15 июня 2019  21:47 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза 


 

Уильям Фолкнер
 
Святилище

 

На двенадцатый день он объявил Вирджилу, что они в компании одного из будущих парикмахеров отправляются поразвлечься.

- Куда? - спросил Вирджил.

- Не беспокойся. Идем. Я тут кое-что разузнал. Подумать только, жил здесь две недели, ничего не зная...

- Сколько это будет стоить? - спросил Вирджил.

- Когда это ты развлекался задарма? - ответил Фонзо. - Пошли.

- Пойду, - сказал Вирджил. - Только не обещаю ничего не тратить.

- Погоди, скажешь это, когда будем на месте, - сказал Фонзо.

Будущий парикмахер повел их в публичный дом. Когда они вышли оттуда, Фонзо сказал:

- Смотри-ка, я жил тут две недели и знать ничего не знал об этом доме.

- Хорошо бы совсем не знал, - сказал Вирджил. - Это обошлось в три доллара.

- А разве не стоило того?

- Ничто не стоит трех долларов, если этого нельзя унести с собой, сказал Вирджил.

Когда они подошли к дому, Фонзо остановился.

- Теперь надо проскочить незаметно, - сказал он. - Если она узнает, где мы были и чем занимались, то, чего доброго, не позволит нам оставаться здесь, рядом с этими дамами.

- Вот-вот, - ответил Вирджил. - Черт бы тебя подрал. То вынуждаешь меня просадить три доллара, то из-за тебя нас обоих выгоняют.

- Делай то, что и я, - сказал Фонзо. - Вот и все. Только помалкивай.

Минни впустила их. Механическое пианино звучало на полную громкость. Из одной двери выглянула мисс Реба с кружкой в руке.

- Так-так, - сказала она. - Что-то вы сегодня крепко запоздали.

- Да, мэм, - ответил Фонзо, подталкивая Вирджила к лестнице. - Были на молитвенном собрании.

Парни легли в постель, из темноты неслись звуки пианино.

- Из-за тебя я просадил три доллара, - сказал Вирджил.

- Да помолчи ты, - сказал Фонзо. - Как только подумаю, что жил тут целых две недели...

На другой день они вернулись домой в сумерках, огни уже перемигивались, то ярко вспыхивая, то затухая, женщины с белыми мерцающими ногами встречали мужчин и садились с ними в машины.

- Что скажешь теперь о тех трех долларах? - спросил Фонзо.

- Думаю, нам лучше не уходить на всю ночь, - сказал Вирджил. - Это слишком дорого.

- Верно, - сказал Фонзо. - Кто-нибудь может увидеть нас и донести ей.

Два вечера они крепились.

- Это будет уже шесть долларов, - сказал Вирджил.

- Можешь не ходить, раз так, - сказал Фонзо.

Когда вернулись, Фонзо предупредил:

- Постарайся на этот раз изобразить что-нибудь. Ты так держишь себя, что тогда она чуть не застукала.

- А если и застукает? - угрюмо спросил Вирджил. - Не съест же она нас.

Они стояли у решетки и шептались.

- Откуда ты знаешь, что нет?

- Не захочет.

- Откуда ты знаешь, что не захочет?

- Может быть, не захочет, - сказал Вирджил. Фонзо отворил решетчатую дверь.

- Все равно, я не могу съесть те шесть долларов, - сказал Вирджил. - А жаль.

Открыла им Минни.

- Вас тут кто-то искал, - сказала она. Парни стали ждать в коридоре.

- Вот и влипли, - сказал Вирджил. - Говорил же, не разбрасывайся деньгами.

- Да замолчи ты, - отмахнулся Фонзо.

Из одной двери вышел рослый мужчина со сдвинутой на ухо шляпой, обнимая блондинку в красном платье.

- Это Кларенс, - сказал Вирджил.

В комнате Кларенс спросил их:

- Как вы попали сюда?

- Наткнулись просто, - ответил Вирджил. И рассказал, как все произошло. Кларенс сидел на кровати в грязной шляпе, держа в руке сигару.

