не вылетает, наверное, птенцов высиживает, а ворон периодически приносит ей пищу.

— Значит, семья построена на крепком любовном фундаменте, — сделал заключение Марат после чего, не вытерпев, взял в руки бинокль и посмотрел туда, где мирно сидела ворона, дожидаясь появления птенцов.

Погода установилась отличная, деревья, налитые весенним соком, давно уже оделись листвой. Казалось, все опасения остались позади. Но однажды появились непредвиденные обстоятельства, которые заставили Лиду вновь поволноваться.

Откуда появился кот — она не заметила. Не спеша, он подошёл к берёзе, поднял голову вверх, видимо определяя на глазок расстояние от земли до гнезда, и, обойдя берёзу вокруг, снова посмотрел вверх.

«Надо ж, кот-то — учёный», — подумала она, вспомнив отрывок из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила», и, проверяя память, тихо продекламировала:

 

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом


Но когда кот опробовал передними лапками кору дерева и начал взбираться вверх, Лида закричала:

— Ах ты, зверюга, рэкетир проклятый! Это куда ж ты навострил свои когти!

А между тем кот сделал несколько шагов по вертикали, приостановился, решив, видимо, подумать — нужно ли лезть дальше или, может быть, вернуться.

Но после остановки уверенно начал взбираться вверх, осторожно, по-звериному переставляя свои кошачьи лапки.

— Куда ж ты, негодник, лезешь-то! Неужто дома тебя не кормят?!

Между тем Рэкетир (так назвала она кота) упорно приближался к своей цели и, словно почувствовав, что за ним наблюдают со стороны, снова остановился. Приоткрыв рот, видимо мяукнул, и сердито посмотрев в сторону окна, как бы обращаясь к хозяйке квартиры, сказал: «Ну что ты за мной следишь! Тебе заняться больше нечем?!»

— Ты ещё вздумал указывать, чем мне заниматься! Воришка, плут негодный! — глядя в бинокль и разгадав мысли Рэкетира, на полном серьёзе ругала Лида кота. — Сейчас милицию вызову, найдём на тебя управу!

Но кот, не слыша её ругани, сверкнув агатовыми глазами, продолжал лезть вверх. Хотя трудно было определить, какого на самом деле цвета были у него глаза, потому что в зависимости от положения тела по отношению к падающим на него солнечным лучам порою его глаза светились рысьей желтизной, и от крадущегося передвижения он в этот момент казался хищным зверем.

Когда же Рэкетир преодолел больше половины пути, Лида свой гнев обрушила на ворона:

— Где же тебя черти носят?! Поди, приземлился у какой-нибудь вертихвостки! Все вы, кобели, одинаковые! Стоит свернуть за угол, как сразу же становитесь холостыми!

И, видимо услышав в свой адрес незаслуженное обвинение, неожиданно прилетел ворон.

— Явился — не запылился! — ругаясь и в то же время радуясь, произнесла хозяйка квартиры.

Увидев, что его потомству грозит опасность, ворон, не раздумывая, с ходу спикировал на кота! Тревога, видимо, передалась и вороне. Теперь они поочерёдно стали долбить Рэкетира, не забывая про гнездо, где лежали яйца.

Рэкетир, несмотря на атаки защитников будущего потомства, упорно лез вверх. Когда же до гнезда оставалось метра два, ворон уселся на спину коту и с отчаянием начал долбить его острым клювом.

Рэкетиру, видимо, стало больно и, ударив хвостом ворона, он остановился, а тот, слетев со спины воришки, уселся на соседнюю ветку и уставился на кота. Кот замер. Молчаливое противостояние продолжалось несколько минут. И Рэкетир сдался. Получив взбучку, кот подбираться к гнезду больше не рискнул. Он ещё раз зло глянул на своего противника и, отвернувшись от него, стал сползать вниз.

Больше к берёзе Рэкетир не приближался, а спустя несколько дней, обласканные весенним теплом, в гнезде появились птенцы.

Хозяйка с сознанием выполненного долга удалилась от окна, чтобы убрать бинокль до следующей весны.

 

2007г.

 

Джек

 

Джек — типичный американец: его степенная манера в общении с незнакомыми людьми, чуточку сентиментальный и излишне доверчивый вид говорили о том, что родился и вырос он в процветающей многонациональной Америке. Лишний часок поспать и вкусно поесть стало его ежедневной и желанной привычкой. Но, несмотря на излишество в весе, свойственное как истинному американцу, к своим служебным обязанностям по охране вверенной ему территории относится вполне ответственно.Пугающий, грозный и почему-то всегда задумчивый вид, с оттенком постоянной грусти в глазах, делал стражника смешным и одновременно жалким. Так, во всяком случае, Энн заочно охарактеризовала своего любимца, пока мы ехали из аэропорта Detroit в сторону South Lyon.

—Какой же породы твой баловень? — спросил так, на всякий случай, чтобы иметь представление, с кем мне скоро предстоит встретиться и уж тем более жить с ним по соседству.

— Ротвейлер(Rottweiler), — весело ответила молодая красивая женщина, лихо управляя белоснежным БМВ.

«Да-а-а, собака серьёзная», — подумал я и, придавая вес своим размышлениям, вслух добавил:

— Порода бойцовская, здесь нельзя исключать некоторую опасность для собственной жизни.

После небольшой паузы, когда миновали очередную развязку и свернули с фривэя на второстепенную трассу, хозяйка, словно разделяя мои опасения и в то же время защищая своего любимца, произнесла:

— Для боязни оснований никаких нет, он достаточно пёс интеллигентный и к тому же воспитанный, к иностранцам вполне толерантен. Более того ротвейлеры- никакая не «бойцовская» порода, они больше служебники. Да и вообще, нет такого понятия-бойцовская. Есть породы охотничьи, декоративные, служебные и. т. д. Просто некоторые нездоровые (по моему мнению) люди, отбирают особо агрессивных особей среди определённых пород для собачьих боёв. Но это так… для информации.

Я промолчал, любуясь из окна автомобиля сменяющейся окружающей панорамой. Наконец машина остановилась возле дома, у ворот которого стоял куст, сплошь облитый ещё не созревшими ранетками.

— Вот мы и приехали! — весело произнесла Энн и, выйдя из автомобиля, гостеприимно распахнула калитку, пропуская меня во двор.

Ещё не успела закрыться дверца, как навстречу, неторопливо переваливаясь с боку на бок, вышел тот самый охранник дома, о котором так красочно рассказывала женщина.

На всякий случай я встал за спиной хозяйки.

— Здравствуй, Джеки, встречай гостя из России!

Пёс на радостный всплеск хозяйки «встречай гостя» отреагировал спокойно, давая вошедшим понять, что я, мол, на службе и расслабляться не имею права, даже если гость прибыл из далёкой страны.

Он поднял тяжёлую голову вверх, строго посмотрел на хозяйку, как бы делая ей замечания: «Вижу, что гость, зачем же кричать, на то у меня есть глаза и уши, чтобы всё видеть и слышать! Помню, ещё вчера был разговор о его приезде!».

— Странно, почему Джеки, а не Джек? Возможно, это одна из форм ласкательного к нему обращения? Хотя Джеки на самом деле вроде бы созвучнее! — мысленно размышлял я и в качестве аванса осторожно, в надежде на будущую с ним дружбу, провёл ладонью по его спине.

Однако такое незапланированное поглаживание со стороны незнакомца, похоже, ему не понравилось. Пёс глянул на меня с недоумением: «Ишь ты! Не успел вступить в мои владения и сразу со мной по панибратски. Такое обращение разрешается только друзьям, включая и хозяйку дома, которую я безумно обожаю».

Пока Джек, как мне показалось, рассуждал о сложившейся ситуации, я обратил внимание на глаза собаки. Цвет их постоянно менялся. На сей раз, они будто налились гранатовым соком. Он предупреждающе утробно тявкнул, встал посреди тротуара и преградил мне дорогу в дом. Я тоже остановился, внимательно рассматривая блюстителя порядка.

Чёрная на загривке шерсть, постепенно переходящая по бокам в рыжий окрас, и от падающих солнечных лучей отсвечивалась сверкающими блёстками, подчёркивая его излишнюю упитанность. Джек медленно подошёл ко мне и начал обнюхивать.

«Да, зверь серьёзный, килограммов под шестьдесят не меньше». На всякий случай я невольно встал в позу защиты.

«Да не бойся ты меня!» — говорили его грустные глаза. — Должен же я, в конце концов, хотя бы тебя обнюхать, а уж там посмотрим, что ты за фрукт!..».

Пока стражник был занят столь щепетильной процедурой, Максим, сын Энн, вышел из дома, и незаметно сунул мне в руку кусок колбасы.

— Дай ему, — прошептал он, — так быстрее найдёшь с ним общий язык — это лакомство Джек страсть как обожает!

Не знаю, какой уж у нас с ним должен быть общий язык, но колбасу из рук Максима на всякий случай взял. Учуяв запах вкуснятины, охранник с благодарностью глянул на меня, завилял коротким хвостом и довольный снова утробно гавкнул.