- Где были сегодня вечером? - спросил он. Парни, не отвечая, глядели на него с настороженными, непроницаемыми лицами. - Бросьте. Я знаю. В каком месте?

Они сказали.

- К тому же это обошлось в три доллара, - добавил Вирджил.

- Будь я проклят, вы самые большие ослы по эту сторону Джексона, сказал Кларенс. - Пошли со мной.

Они пошли с ним. Выйдя из дома, прошли три или четыре квартала. Пересекли улицу, где находились негритянские магазины и театры, свернули в узкий темный переулок и остановились у дома с красными шторами на освещенных окнах. Кларенс позвонил. Изнутри слышались музыка, шаги и пронзительные голоса. Их впустили в голый коридор, где двое оборванных негров спорили с пьяным белым, одетым в грязный комбинезон. Через открытую дверь они увидели комнату, полную женщин кофейного цвета в ярких платьях, с разукрашенными волосами и ослепительными улыбками.

- Черномазые, - сказал Вирджил.

- Конечно, черномазые, - ответил Кларенс. - А вот это видишь? - Он помахал банкнотой перед лицом двоюродного брата. - Эта штука не различает цветов.

XXII

На третий день поисков Хорес нашел жилье для женщины и ребенка. В ветхом домишке, принадлежащем полупомешанной белой старухе, по слухам, составляющей заклинания для негров. Стоял он на краю города, на маленьком клочке земли, бурьян вокруг него вырос до пояса и превратился в непроходимые джунгли. От сломанных ворот к двери вела тропинка. Всю ночь в безумных глубинах этого дома горел тусклый свет, и почти в любое время возле него можно было увидеть стоящую на привязи коляску или фургон или входящего или выходящего через заднюю дверь негра.

Однажды туда явились полицейские, рассчитывая найти самогонное виски. Но обнаружили лишь несколько связок сухой травы и батарею бутылок с какой-то жидкостью, о которой с уверенностью можно было сказать лишь, что это не алкоголь; во время обыска старуху держали двое мужчин, а она, тряся длинными седеющими космами, спадающими на лоснящееся, сморщенное лицо, пронзительным, надтреснутым голосом выкрикивала ругательства. В пристройке, где стояли койка и бочонок с какими-то отбросами, в которых всю ночь скреблись мыши, женщина обрела кров.

- Вас никто здесь не потревожит, - сказал ей Хорес. - Со мной можете связаться в любое время по телефону через... - он назвал фамилию соседа. Нет, постойте; завтра у меня снова установят телефон. Тогда можно будет...

- Да, - сказала женщина. - Пожалуй, вам лучше сюда не появляться.

- Почему? Думаете, что я... что меня смущает...

- Вам здесь жить.

- Нет, будь я проклят. Я и так уже позволял слишком многим женщинам вести мои дела, и если эти подкаблучники...

Но Хорес понимал, что это просто слова. Понимал, что и она понимает это благодаря присущей женщинам неослабной подозрительности к людским деяниям, на первый взгляд кажущейся лишь близостью ко злу, но на деле являющейся житейской мудростью.

- Очевидно, я смогу разыскать вас, если в том будет нужда, - сказала она. - Ничего больше мне не остается.

- Черт возьми, - сказал Хорес, - не позволяйте им... Суки, - выругался он, - суки...

На другой день у Хореса установили телефон. Сестру он не видел вот уже неделю; узнать об этом она не могла, однако, когда за неделю до начала процесса однажды вечером в тишине, прервав его чтение, раздался пронзительный звонок, он был уверен, что звонит Нарцисса, пока сквозь музыку виктролы или радио не послышался осторожный, замогильный голос:

- Это Сноупс. Как жизнь, судья?

- Что? - спросил Хорес. - Кто это?

- Сенатор Сноупс; Кла'енс Сноупс.

Виктрола звучала тихо, отдаленно; Хорес представил себе, как этот человек с грузными плечами, в грязной шляпе склоняется над аппаратом - в ресторане или в закусочной - и шепчет, прикрываясь громадной пухлой рукой с перстнем, трубка в другой руке выглядит детской игрушкой.