«С этого надо было бы и начинать, — говорили его глаза, — а то стоишь как истукан. Теперь считай, что наше знакомство состоялось! Хотя, колбасу, не обязательно было брать у моего друга Максима, мог бы из России кусочек привезти, а то шепчутся между собой, словно позевоту мнут, будто я не вижу! Не забывайте, я всё же охранник! Ладно, угощай, не откажусь и от американской!..»

Стоило колбасу мне подбросить немного вверх, как пасть зверя мгновенно распахнулась, и когда створки челюстей с всхлипом снова сомкнулись, пёс повернулся ко мне задом, ещё раз вильнул коротеньким хвостом и пошёл в дом, давая понять, чтобы я следовал за ним.

Наблюдая за процедурой знакомства и увидев, как гость послушно шагает за стражником, Энн заливисто рассмеялась.

Отношения между двумя сторонами постепенно стали налаживаться, если не считать единственную проблему: один не знал русского языка, а другой — английского. Но эта задача была вполне решаемая, если в моих руках оказывалось что-нибудь вкусное, тогда обоюдные встречи проходили на уровне взаимопонимания. Любое начинание — это цель, а значит, нужно находить правильные пути к её достижению. После зарядки и завтрака день начинался с изучения азов русского языка:

— Джек ко мне… нельзя… лечь… встать… дай лапу!

При этом каждый из положительных результатов поощрялся его любимым лакомством.

Пёс в учении оказался на удивление смышленым, даже талантливым, и это укрепило нашу дружбу настолько, что когда луна полоскала ночное небо, в это время возле моей двери Джек издавая храп, выполняя обязанности охранника.

Коли уж речь зашла о лакомствах, у Джека была врождённая слабость к различным сладостям, а это был ключ к нашим взаимоотношениям. Особенно он любил куки (печенье) и сухое мясо. Увидев в моих руках подобные деликатесы, охранник был готов выполнять любые цирковые трюки, лишь бы заполучить желаемое. Чего уж тут скрывать, иногда мне доставляло особое удовольствие над ним «поиздеваться». Приказываю: «Джек лечь!». Огромный зверь покорно ложится, вытягивает вперёд передние лапы, и теперь уже его большие, словно облитые чёрными чернилами агатовые глаза, казалось, начинают вертеться по орбите, внимательно наблюдая за моими дальнейшими действиями.

Я беру куки и первую дольку кладу ему прямо на лапы, далее в виде извилистой верёвочки медленно раскладываю печенье на полу в потаённые места, откуда, как мне кажется, ему трудно будет достать. Глядя на вкуснятину, лежащую прямо перед носом на его лапах, Джек исходил слюнями, но без разрешения к еде не притрагивался. Закончив работу по раскладке съестного, неторопливо подхожу к собаке. Подняв голову вверх, Джек смотрит на меня, и его глаза как бы умоляли: «Ты долго ещё будешь меня мурыжить?!».

— Приступай, только не торопись!

— Но куда уж там!..

Первая долька, что лежала на лапах, в мгновение ока оказывалась в пасти. Затем, шагая по «верёвочке» и подбирая одно печенье за другим, пёс с лёгкостью отправлял пищу в свой ненасытный желудок, пока не добирался до закутка. «Это ещё что за сюрприз?» — несколько секунд думает он, тщательно обнюхивая и, видимо, соображает, с какой стороны лучше подойти к коробке, откуда доносился столь заманчивый запах. Затем правой передней лапой решительно отодвинул её от стены и, рыча, клыками разорвал довольно прочный картон в клочья. Печение из коробки высыпалось на пол и тут же оказалось в утробе животного.

Со временем, видимо почувствовав мою слабость, пёс моей дружбой стал злоупотреблять. Когда приближалось время обеда или завтрака, Джек уже был тут как тут! Садился возле меня на задние лапы, широко открывал свои грустные очи, и, положив одну из лап ко мне на колени, как бы говорил: «Прежде всего думай о своём друге и только потом о себе! Вкусное, что на столе, переадресовывай мне!

— Набаловал ты его, — говорит Энн, показывая на попрошайку, — до твоего приезда он таким не был.

Мне же, глядя на него, так и хотелось поставить на стол ещё один прибор для главного члена семьи, и всеобщего любимца.

Чувствуя к своей персоне семейную привязанность, Джек умело пользовался этой любовью, каждый раз унося со стола самые вкусные ломтики.

Наблюдая за этим умным животным, я всегда поражался его преданной любви к человеку.

Максим приезжал в дом матери обычно в выходные дни. Для Джека это были самые счастливые минуты в его жизни, как, впрочем, и для юноши. Не раз наблюдал я волнующую сцену встречи собаки с сыном хозяйки, и не отрывая взгляда, восхищался их взаимной симпатией друг к другу.

Каким-то шестым чувством, непонятным для человека, Джек улавливал малейшие невидимые колебания, приближающейся машины Максима. Ожидая, он начинал нервно вертеть хвостом, носиться с одного этажа на другой, то и дело подбегал к огромному витринному стеклу, откуда просматривался почти весь двор и, радуясь предстоящей встречи с другом, поскуливать.

И это долгожданное для обоих время наступало. Как только дверь широко открывалась, Джек вставал во весь рост на задние лапы и с громовым лаем бросался в объятия улыбающемуся Максиму. Ещё мгновение —оба, зверь и человек, крепко слившись в объятиях, уже кувыркаются на полу. Один от долгожданной встречи громко хохочет, а другой, изрыгая радостное рычание, демонстрирует приятелю сверкающие изумительной белизны острые кинжальные клыки.

В эти минуты постороннему человеку к другу Джека подходить опасно и уж не дай бог в шутку показать недружелюбие по отношению его любимца…

Когда же Максима долго не было, Джек тосковал.

Иногда говорю:

— Джек, к нам Максим едет, встречай!

Собака срывается с места и бежит к окну, садится на задние лапы и от нетерпения встречи с ним начинает подвывать. От волнения по мощному мускулистому его телу пробегает волна дрожи. Признаться, мне становилось стыдно за подобную ложь, и в таких случаях, обращаясь к Джеку, говорил:

— Прости, хотелось ещё раз проверить твою преданность. Максим сегодня не приедет, сам понимаешь, работа.

Джек вставал и, опустив голову, тихо ложился у двери, не теряя надежды на возможную встречу с другом.

Время пролетело незаметно, наступила рыжая лохматая осень.

Через сито бисерных дождей небо просеивало редкие лучи солнца. На дорогах вспучивались лужи и лужицы. Впереди снова дальняя дорога. Джек проводил меня до калитки, где два месяца назад произошла первая с ним встреча. На прощание я присел на корточки и, вспомнив стихотворение русского поэта, произнёс: «Дай, Джек, на счастье лапу мне…», заменив в строке единственное слово. Он положил свою лапу мне на плечо и, прощаясь, лизнул в лицо.

 

Октябрь 2010 г.

 

Дашка

 

Самогон в Коськах гнали редко, да и пить особо было некому, все мужики ушли на фронт, в деревне остались одни бабы, старики и дети. Продавать драгоценный продукт то же было не принято. Хотя заначка, на случай возвращения с войны близких родственников, хранилась почти в каждом доме, и от посторонних глаз прятали её куда-нибудь подальше, а то мало ли — вдруг нагрянут с обыском. Такая оказия случалось нечасто, но бывало. Как говорится, «бережёного бог бережёт». Поэтому работа по самогоноварению обычно выполнялась под покровом ночи, чтобы к утру успеть заметали все следы. Громоздкий аппарат, завёрнутый в полог, тайно кочевал по деревне из дома в дом. Одному человеку в течение ночи часто было не под силу справиться с трудоёмким делом, в таких случаях, на помощь хозяйки приходил кто-нибудь из близких родственников, и всё-таки, несмотря на строжайшую конспирацию, без курьёзов не обходилось. Именно такой случай и произошёл с хуторской Дашкой, о чём потом долго ещё ходили по деревне всякие пересуды.

— Видимо, кому-то не угодила, — судачили бабы, — вот и донесли в сельсовет, будто у неё в чулане стоит целое ведро браги, которую сегодня ночью она намеревается перегнать на кумышку (самогон).

Но мир не без добрых людей. Дашку предупредили именно в тот самый момент, когда та уже готовила аппарат к запуску. Времени в запасе не оставалось. Недолго думая (не пропадать же добру!), она выбежала во двор и вылила брагу в корыто поросёнку, которого к Рождеству намеревалась зарезать, а само устройство спрятала под снегом в дальнем углу огорода.

Только успела «замести следы» и залезть на печь, притворившись спящей, как к ней нагрянули с обыском. Но Дашка не была бы Дашкой, если б не могла выкрутиться из любой ситуации и направить проверяющих поисковиков по ложному следу. В этом деле среди деревенских жителей ей не было равных.

Дом на ночь не запирался, воров в деревне не было. На дворе стояла непроглядная темень, когда в избу, как определила она на слух, ввалилось человека три, не меньше.

— Кто это там припёрси? — ворочаясь на печи, недовольно спросила хозяйка.

— Слезай и зажги коптилку, если таковая имеется! — услышала она строгий голос Парфишки — председателя сельсовета.

— Ты больно-то не командуй, а то, ишь, раскомандовалси, чай, не дома, чтобы приказы тута учинять! Лучше над своей бабой командуй! — снова послышался сердитый голос Дашки. — Вот, когда слезу с печи, тогда и зажгу, коли уже так тебе моя коптилка понадобилась. Зачем ко мне-та посередь ночи пожаловал? Да ещё с собой кого-то притащил! Когда только перестанете в неурочное время по дворам шастать?! Теперь, сам знаешь, керосин и дрова в цене, чтобы зря, безо всякой надобности избу выстуживать.

— Ну-ну, не больно-то язык распускай, быстрее зажигай свет, нам с тобой лясы точить некогда!

— Коли уж тебе быстро надобно, мог бы коптилку с собой прихватить, а я тебе не летучая мышь, в темноте вижу плохо, и больно-то не нукай, пока ещё не запряг, чтобы понукать! Коли уж наведались, «гостеньки дорогие», ждите, покудова с печи спущусь. Она у меня высокая, не ровен час, можно и грохнуться. Чем без дела стоять, лучше бы подмогли слезть, только в темноте больно-то не охальничайте, за талию попридержите и будет.

— Да кому ты нужна? — неосторожно обронил председатель.

— Тагды на кой ляд припёрлись, коли, как говоришь, я вам не нужна?

Один из стоящих мужиков сдержанно хихикнул. Председатель молча протянул старой женщине руку. Оказавшись на полу, Дашка босиком по холодным половицам прошла к железной печке, стоящей посреди избы, взяла дольку лучины, открыла дверцу и стала дуть на неостывшие угли. Когда лучина разгорелась, она снова вернулась к порогу, достала из печурки керосиновую коптилку и стала поджигать фитилёк, пока тот не разгорелся коптящим бледным пламенем. Слабый огонёк осветил у порога избу и лица ночных охотников за кумышкой. Кроме председателя, переминаясь с ноги на ногу, стояли два незнакомых ей человека.

«Похоже, это и есть представители из района. Ишь, какие важные! Словно мыши на крупу надулись, и как не надуться — такое государственное дело подвернулось, аж ночами, бедненькие, не спят. Лучше бы дома около своих баб находились, может, пользы от них было больше», — продолжала своё размышление Дашка.

На Парфишку она не обижалась. Теперь из района в колхоз приезжают, почитай, каждый день, а председатель — лицо подневольное, и, стало быть, на своём месте он блюдёт государственную законность. Бог с ними, раз пришли с проверкой — пусть проверяют! Только вот керосин на такие пустяки тратить жалко.

Подняв над головой коптилку и посмотрев на стоящих у порога мужиков, запричитала:

— Снегу-то, снегу-то на валенках сколько натащили! Али было лень там, на крыльце, голиком их отряхнуть? Дров привезти в сельсовете лошадь не выпросишь, а бежать по чьему-то злому наущению к кому-нибудь с обыском и избы выстуживать все горазды!

— Мы не к кому-нибудь, а конкретно к тебе пришли, а за оскорбление государственных людей можешь и в каталажку угодить.

— Не пужай — пужаны! Лучше делом поскорее займись, а то Фроська, поди, тебя заждалась! Баба она видная! Будешь по ночам часто шляндыть — не ровен час, другого мужика приголубит!

Когда коптилка разгорелась, председатель, довольно потирая ладони, вдохновенно произнёс:

— Попахивает, сильно попахивает! — и, обращаясь к Дашке, спросил: — Ну и что ты на это скажешь? От чего может быть такой запашок?

— Вот и разбирайся — от чего, на это тебе государственные права даны! Ведро там, в чулане, можешь с ним ознакомиться!

— Очень хорошо, вот нам его и надобно!

— Если уж вам так приглянулось моё ведро, забирайте, только обратно не забудьте возвернуть. Не первый день на этом свете живу, знаю, реквизировать вы умеете, а как вертать дорогую вещь, на это у вас память коротка!

— Вернём, обязательно вернём! — заверил Порфирий и добавил: — Если, конечно, после тюрьмы тебе оно понадобится.

— Это за какую же, миленький, провинность ты хочешь меня туды упечь?

— Вот сейчас и посмотрим, для этого мы сюда и явились.

— Давай, тащи коптилку в чулан!

Но Дашка демонстративно села на лавку, стоявшую у стены, сказала, как отрезала:

— Сам тащи, а я тебе не прислуга! Надо ж, чаво удумал, чтобы я коптилку ему по ночам в чулан таскала, когда добрые люди спят. Может, вы охальничать со мной задумали! Мне хоть и перевалило за шестьдесят, а баба я ещё справная и, не дай бог, сегодня ночью забрюхачу? С них взятки гладки, — указала она на стоящих у порога мужиков. — Они, как перекати поле, сегодня здеся, а завтра там. Держать ответ придётся тебе, и тогда уж точно Фроська тебя из дома метлой погонит. Кому такой алиментщик будет нужен?

— Что ты не дело-то мелешь, хотя бы районного начальства постыдилась!

— А чё мне его стыдиться, пусть пришлым будет стыдно, что нарушили мой крестьянский ночной покой! Я их не приглашала! А то, видишь ли, коптилку ему таскай, нынче лакеи не в ходу! Вона скока помощников у порога стоят, пусть они и таскают, ежели самому лень. Да поторопитесь, а то керосин только зря жжёте! И запомните: за такое самоуправство я на вас жалобу буду писать и ни кабы-куда, а прямо наверх, вот тогда и посмотрим, кто вперёд окажется в каталажке!

Ничего не ответив, председатель взял из рук Дашки коптилку и пошёл в чулан, где на старой прогнившей табуретке стояло такое же старое оцинкованное помойное ведро. Порфишка поднёс фитилёк к ведру, наклонил голову, глубоко вдохнул и, словно ошпаренный, выскочил из чулана.

— Дек это что же, — набросился он на Дашку, — ведро приспособила для этого?.. Сказать прямо, язык не поворачивается!

—Чего стушевался-то? Говори! Нашёл, стало быть всё твоё, радоваться надо, а у него видишь ли, язык от находки затвердел!

И пока председатель, закрыв нос ладонью, с коптилкой выходил из чулана, Дашка, глядя на него, с сочувствием произнесла:

— Тут уж, милок, не обессудь, куды мне сподручней — туды и хожу, и нечего мне по ночам проверки учинять. А поскольку я баба культурная, внешнего интереса не проявляю, кто в какие закутки по энтому делу в ночное время ходит и уж тем более не имею привычки устраивать им запретную. Теперича на улице, сам знаешь, какие холода стоят. Вот и попробуй там сесть! Не заметишь, как Дед Мороз в белых тапочках к моим святым местам подкрадётся! Ну сам подумай, после этого какой мужик на порченую глянет? Так и придется век коротать вековухой! Другое дело летом, тут уж раздолья мне не занимать! Все поля мои, где душа захочет, там и сяду, а главное, никакого со стороны угляда, благо, дом крайний! Так и Фроське своей передай, по ночам, особливо зимой, пусть лучше в ведро — женщине студиться никак нельзя!

И резко сменив тему разговора, Дашка спросила:

— Как думаешь, завтра сильно похолодает?

— Отколь мне знать, я тебе что, прогноз погоды?

— Прогноз не прогноз, а по моему уразумению, председатель должон знать всё.

Я ведь к чёму толкую-то: морозы крепчают, а у меня дров нет, а тут ещё ходють по ночам, избу выстуживают.

Недовольство Дашки председатель пропустил мимо ушей. Поставив на край стола коптилку и досадуя на самого себя, что оказался в таком глупом положении, обращаясь к Дашке, сказал:

— Ты уж прости, такая у меня неблагодарная работа: коли поступил сигнал, должен проверить.

Несмотря на её острый язык, председатель относился к Дашке с уважением. Баба она была работящая и честная.

— Да ладно, чего уж там, — махнув рукой, неопределённо ответила женщина на оправдание председателя.

И всё же перед пожилой женщиной председатель чувствовал себя неловко и, уже собираясь уходить, видимо, проявляя заботу, невпопад спросил:

— Мука-то есть?

— Сколько есть, всё моё, чужого не беру и своего не отдам — и, намекая на ночной визит непрошеных гостей, нарочито громко продолжила:

— Опять же, по ночам с доглядом в шабры*  (соседи) не бегаю и на безменах у кого скока муки сравнений не делаю.

И тут кто-то из двоих, стоявших у порога, бросил:

— Пора уходить, — и, не сказав «до свидания», оба направились к выходу, а вслед за ними пошёл и председатель.

— Это куды ж вы, сынки, заторопились? Коль уж пришли, может, чайку отведаете? Там, в чугунке, у меня липовый лист заварен. Может, у кого-то из вас запор? Не стесняйтесь, скажите — в момент кишки очистит.

 — Нет уж, спасибо! — не оборачиваясь, за всех ответил председатель. — Оно и видно, что ты вперёд, на целую неделю очистилась.