- А, - сказал Хорес. - Да? В чем дело?

- У меня есть сведения, которые могут заинтересовать вас.

- Сведения, которые могут быть полезны мне?

- Думаю, что так. Они представляют интерес для обеих сторон.

Радио или виктрола издавали над ухом Хореса пронзительное арпеджио саксофонов. Бесстыдные, бойкие, они, казалось, ссорятся друг с другом, словно обезьяны в клетке. Ему было слышно хриплое дыхание человека на другом конце провода.

- Хорошо, - сказал он. - Что вам известно?

- Предоставлю вам судить об этом самому.

- Ладно. Завтра утром я буду в городе. Найдете меня где-нибудь. - Потом торопливо произнес: "Алло!" Казалось, тот человек дышит Хоресу прямо в ухо: грубый, безмятежный звук стал внезапно каким-то зловещим.

- Алло! - повторил Хорес.

- Раз так, видно, это вас не интересует. Наверно, я столкуюсь с другой стороной и больше не буду вас тревожить. До свиданья.

- Нет, постойте, - сказал Хорес. - Алло! Алло!

- Да?

- Встретимся, не откладывая в долгий ящик. Я минут через пятнадцать буду...

- Не надо, - сказал Сноупс. - У меня машина. Я заеду к вам.

Хорес вышел к воротам. Ночь была лунной. В серебристо-черном туннеле кедров бессмысленными точками плавали светлячки. Черные, заостряющиеся к небу кедры казались вырезанными из бумаги; пологая лужайка была покрыта легким блеском, патиной, словно серебро. Сквозь гудение насекомых слышался крик козодоя, трепетный, жалобный, однообразный. Проехало три машины. Четвертая замедлила ход и свернула к воротам. За рулем грузно маячил Сноупс, казалось, его посадили в машину до того, как был установлен верх. Он протянул Хоресу руку.

- Как вечерок, судья? Не знал, что вы опять живете в городе, пока не позвонил миссис Сарторис.

- Ничего, спасибо, - ответил Хорес. Высвободил руку. - Чем же вы располагаете?

Сноупс пригнулся к рулю и стал вглядываться в сторону дома.

- Будем говорить здесь, - сказал Хорес. - Это избавит вас от необходимости разворачиваться.

- Здесь нас могут услышать, - сказал Сноупс. - Но это; уж ваше дело.

Огромный и толстый, он горбился, смутно вырисовываясь в потемках, при лунном свете его невыразительное лицо само походило на луну. Хорес ощущал в его взгляде ту же таинственность, что и в разговоре по телефону; какую-то расчетливость, хитрость, многозначительность. Он, казалось, видел, как его собственная мысль мечется туда-сюда, всякий раз ударяясь об эту мягкую, грузную, инертную массу, словно попадая в поток хлопковой мякины.

- Давайте зайдем в дом, - предложил Хорес. Сноупс распахнул дверцу. Вы поезжайте, - сказал Хорес. - Я пойду.

Сноупс тронулся. Когда Хорес подошел, он вылезал из машины.

- Ну, говорите, - сказал Хорес.

Сноупс снова взглянул на дом.

- У вас гости, а?

Хорес промолчал.

- Как я всегда говорю, женатому человеку надо иметь собственное местечко, где он мог бы уединиться и никого не касалось бы, что он там делает. Конечно, у мужчины есть какие-то обязанности перед женой, но чего она не знает, то не может ей повредить, верно? Пока дело обстоит так, никаких скандалов не будет. Вы тоже так считаете?

- Ее здесь нет, - сказал Хорес, - если вы намекаете на это. Для чего вы хотели меня видеть?

Он снова почувствовал, что Сноупс глядит на него беззастенчиво и совершенно неверяще.

- Что ж, я всегда говорю, в частные дела мужчины никто не должен соваться. Я не виню вас. Но когда узнаете меня получше, поймете, что я не болтун. Я побывал во всяких местах. Хотите сигару?