— Дэк ещё с вечера брюхом прихватило, скрывать не буду, от хороших людей у меня скрытности нет, — вдогонку председателю выкрикнула Дашка. — Лучше подумай, как будешь потерпевшей возвертать понесённые убытки? Завтра с первой зорькой прибегу в сельсовет за выяснением насчёт керосина и дров! Если вам дать спуску, в следующую ночь опять придёте принюхиваться!

Но председатель был уже за дверью и последнего ворчливого разговора хозяйки не слышал.

Как только гости покинули избу, Дашка вынесла ведро в сени, затушила коптилку, и забравшись на печку, крепко заснула.

Утром проснулась она в хорошем настроении. На улице было почти уже светло. Не спеша, накинула на плечи фуфайку, ноги сунула в старые, стоящие у порога валенки и вышла на улицу. Вдохнув морозного воздуха, направилась в сарай, где находилась её единственная живность. В ветхом помещении Дашку обступила непривычная тишина.

По утрам поросёнок всегда встречал её радостным хрюканьем и путался под ногами, нетерпеливо выпрашивая еды, а сейчас перед изумлённым взором старушки, он лежал прямо возле корыта кверху копытцами и не подавал никаких признаков жизни.

— Господи, помилуй! — ничего не понимая, в испуге вскрикнула женщина, увидев без движения своего любимца. — Да что же это с тобой случилось-то? – и, опустившись перед ним на колени, заплакала. В трудные жизненные минуты Дашка никогда не терялась, а тут, склонив голову и гладя шершавую щетину поросёнка, с которым связывала свои и без того хрупкие надежды, ревела от собственной беспомощности. Немного успокоившись и прощаясь с единственной животиной, случайно дотронулась до пятачка, и вдруг резко отдёрнула руку. В эту секунду, то ли от сильного душевного волнения, Дашке вдруг показалось, что поросёнок, вроде бы, ещё дышит. В голове молнией промелькнула мысль: «Может, и вправду жив?! Надо скорее к доктору!»

От природы шустрая и на ноги скорая, за свою жизнь она никогда ещё так не бегала быстро, как в это раннее морозное утро. Полураздетая, напрямую преодолев огромный заснеженный овраг, что находился на её пути, минут через десять она уже стояла на крыльце дома Антона Артемьевича — местного деревенского фельдшера — и, сколько хватило сил, начала кулаками барабанить в дверь. Услышав настойчивый стук, хозяин проснулся, вышел в сени и впустил раннюю посетительницу.

Едва войдя в дом, она упала перед недоумевающим доктором на колени и, запыхавшись от бега, смогла произнести лишь одно единственное слово: «Умирает!»

— Прежде всего, Даша, встаньте и объясните толком: кто умирает?

— Там, у меня в сарае умирает!

— Даша, я не спрашиваю, где. Скажите, кто умирает?

— Поросёнок умирает, а может, уже умер, лежит бездыханный и копытца поднял к небушку, видимо, сердешный не иначе, как в рай просится!

Дашка говорила отрывисто и, пытаясь справиться с волнением, умоляюще глядела в глаза спасителю.

— Я, уважаемая Даша, лечу людей, а не скотину, — как можно мягче Антон Артемьевич попытался объяснить женщине своё предназначение.

— Скотина не моя профессия, на то есть ветеринарные врачи.

До сознания женщины объяснение фельдшера доходило весьма смутно, а новое для неё слово «ветеринарные» она услышала впервые в своей жизни, поскольку в деревне такого врача не было отродясь. Если, например, у кого-то телилась корова, опять же обращались к Антону Артемьевичу, и тот никогда в помощи не отказывал, и за это со стороны деревенских жителей он пользовался непререкаемым авторитетом. Вот и сейчас Дашка прибежала к уважаемому лекарю, чтобы спасти единственного поросёнка, с которым связывала её ниточка житейских надежд. В отчаянии женщина уже снова хотела упасть на колени, но, увидев, как Антон Артемьевич спешно накинул пальто, от радости разрыдалась.

Алёшка-конюх, заметив с утра пораньше спешащую шаброву Дашку с фельдшером, спросил:

— Чё случилось-то?

Та, не останавливаясь, отрешённо махнула рукой, на ходу бросила:

— Кажись, поросёнок помирает!

Не успела хозяйка с врачом войти в сараюшку, как следом за ним с длинным ножом в руках прибежал Алёшка.

— Вот, на всякий случай прихватил, — показывая Дашке нож и почему-то расхохотался, обнажив в полутёмном помещении крупные железные зубы.

— Если что, сразу и киттык*! (резать)

Хрюшка продолжала лежать возле корыта, прикрыв свои поросячьи глазки с чуть заметными белёсыми ресницами, совершенно не реагируя на вошедших людей.

По просьбе доктора, Алёшка повернул хавронью на другой бок. Фельдшер достал из внутреннего кармана пальто деревянную трубочку, присел на корточки и стал внимательно прислушиваться к внутренностям поросёнка. Пока Антон Артемьевич по телу животного переставлял туда — сюда слуховое устройство, Дашка, скорбно скрестив на груди руки, стояла рядом, прощально всматриваясь в закрытые очи своего выкормыша.

И тут, видимо на пределе душевного переживания, Дашке снова привиделось, как её любимец, словно в насмешку, приоткрыл на секунду веки и озорно подмигнул хозяйке: — мол, зря переживаешь, со мной всё в порядке!

Не успела она от радости вымолвить слово, как поросячьи глазки снова захлопнулись. Вытирая слёзы, женщина украдкой перекрестилась. Маленькая надежда лучиком вспыхнула в сердце старушки, и, повернувшись к стоящему рядом Алёшке, сердито произнесла:

— Ты, как я погляжу, уж больно на руку скор, душегуб проклятый! А того, показывая на покоящуюся живность, не понимаешь, что, может, я на племя её задумала оставить, чать, всё же свинья, а не боров! Немного соображать надобно! К следующей осени, глядишь, Бог даст, может, и приплод будет!

— Дэк ты сама говорила, что она мёртвая, — ничего не понимая, растерянно пробормотал Алёшка.

— Коли мёртвая, тогда какой же резон резать? Или тебе только бы ножичком помахать?

Пока между Дашкой и её соседом Алёшкой шла перепалка, доктор поднялся с корточек, немного потянулся, чтобы размять затекшие ноги и, обращаясь к хозяйке, спросил:

— Как там насчёт опохмелиться, не найдётся?

— Ну, как же не найдётся, для вас, Антон Артемьевич, займу, да найду!

— Вы, Даша, не так меня поняли. Опохмелиться нужно не мне, а ему, когда проспится, — с улыбкой кивнул он в сторону лежащего поросёнка.

И, положив обратно деревянную трубочку во внутренний карман пальто, сказал:

— Думаю, через часок-полтора всё будет в порядке. Только к тому времени приготовьте ему попить водички, а сейчас не трогайте, проспится — сам встанет, хотя первое время будет пошатываться.

«Выходит, фершал разгадал мою ночную проделку», — подумала Дашка, выходя следом за ним из сараюшки.

Когда же все волнения остались позади, ей вдруг стало невыносимо стыдно, что ни свет ни заря подняла с постели уважаемого в деревне человека. Другой бы отказался, а он вместе с нею пошёл на хутор, чтобы помочь в её горе. Теперь, не зная, как загладить свою вину перед фельдшером, Дашка повернулась к поросёнку, который продолжал лежать без движения, гневно произнесла:

— Свинья, она и есть свинья, что с неё возьмёшь! Нажралась, никакой меры не знает, меня перед хорошими людьми на позор выставляет!

И, выйдя из сарая, остановив лекаря, смущённо спросила:

— Дохтур, вот если эту свинюшу оставлю на племя, — и женщина кивнула головой в сторону клетушки, — как думаете, поросята от неё по наследству алкоголиками не станут? Типерича вы сами убедились: она в этом деле никакой меры не знает.

— Можете смело оставлять! От нее в будущем появятся на свет хорошие поросята, если, конечно, по ночам не будете их спаивать. Так что всего вам, Даша, доброго!

— И вам, Антон Артемьевич, не хворать, — ответила хозяйка, стоя у крыльца собственного дома.

Хитро улыбнувшись в чёрные, как смоль усы, доктор интеллигентной походкой пошёл в сторону фельдшерского пункта.

Несмотря на морозное утро, от добрых слов деревенского лекаря на душе у Дашки стало тепло и уютно. Глядя вслед дорогому человеку, она прошептала лишь одно единственное слово: «Спасибо».

 

 

ГУСЫНЯ

 

Посвящается маме,

Анне Михайловне.

 

На дворе стояла глубокая осень. В конце уходящего дня солнце скупо скользнуло по деревенским улицам, неровно опалило их закатным сиянием и спешно, словно от кого-то убегая, спряталось за горизонтом. Покровка готовилась ко сну. Снежинки, предвестники холодной зимы, тихо падали на не совсем еще промерзшую землю, старательно укрывали дома от предстоящих морозов. Куры, чутко реагируя на приближение ночи, забравшись на насест, давно уже спали, и только гусыня со своим многочисленным выводком до сих пор не вернулась с дневной прогулки.