Его большая рука потянулась к нагрудному карману и вынула две сигары.

- Нет, спасибо.

Сноупс закурил, его лицо проступило в свете от спички, словно поставленный на ребро пирог.

- Для чего вы хотели меня видеть? - повторил Хорес.

Сноупс затянулся.

- Пару дней назад у меня появились сведения, которые, если не ошибаюсь, будут представлять для вас цену.

- Цену? Какую?

- Оставлю это на ваше усмотрение. Я мог бы столковаться с другой стороной, но все-таки мы с вами из одного города и все такое прочее.

Мысли Хореса заметались. Семья Сноупса происходила откуда-то из окрестностей Французовой Балки и до сих пор жила там. Он знал о тех окольных путях, какими новости переходят от человека к человеку среди безграмотного народа, населяющего эту часть страны. Но, разумеется, этого он не станет продавать властям, подумал Хорес. Даже он не настолько глуп.

- Тогда скажите, в чем тут дело.

Он чувствовал, что Сноупс глядит на него.

- Помните, вы садились на поезд в Оксфорде, где были по одному де...

- Да, - перебил Хорес.

Сноупс раскуривал сигару долго, старательно. Потом поднял руку и провел по затылку.

- Мы говорили об одной девушке, припоминаете?

- Да. Ну и что?

- Это уж вам решать.

Хорес ощущал запах жимолости, цветущей на серебристом склоне, слышал голос козодоя, мягкий, жалобный, дремотный.

- Вы хотите сказать, что знаете, где она?

Сноупс промолчал.

- И скажете это мне за определенную цену?

Сноупс промолчал. Хорес сжал кулаки, сунул их в карманы и прижал к бокам.

- Почему вы решили, что меня это заинтересует?

- Судите сами. Не я веду дело об убийстве. Но я искал ее в Оксфорде. Конечно, если вам это ни к чему, я столкуюсь с другой стороной. Просто предлагаю вам хорошую возможность.

Хорес направился к крыльцу. Шел он неуверенно, как старик.

- Давайте присядем, - предложил он. Сноупс подошел и сел на ступеньки. - Вы знаете, где она?

- Я видел ее. - Он снова провел рукой по затылку. - Да, сэр. Если ее нет... не было там, можете получить свои деньги обратно. Яснее сказать нельзя, верно?

- И какова же ваша цена? - спросил Хорес.

Сноупс принялся раскуривать сигару.

- Ну, говорите, - сказал Хорес. - Торговаться я не собираюсь.

Сноупс назвал цену.

- Хорошо, - согласился Хорес. - Я уплачу. - Он сдвинул колени, поставил на них локти и опустил на ладони лицо. - Где... Постойте. Вы случайно не баптист?

- Мои родичи - да. А у меня довольно широкие взгляды. Я не ограничен ни в каком смысле, сами поймете, когда узнаете меня получше.

- Хорошо, - сказал Хорес, не поднимая лица. - Где же она?

- Я доверяю вам, - сказал Сноупс. - Она в публичном доме, в Мемфисе.

XXIII

Когда Хорес, войдя в ворота мисс Ребы, приблизился к решетчатой двери, его сзади кто-то негромко окликнул. Уже наступил вечер; окна на потрескавшейся шершавой стене выглядели частыми светлыми прямоугольниками. Хорес замер и оглянулся. Из-за ближайшего угла по-индюшечьи высовывалась голова Сноупса. Он вышел. Взглянул на дом, затем в обе стороны улицы. Прошел вдоль забора и с настороженным видом вошел в ворота.

- Здорово, судья, - сказал он. - Парни всегда остаются парнями, верно?

Руки Сноупс не протянул. Вместо этого подошел к Хоресу вплотную с уверенным и вместе с тем настороженным видом, то и дело поглядывая через плечо на улицу.

- Как я всегда говорю, мужчине не вредно выбраться иной раз и...

- В чем дело теперь? - спросил Хорес. - Чего вы от меня хотите?