«Пора бы уж им быть дома», - думала Матвеевна, то и дело поглядывая в проулочное окно в надежде увидеть идущую из - под горы гогочущую стаю. Но за окном виднелась лишь сереющая пелена падающего снега, и, успокаивая себя, Матвеевна говорила:

- Ишо рано, никуда ни денуца, придут, не в первый раз до сих пор загуливаются.

Переживания действительно были напрасны. Когда на дворе совсем уже стемнело, на улице послышался успокаивающий гортанный голос гусыни, а за ним последовал окрик гусака, извещая хозяйку о своем прибытии. Обрадовавшись, Матвеевна быстро накинула на плечи фуфайку и выбежала на улицу. Не успела ещё сойти с крыльца, а уже навстречу ей, словно для объятий распустив свои белоснежные крылья, бежала гусыня.

Они встретились, как близкие подруги после дневной разлуки.

- Я уже не знала, что и думать, - с упреками напустилась Матвеевна на гусыню. - Где только вас до сих пор носило? Поди, где-нибудь добрую землю нашли, коли не торопитесь домой? А я здесь начисто извелась, покудова вас ждала! Это ж надо до сих пор гулять! Ну ладно, они ещё несмышленые, кивнула на молодняк, - а вы-то, родители, неужто не видите, что на дворе ночь? Сейчас самое подходящее время для волков, и не заметишь, как они, проказники, откелива-нибудь выскочут, тогда и до беды недалеко!

Когда Матвеевна выговорилась, гусыня вытянула шею и, глядя на хозяйку, тихо загоготала: и чего мол, ты за нас беспокоишься? Не в первый раз так припозднились, а были мы у Гельмановской мельницы, всего-то в километре от дома, и пока дошли, - стемнело.

- Ну, как же мне не сокрушаться, волки же везде рыщут!

«Пусть рыщут! С наступлением темноты, чтобы не повстречаться с серыми разбойниками, мы оврагами не ходим, а стараемся идти по дороге, где ходят люди».

Слушая чуть булькающий голос гусыни, Матвеевна успокоилась. Она верила своей верной подруженьке, и эта взаимная вера помогала обеим преодолевать нелёгкое военное лихолетье.

Пока хозяйка разговаривала с гусыней, стая в сопровождении гусака молча вошла в подворье и тихо полукругом уселась поодаль от крыльца, не смея своим гоготом нарушать беседу.

- Ну что ж, - подытожила Матвеевна, - коли уж вам приглянулся пруд у мельницы, ходите, тут я вам не указ, главное - все живы здоровы - и слава богу. - И, спохватившись, произнесла: - Да что это я, непутевая, вас баснями-то кормлю! Вы же, чай, голодные? Подождите чуток, я сейчас, мигом, там, в доме, для вас давно уже приготовлен ужин, - и, суетясь, Матвеевна побежала в избу.

Увидев хозяйку с корытом в руках, до краёв наполненном мятым картофелем с отрубями, гуси дружно загоготали. Первыми к трапезному столу подбежали гусята, за ними не спеша, вразвалочку подошла гусыня, и только в последнюю очередь к общей трапезе присоединился гусак.

Глядя, с каким аппетитом гуси едят, Матвеевна, любуясь птицами, тихо приговаривала:

- Ешьте на здоровье, поужинаете и отправляйтесь спать, а то завтра ни свет ни заря снова побежите на свой облюбованный пруд. И чем только он вам так приглянулся? Бултыхались бы на речке возле дома, дак нет же, надобно обязательно в такую даль бежать, - и, подумав, сама же свои слова и опровергла: -

Гусыня, пожалуй, права, Гильмановский водоём с речкой не сравнить, там для них простор, а в нашей речке не то, чтобы плавать, даже воробушкам по колено!

Насытившись, гусыня снова подошла к хозяйке, от имени своего семейства поблагодарила за вкусный ужин, и все дружно отправились на покой.

***

Зима с каждым днём набирала силу. Пруд и речка оделись в ледяной панцирь. Солнце все реже проглядывало сквозь завесу плотных облаков. По ночам холодный ветер беспечно прогуливался по притихшим деревенским улицам, наметая сугробы снега. Шел сорок третий год.

«Завтра надо будет посоветоваться с гусыней, - думала Матвеевна, укладываясь спать. - Такую ораву не прокормить, хорошо бы самим до весны дотянуть».

Живя под одной крышей, человек и гусыня по каким-то только им понятным признакам не только обладали чувством взаимного понимания, но и с трепетной преданностью относились друг к другу. Матвеевна без согласия самой гусыни никогда самолично не смела распоряжаться её выводком. Она не находила себе места, когда время поджимало для принятия каких то кардинальных решений. В таких случаях на помощь ей всегда приходила сама гусыня.

- Да ты не расстраивайся, Матвеевна, моя обязанность - это жить для тебя и твоей семьи, поэтому я жертвую своей, так уж предназначено мне природой…

Сама мать четверых детей, Матвеевна с болью в сердце разделяла материнские чувства гусыни. Она с нежностью гладила свою верную подругу по аккуратно сложенным крыльям и, роняя слёзы, просила у нее прощения. Хотя годы и были трудные, себе женщина оставляла не больше двух гусиных тушек, да и то лишь к праздничному вареву для мясного духа, а сало приберегала на зиму от обморожения. Остальных же живьём обменивала в окрестных деревнях на муку и картофель. Когда же гусыня с гусаком снова оставались вдвоем, Матвеевна первое время не спала ночами:

- Как там моя Говорушечка? - так иногда ласково называла она свою гусыню, - Поди, тоже не спит, думает о своих деточках, - и, чувствуя перед ней вину, Матвеевна рано по утрам выходила на крыльцо, каждый раз с волнением ожидала встречи со своей любимицей. Но за долгую зиму душевные раны постепенно заживали. Такова уж жизнь и, подчиняясь этому циклу, время неумолимо куда-то бежало, каждый раз оставляя свои отметины.

 

***

 

Давно где-то на задворках остались крещенские морозы, но деревня по-прежнему по самые крыши была занесена сугробами. Только теплый ветерок нет-нет да и пробежит по тихим заснеженным улицам. Но и он подолгу не задерживался. Искупает воробушек в лучах предвесеннего солнца и снова убегает на ночлег в сторону чернеющего вдали леса.

Однако гусыня, с каким-то только ей присущим врожденным инстинктом предчувствуя неотвратимость приближения весны и беспокоясь о новом потомстве, каждый раз подбегала к хозяйке и, гогоча, начинала обсуждать с нею только им обеим понятные проблемы. Успокаивая, Матвеевна в таких случаях говорила:

- Да помню, помню, милая, еще не время, гуляй себе спокойно со своим женихом, о гнезде пока думать рано!

Но время - что перелетная птица. Весна все настойчивее стучалась в

неплотно запертые калитки. На увалах уже появились первые проталины, и снег, чувствуя свою ненужность, постепенно начинал отступать под натиском весеннего солнца. Однажды утром, выйдя из дома, Матвеевна прямо на крыльце встретилась с гусыней, нетерпеливо ожидавшей свою хозяйку.

- Заходи, Говорушечка, заходи, милая, гнездо твоё там, на прежнем месте - в избе под кроватью; хотела приготовить в сенях, но побоялась ночных заморозков.

В этот день ее любимица снесла первое яичко. Когда другие гусыни начинали только нестись, у Матвеевны сидела уже на яйцах в ожидании первого потомства. Походив с недельку с желтоватыми крохами, она оставляла их на попечение гусака, а сама, словно обгоняя время, снова начинала нестись, а в короткие промежутки от гнездования, ненадолго убегала на речку - проведать своих первенцев. Гусак, ревностно охраняя появившихся на свет малышей, дальше своей речки без гусыни никуда не уходил. И только тогда, когда на свет появлялся второй выводок, они объединялись в одно большое семейство, и по мере взросления птенцов родители все дальше и дальше уводили их от дома, каждый раз возвращаясь с прогулки поздно вечером.

Выпуская по утрам гусей на вольный выпас, Матвеевна, по причине своей занятости, никогда в течение дня за выводком не присматривала. Полностью доверяла гусыне и ее верному охраннику – гусаку, а та, понимая всю возложенную на неё ответственность, была благодарна хозяйке за оказанное доверие. Ближе к осени второй выводок каким-то немыслимым образом быстро догонял в росте и в весе первый, и уже в огромной стае важно шагающих по улице гусей трудно было отличить первый выводок от второго.

Слегка переваливаясь из стороны в сторону, стая из пятнадцати, а некоторый год из двадцати голов, к вечеру не спеша шла к дому. Впереди, как всегда, гусыня, а замыкающим в этой живой цепи, вытянув шею и внимательно глядя по сторонам, важно шагал хозяин. Но, что самое удивительное, никогда гуси не пропадали. Редкий проходил год, когда Матвеевна к осени из общего выводка не досчитывала одного, максимум двух гусей, но чтобы пропажу списывать на людей - упаси бог!

Волков с каждым годом становилось всё больше и больше, отстреливать их было некому, вот и рыскали они вместе с плутовками лисицами по всей округе в поисках пищи.

Шибко, ох как шибко в трудные для Матвеевны годы выручала её верная подруженька! Всей деревне было в диковинку, как глубокой осенью косяк гусей, чудом уцелевший от всякой напасти, с криком и гоготом возвращался к Матвеевне на подворье. Хозяйка любила эту красивую птицу!

«Может и вправду гуси наделены мыслительным разумом? - порою думала она. - Не зря же о них сложено много былин и сказок». Вот и сейчас, возвратившись с прогулки, они своим гоготом заполняли дворовую пустоту, радуя хозяйку дома.

 

***

 

По всей округе прошёл слух о чудо-гусыне. От татар не стало отбоя. Особенно настойчив был бабай* из соседней Холодной Поляны. Повстречав в очередной раз Матвеевну, он уже в который раз, с трудом мешая русские и татарские слова, принимался уговаривать:

- Прадавай, хозяйка, мне твая гуся, я хараша тебе платить будем – хош мука даем, хош баранга** даем, больно уж якшы*** твая гуся! Давай мала-мала думай, и я гуся пакупаем!

Матвеевна на такие настойчивые просьбы каждый раз отвечала отказом.

Война, по слухам, подходила уже к концу, но в деревне жизнь становилась все хуже и хуже. К весне в доме Матвеевны не осталось ни пылинки муки, а картофель, что находился в яме, приберегала на семена, и тут, будь он неладен, как назло снова появился этот татарин. Долго он уговаривал хозяйку продать гусыню, и она, поддавшись на его настойчивые просьбы, отступила. А куда было деваться, если из сусека даже мыши разбежались, а дети каждый день просят есть.

В результате состоявшейся купли-продажи остановились на шестнадцати килограммах ржаной муки и мешке картошки. Наступили тяжёлые минуты расставания. И чтобы хоть как-то загладить, возможно, не до конца обдуманный свой поступок, Матвеевна, со слезами на глазах обращаясь к гусыне, произнесла:

- Дай-ка, милая, я покормлю тебя на дорожку чем-нибудь вкусненьким.

Она боялась произнести «на прощание», поэтому и сказала «на дорожку», сохраняя в душе ещё тлеющую искорку надежды на исправление ошибки, но внутренний голос ей подсказывал: обратного пути уже не будет.

Женщина быстро помяла картошку, обильно посыпала отрубями и, поставив любимое лакомство гусыни у крыльца, позвала её к столу. Но Говорушечка, последний раз прогуливаясь со своим гусаком, даже не взглянула в сторону поданного блюда. Когда же гусыня оказалась в руках чужого человека, птица с грустью посмотрела на Матвеевну, и, не проронив ни звука, отвернулась.

Через неделю пропал и гусак. Возможно, съели волки или растерзали его лисицы, но как бы там ни было, он всё равно не вернулся бы туда, где был бесконечно счастлив. Никто не знает, радовала ли гусыня своего нового хозяина «табунами» выводков, но у Матвеевны с тех пор гусей на подворье не стало.

Как ни старалась их разводить, а к осени больше трех голов никогда не насчитывала. Однажды, глубокой осенью, поужинав при свете коптилки, Матвеевна забралась на печь, прижалась к теплым, еще не остывшим за день кирпичам и крепко заснула. Во сне она услышала родной голос гусыни. Проснувшись и, видимо, находясь еще под впечатлением сна, она радостно прошептала: «Батюшки, пришла, милая»! - и соскочив с печи, быстро подбежала к окну. Но на улице стояла непроглядная темень, и только холодные дождевые струйки, извиваясь по стеклу тонкими нитями, тихо стекали с оконных рам, проваливаясь в ночную пустоту. Матвеевна присела возле стола на лавку, опустила голову на свои натруженные руки и горько заплакала.

 

Бабай*- старик.

Баранга** - картошка;

Якши*** - хороший;

 

Декабрь – 2006 г.

 

НИЧЬЯ

 

Заглянув в спальню и убедившись, что дед проснулся, Никифоровна спросила:

— Ну что, поедем?

— А ты, похоже, сегодня совсем не спала? — в свою очередь спросил он жену, когда та подошла к кровати. — Как ни проснусь, всё у тебя горит свет. Опять кроссворды ночь перешибли?

— Да что-то не спалось, а потом смотрю — уже утро, пора вставать. Вот и решила заглянуть к тебе, узнать, поедем или нет?

Особого желания куда-то ехать у деда не было. Не поднимаясь с постели, он глянул в окно. День обещал быть жарким. Срочных дел по дому вроде бы не предвиделось, к тому же оба на пенсии  и почему бы в воскресенье не съездить на природу? С окна дед перевёл взгляд на Никифоровну и по её приподнятому настроению понял, что в городе оставаться ей не хочется. По-молодецки сбросив с себя одеяло и не вставая с постели, с хрустом в коленях размял ноги, решительно произнёс:

— Поедем, конечно поедем, что в такую жару в городе-то делать, а так хоть с природой пообщаемся!

— Тогда быстренько поднимайся! — обрадовавшись решению мужа, весело скомандовала Никифоровна.

Примерно часа через полтора в электричке, прижавшись друг к другу, они катили в сторону Зеленогорска. Народу в вагоне было много, словно сговорившись, все высыпали из города. Но, несмотря на временные неудобства, настроение оставалось приподнятым. Ехали они на дачу к племяннице жены, и от ощущения, что их где-то ждут, было приятно вдвойне. Час езды в дороге пролетел незаметно, и вот уже по внутреннему динамику объявили: «Зеленогорск».

Сойдя с перрона и покинув последнее прибежище городской цивилизации, где пахло мазутом и плавленым от жары асфальтом, они оказались совершенно в ином мире. Здесь чувствовался загородный простор и изобилие зелени. Чистый воздух и разноголосое пение птиц в первые минуты действовали на городского человека опьяняюще. Небо дышало зноем, а утро, застывшее среди зелени искрящимися солнечными лучами, казалось необыкновенно торжественным.

Природа, словно гостеприимная хозяйка, приветливо встречая каждого горожанина, удивляла приезжих своим величием, красотой и неограниченным простором. С вокзала в сторону дачи вела неширокая асфальтированная пешеходная дорожка, сплошь укрытая свисающими кронами. Рядом с нею, будто миниатюрные пирамиды, возвышались конусообразные муравьиные гнёзда, а чуть в стороне искривлённая частыми поворотами пролегала оживлённая автомобильная дорога. По пути следования гнездовья муравьёв встречались так часто, словно только им, неугомонным санитарам, было доверено следить за экологией здешних лесов, по возможности сохраняя их для потомков в первозданном виде.

Глядя на неутомимых тружеников леса и вспомнив строки из стихотворения петербургской поэтессы, дед торжественно продекламировал:


Египетское царство муравьёв

Воздвигнуто в тени сосновых сводов.

И переполнен солнцем до краёв

Нефритовый, смолистый храм природы…


И вот наконец заветная калитка. Ещё не успели войти, а к нам уже бегут встречающие: Лидия Александровна, Марат Хамитович и, конечно же, их сын Артём. После недолгих расспросов о том, как доехали, хозяева повели нас к дому, который находился в глубине сада. Началась ознакомительная экскурсия по территории. Не знаю уж, как Никифоровне, но деду общий вид дачи площадью не менее двадцати соток понравился с первого взгляда.

Двухэтажный, старой постройки коттедж, не выпячиваясь своей былой архитектурой, ненавязчиво вписывался в окружающую среду. Рядом с ним мирно соседствовали небольшие одноэтажные строения, скромно прижавшиеся к границе нетронутого леса. Сад, колодец, сохранившиеся вековые липы и сосны, по определению деда, создавали благоприятные условия для проживания.

После небольшого отдыха, взяв с собою Артёма, гости решили прогуляться, а заодно ознакомиться с окрестностями. Пешеходная дорожка была заполнена приезжими, и, решив уединиться от людской суеты, они свернули на первую попавшуюся лесную дорогу.

Углубившись в лес и попав в царство вековых сосен, поддерживающих на своих каракулевых макушках голубое небо, отдыхающие всё дальше и дальше уходили от пропахшего бензином и копотью асфальта. Словно лиловые свечи, сосны стояли вдоль заросшей травою дороги, с любопытством разглядывая гостей, угощая их чистейшим воздухом, настоянным на запахе смолы с добавлением лёгкого аромата цветущих ландышей. Прогулка затянулась.

Прошагали ещё примерно пару километров. Перед ними на небольшой возвышенности открылась поляна, покрытая изумрудной зеленью, усыпанная крапинками голубых незабудок.

Чуть в стороне, под ветвистым рябиновым кустом, были обнаружены следы пикника, возле которого на деревянных, вкопанных в землю столбиках покоилась скамейка. Венок из разнообразных лесных цветов завораживающим созвездием высветился по всему периметру поляны, а за ней, слегка прикасаясь друг к дружке веточками, хороводили озорные молоденькие сосенки. И только на самой её пуповине, несмотря на полуденную жару, накинув на себя изъеденный временем серый кафтан и словно опираясь на клюку, стояластарая разлапистая сосна и с нескрываемым любопытством разглядывала только что подошедшую к ней берёзку.

Она остановилась возле сосны в своём беленьком цветастом платьице, и в её распустившейся кроне искорками отплясывали блики отражённых солнечных лучей. Было заметно, что среди молодой поросли незнакомка чувствовала себя неловко и, подойдя к одинокой старой сосне, казалось, попросила у неё разрешения влиться в общий хоровод, а возможно, просто заблудилась и, случайно выйдя на эту поляну, стала расспрашивать, как отыскать в лесу нужную ей тропинку.

Лето, распаренное зноем, было в самом разгаре.

Лучи солнца, процеживаясь между перистыми облаками с голубыми проталинами, кудрявили верхушки сосен. В траве золотистыми светлячками отражалась игра солнечного света. В отблеске янтарно-сосновой тиши, сморённая жарой, кому-то лениво гадала кукушка.

И лишь трудолюбивый дятел, удобно пристроившись на приглянувшейся ему сосне, под многоголосье хорового пения птиц старательно на всю округу «стучал на барабане».

Отдохнув возле «пикника» на скамейке, по этой же дороге путники неторопливо отправились обратно. При выходе из леса, в стороне от автомобильной дороги, дед увидел одиноко стоявший железобетонный столб, на котором довольно высоко над землёй был приклеен лоскут чуть пожелтевшей бумаги. «Кажется, объявление», — подумал он и окликнул своих попутчиков, идущих впереди и о чём-то беседующих.

Никифоровна остановилась и, видимо подражая только что рассказанной Артёму сказке, спросила:

— Чего тебе надобно, старче?

— Да вон объявленье увидел, поди-ка глянь, что там написано, — и «старче» указал рукою на столб.

— Всё-то ты замечаешь! — улыбаясь, сказала Никифоровна и, подойдя к столбу, вслух прочитала: «Продаются земельные участки...»

— А ну-ка, на всякий случай запиши телефон, авось пригодится!

— Нечем и не на чем — с собой нет ни бумаги, ни ручки!

— Как же быть-то? — сокрушаясь, сказал дед, тщетно пытаясь отыскать в своих карманах случайно завалявшуюся бумажку и карандаш.

— Да я запомню! — весело крикнула Никифоровна. — Ты тоже на всякий случай положи на свою полочку, а дома друг друга проверим, — и она продиктовала номер телефона.

Дед на память не жаловался, поэтому на предложение Никифоровны «положить на полочку» тихо произнёс:

— Ну что ж, проверим, у кого лучше заизвилилась память, — и цепко ухватился за услышанные «цифирки».

На дачу вернулись уже ближе к вечеру. Марат стоял возле мангала и готовил шашлыки, а Лида хлопотала возле обеденного стола.

После прогулки, прямо в саду, возле домика, все уселись за стол. Среди множества приготовленных яств на столе, покрытая стекающими капельками пота, стояла бутылка водки. Выпили по рюмочке и, закусив шашлычком с хрустящими огурчиками, завязался непринуждённый разговор. Лида, конечно же, полюбопытствовала, как прошла прогулка и понравились ли здешние места?

Отвечая на вопросы хозяйки, Никифоровна вновь мысленно отправилась по только что пройденному маршруту, с восхищением рассказывая о красотах здешних мест. Слушая жену, дед осторожно делал незначительные поправки и дополнения, не вмешиваясь в суть разговора.

В сумеречной тишине загадочно отбрасывали тени деревья, пахло грибами, сад дышал влажной свежестью.

На небосводе из бархатистой вечерней дымки выскользнула луна и неподвижно застыла над лесом. Неподалёку, в кустах, распевала свою неумолкающую песню одинокая птица.

Рядом, свесив почти до самой земли зелёные ветви и в честь гостей переодевшись в белоснежные платья в чёрную крапинку, стояли похожие друг на дружку три одинаковые берёзы. За столом ручейком переливался неторопливый разговор, и лёгкое эхо, подхватывая отдельные слова, уносило их куда-то за угол дома, где они постепенно таяли в необозримом просторе лесного массива.

Посмотрев на берёзы и обращаясь к сидящим, дед вдруг произнёс:

— Да вы только гляньте-ка на этих красавиц! — и кивком головы указал на сестричек. — Они же прислушиваются к нашему разговору! Посмотрите, как ушки-то навострили!

— Ой, и правда, а я как-то этого и не замечала, хотя каждый день с ними общаюсь! — восхищённо произнесла Лида и, глянув, как в мягкой прозрачности лунного света с берёз на землю падают глянцевые брызги листьев, продолжила: — А знаешь, дед, они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, на самом же деле характеры у них очень разные!

— Как это так? — теперь уже удивлённо произнёс дед.

— А вот так, сейчас в этом убедитесь! — и, выйдя из-за стола, она взяла лист фольговой бумаги и поднесла к крайней берёзе.

Бумага, словно намагниченная, у всех на глазах стала притягиваться к стволу дерева.

Продолжая свой эксперимент, Лида подошла к другой, что стояла посередине. И та, видимо обидевшись на излишнее к себе внимание, к удивлению гостей, резко оттолкнула бумагу от своего стройного, белоснежного стана.

То ли от выпитой рюмки водки, но на какую-то долю секунды деду показалось, как эта самая берёза-недотрога, словно на картине Крамского «Неизвестная», гордо подняла свою красивую голову, откинула назад прядь волос, вьющихся ковыльным султаном, и, недовольная тем, что до неё дотронулись, отвернулась в сторону.

— Эк, норов-то какой, а! Вы только гляньте на эту красавицу! — воскликнул дед, восхищаясь её независимым характером.

— Так, милая, недолго и в девках засидеться! — и в этот момент деду пришли на ум чьи-то замечательные поэтические строки. Немного перефразировав и посвятив их берёзке-недотроге, он торжественно прочёл:


Ты её насмешками не трогай,

Если удивить её не смог.

Это ж замечательно, что много

На земле девчонок (берёзок) недотрог…


И то ли стоящие рядом берёзы, то ли прекрасные поэтические строки всколыхнули застоявшуюся душу деда, только после этого он поднял наполненную рюмку и предложил выпить за прекрасных женщин, сидящих за столом.

После выпитой рюмки водки, дед вспомнил о лоскутке бумаги, на котором было объявление с телефонным номером. Поскольку он ещё был и страстным коллекционером, его вдруг осенила некая мысль, но как, сидя за праздничным столом, преподнести свою задумку, дед пока не знал. Однако, немного подумав, он сказал, обращаясь к Никифоровне:— По-моему, сейчас настало самое время проверить нашу с тобой память!

— Это ты о чём? — спросила она, видимо в пылу застольного разговора позабыв про номер телефона.

— Как это о чём? О том самом, как час тому назад ты посоветовала мне для сохранности что-то положить на полку!

Марат с Лидой переглянулись. Видя их недоумение, дед рассказал об объявлении и, воспользовавшись небольшой паузой, попросил Лиду быть судьёй в предстоящем споре.

С присущим ей юмором Лида воздела кверху белоснежные, как лебединые крылья, руки и, улыбаясь, произнесла:

— Клянусь вечерним бархатным небом, что буду судить беспристрастно, и благодарю всех присутствующих за оказанное мне столь высокое доверие!

— Вот и ладненько, вот и хорошо! — довольно потирая ладони, произнёс дед и, соблюдая этикет, поднялся со стула, сделал поясной поклон гостеприимной хозяйке.

После такого неожиданного начала Никифоровна протянула руку навстречу руке деда и со свойственным ей задором произнесла:

— На что спорим?

Дед этого вопроса только и ждал. От предвкушения победы, входя в раж азартного спора, он немного поёрзал на табуретке и повторил:

— На что, говоришь, спорим? Ты, Никифоровна, задала вопрос, тебе, стало быть, первой и решать!

— Ну, хорошо! Хочу, чтобы ты, дедуль, купил мне красивое платье.

— А я, если проиграю, куплю тебе…

— Ээ-э, нет, моя дорогуша! — остановил её дед. — Ты своё пожелание высказала, а то эко куда тебя понесло! За меня уже начала решать, что мне надобно, будто у меня своей головы нет.

— Ладно, решай сам, не возражаю.

— Вот так-то оно и лучше! Конечно сам, кто же за меня может лучше знать, что мне надобно!

Улыбаясь, Марат продолжал смотреть то на Никифоровну, то на деда, соблюдая при этом полный нейтралитет, а «судья», выслушав обе стороны, сказала:

— Дед прав. В этом деле правила должны быть строгие, а главное — для обеих сторон одинаковые. Проигравший должен в обязательном порядке выполнить условия выигравшего, иначе спор не будет иметь никакого смысла.

Воспользовавшись поддержкой «судьи», дед продолжил:

— Не далее как третьего дня в одном из банков я увидел золотую монету, вот эту «полушку» я и ставлю на кон в нашем споре.

От услышанного, у Никифоровны распахнулся рот.

— Ого-го! — воскликнула она, не ожидая такого «аппетита» от своего дедули. — Ты хоть представляешь разницу в цене?! — и попыталась вырвать свою руку из ладони деда.

— Да подожди ты, не суетись! Что разгоготалась, словно гусыня перед сном! — прикрикнул на неё дед, продолжая удерживать руку жены в своей ладони. — Во-первых, по нашим условиям предмет спора каждый выбирал сам. Во-вторых, я принародно не возмущаюсь насчёт твоего выбора, а наоборот, уважаю его, и, если проиграю, будет у тебя платье самое лучшее, какое ты пожелаешь, и стоить оно будет не меньше, а, возможно, даже больше, чем выбранная мною монета. А ты заладила о какой-то дороговизне. Да что стоит с твоей пенсии выкупить какую-то золотую безделушку?! Это для тебя раз плюнуть!..

Когда же мнения сторон были согласованы и руки участников спора разошлись в разные стороны, слово взяла «судья»:

— Мы предлагаем тебе первой написать номер спорного телефона, который отложился в твоей памяти,— сказала Лида, подавая Никифоровне карандаш и чистый лист бумаги.

Взяв в руки карандаш и мысленно ругая себя, Никифоровна подумала: «Да что это я бузу-то затеяла, будто без этого спора нельзя было купить монету. Можно подумать, что когда-нибудь я для своего деда что-то жалела…»

Именно сейчас, в этот прекрасный вечер, она вспомнила Саратов.

В те далёкие незабываемые студенческие годы, когда душа её начинала пеленаться с любимым, она, хмельная от счастья, не думая о завтрашнем дне и опоенная любовным бальзамом, бежала к нему на свидание. Даже не бежала, а скорее летела с верой в своё счастливое будущее. Влюбилась с первого взгляда, когда его увидела, и, выйдя в восемнадцать лет замуж, всю нерастраченную любовь, без остатка, отдала мужу. С тех пор много годков минуло, но за дымкой ушедшего времени чувства к любимому не угасли, а наоборот, каждая её клеточка и по сей день живёт думой о нём. Что и говорить, порою на душе было тяжко, ох как тяжко, когда ей казалось, что её любовь неразделенная.

«Наверное, разлюбил», — думала в такие минуты она. Но время всё расставляло по своим местам. В ежедневных заботах незаметно залечивались душевные раны, и тогда рядом с собою женщина вновь обретала любящего, заботливого мужа.

Вот и сейчас, зная его страсть к различным безделушкам, Никифоровна увидела, как загорелись глаза деда, когда тот завёл речь о монетке.

«Дэк неужто своими руками возьму и ни с того ни с сего задую в нём этот огонёк желания?! Нет, этому не бывать!»

Представив своего деда счастливым, когда они вдвоём идут выкупать приглянувшуюся ему монетку, она улыбнулась и на бумаге вывела номер телефона, сознательно заменив одну из цифр на другую.

— Теперь, дед, слово за тобою, — и «судья» пододвинула ему вместе с карандашом чистый лист бумаги.

Взяв бумагу, он зачем-то погладил её ладонью и, видимо увидев на поверхности нужный ответ, про себя решил: «Никакой монеты — и баста! Это не к спеху… Лучше перво-наперво справлю Никифоровне платье!» — и, незаметно улыбнувшись в поседевшие усы, представил, как жена в новом платье со строгой причёской под руку идёт с ним в театр. Ну точь-в-точь, как бывало в молодости. И так захотелось ему увидеть жену в отличном платье, что он чуть было не вскрикнул: «Смотрите, какая она у меня красавица!»

Конечно, что уж тут лукавить, кому из коллекционеров не хочется пополнить свою коллекцию новым экспонатом? Но всё это ничто, по сравнению с теми минутами, когда видишь любимую счастливой.

В молодости дед никогда не задумывался, что такое любовь, и по-настоящему в нее не верил. Если какая-нибудь девушка и западала в душу, то любил по-своему и об этом, упаси бог, никогда никому не рассказывал. Поэтому в свой адрес от девушек часто слышал о чёрствости закрытой души и нелюдимом характере.

— Что-то ты долго раздумываешь, — услышал дед голос Лиды, напомнивший ему о листе бумаги, который продолжал лежать перед ним, отливая белизной в сумерках ушедшего дня.

Очнувшись от задумчивости, он взял карандаш и, не торопясь, безо всяких колебаний осознанно переставил две цифры в телефонном номере, которые хранились на «задворках» его памяти, после чего, довольный своей работой, важно отодвинул от себя лист бумаги.

Лида взяла оба листа и долго всматривалась в цифры. Наконец, оторвав взгляд от бумаг, произнесла:

— На том и другом листе номера не совпадают, и который из них правильный, похоже, выясним только завтра.

До этого всё время молчавший Марат, улыбаясь, мудро изрёк:

— Чтобы поставить точку в вашем споре, завтра все вместе совершим поход к тому столбу, где висит объявление, а сейчас, по-моему, настало самое время, чтобы пропустить ещё по одной, — и хозяин стал наполнять рюмки.

— Нет! — решительно сказал дед. — Пропустим потом, когда приду. Зачем откладывать до завтра, когда разрешить спор можно сейчас?

— Да ты что, дед, и вправду собираешься идти? — испуганно спросила Лида. — На дворе же ночь, глянь-ка!

— Откладывать до утра не в моих правилах, и потом прогуляться перед сном в обнимку с белой ноченькой одно удовольствие, а когда результат будет ясен, крепче спать будем! Так что я сейчас, мигом! — и, взяв карандаш, фонарь и клочок бумаги, дед по-молодецки посеменил за пределы дачи.

Когда же он начал переписывать телефонный номер, указанный в объявлении, то обнаружил в нём семёрку, которой точно не было у него «на полочке». «Старый дурень, едри тебя в катушку! — обругал себя дед, топая обратно на дачу.  Совсем забыл, что я на одно ухо хромаю, вот мне и послышалась вместо семёрки шестёрка! Ладно, что ни делается, всё к лучшему. Теперь-то уж Никифоровна наверняка в споре выиграла! Это хорошо! Завтра, не откладывая в долгий ящик, пойдём в магазин подбирать жене платье».

Белая ночь, подёрнутая сероватой дымкой, казалась таинственной и от этого была ещё прекрасней. Луга, отливаясь бисером росы, курились лёгким туманом, сочные травы пахли землёй и небом.

Шагалось и думалось легко.

Мысли, как ручейки в весеннее половодье, сначала разбегались во все стороны, а затем сливались в общее русло, придавая течению нужное направление. Дед и сам не мог понять, что повлияло сегодня на его хорошее настроение, такое с ним бывало редко. Возможно, этому предшествовал воскресный день с загородной прогулкой на природе, а может, желанная встреча с друзьями или в общем-то ничем не примечательный спор, от которого повеяло юношеским задором. Шагая по тропинке, он вспоминал свою деревню, где когда-то в детстве играли в такую же игру. Только называлась она «Бери да помни», и в этой игре выигрывал тот, у кого оказывалась лучше память.

Хотя уже давно он стал городским человеком, но деревню свою

не забывает. Она, как непреходящая любовь, шагает с ним рядом всю жизнь, придавая ему силы и вдохновение. Деревня, которая ещё в детстве вошла в него незаметным ручейком, постепенно набирая силу, превращалась в большую бурную реку, название которой — Жизнь. Может быть, поэтому сегодняшний воскресный день виделся ему в особых красках, и за это прежде всего он благодарен жене, что вытащила домоседа на природу.

«Нет, завтра же куплю ей платье, и не лишь бы какое, а с полевыми на нём цветами, разбросанными бисером по голубому полю, какие росли у нас в деревне за околицей!»

Думая о планах предстоящего дня, дед не заметил, как подошёл к даче. При его появлении за столом установилась тишина.

— Ну и как, Никифоровна выиграла? — первая спросила Лида, как только дед присел на табуретку.

Не ответив, он жадно прильнул к стакану с минеральной водой.

И тут снова прорезался голос у Марата:

— Раз молчит, значит, золотая монета у деда в коллекции, и за это следует выпить!

— Похоже, Марат прав, — улыбаясь, сказала Никифоровна, — и завтра мы пойдём выкупать приглянувшуюся деду золотую монету.

Когда все выговорились, дед вынул из кармана записанный им номер телефона и молча положил на стол перед Лидой. Сравнив ранее записанные номера с «оригиналом», она коротко произнесла:

— Ничья!

После итогового заключения, обращаясь к Марату, дед сказал:

— Наливай!

Посидев ещё с полчаса, стали расходиться ко сну. Засыпая, дед услышал, как откуда-то из потаённого уголка ночного леса, словно передразнивая, в открытое окно донёсся голос ночной пичужки: «НИ-ЧЬЯ, НИ-ЧЬЯ, НИ-ЧЬЯ!..»

Довольный результатом ушедшего дня, дед улыбнулся лесной певчей птице и заснул крепким сном.

Под таинственный шелест ночных деревьев, прижавшись к деду, крепким сном спала и Никифоровна.

 

июнь 2006г.

 

Свернуть