- Ну-ну, судья. Дома я об этом не проболтаюсь. Выбросьте начисто из головы эту мысль. Если мы начнем разбалтывать все, что знаем, никто из нас больше не сможет вернуться в Джефферсон, верно?

- Вы знаете не хуже меня, зачем я здесь. Чего вам от меня нужно?

- Конечно, конечно, - сказал Сноупс. - Я понимаю, жена и все такое прочее, к тому же неизвестно, где она в настоящее время. - Между торопливыми взглядами через плечо он подмигнул Хоресу. - Не волнуйтесь. Я буду нем как могила. Только неприятно видеть, как хороший...

Хорес направился к двери.

- Судья, - проникновенно сказал вполголоса Сноупс.

Хорес обернулся.

- Не оставайтесь.

- Не оставаться?

- Повидайте ее и уходите. Это место для сосунков. Для мальчишек с фермы. Здесь не Монте-Карло. Я подожду тут, покажу вам одно местечко, где...

Хорес повернулся и вошел в дом. Два часа спустя, когда он разговаривал с мисс Ребой в ее комнате, слышал за дверью шаги и время от времени голоса входящих в коридор и выходящих оттуда, вошла Минни с клочком бумаги и подала его Хоресу.

- Что там такое? - спросила мисс Реба.

- Тот круглолицый здоровяк передал ему, - ответила Минни. - Говорит, чтобы вы приходили туда.

- Ты впустила его? - спросила мисс Реба.

- Нет, мэм. Он и не собирался входить.

- Надо думать, - сказала мисс Реба и хмыкнула. - Вы его знаете? спросила она Хореса.

- Да. И никак не могу от него отвязаться, - сказал Хорес. Развернул бумажку. На клочке афиши беглым четким почерком был написан какой-то адрес.

- Он появился здесь недели две назад, - сказала мисс Реба. - Зашел повидать двоих мальчишек и расселся в столовой, хвастался вовсю, девочек шлепал по заду, но если истратил хоть цент, то мне это неизвестно. Минни, он заказывал что-нибудь?

- Нет, мэм, - ответила Минни.

- И пару вечеров спустя опять заявился. Ничего не тратил, ничего не делал, я и говорю ему: "Слушайте, мистер, люди, что сидят в этом зале ожидания, когда-то должны садиться на поезд". Так в следующий раз он принес полпинты виски. От хорошего клиента я не против. Но если эдакий тип приходит сюда, щиплет моих девочек, а сам приносит полпинты виски и заказывает четыре кока-колы... Голубчик, это просто дешевый, неотесанный человек. Я велела Минни больше его не пускать, и однажды днем, только я прилегла вздремнуть, как - я так и не узнала, как он подъехал к Минни, чтобы войти сюда. Знаю, что ничего не давал ей. Что он сделал, Минни? Наверно, показал тебе что-то такое, чего ты не видела раньше. Так?

Минни помотала головой.

- Нечего мне у него смотреть. Всего уж навидалась, теперь умней буду.

От Минни ушел муж. Ему не нравилась ее работа. Он был поваром в ресторане и, прихватив всю одежду и украшения, что надарили ей белые леди, удрал с официанткой.

- Он все расспрашивал и намекал про эту девушку, - сказала мисс Реба, а я ответила, пусть идет спросит у Лупоглазого, если хочет нажить себе беды. Ничего не сказала ему, велела уходить и больше не появляться, понимаете; и вот в тот день, было часа два, я сплю, а Минни впускает его, он спрашивает, кто тут есть, Минни говорит - никого, и он поднимается наверх. И тут, говорит Минни, пришел Лупоглазый. Она не знает, как быть. Не пустить его она боялась и понимала, что, если он начнет палить на весь дом в этого жирного мерзавца, я ее прогоню, а тут еще муж от нее ушел и все такое.

Лупоглазый, значит, поднялся на своих кошачьих лапах и наткнулся на вашего приятеля, тот стоит на коленях и смотрит в замочную скважину. Минни говорит, Лупоглазый в своей шляпе, сдвинутой на один глаз, стоял над ним эдак с минуту. Вытащил, говорит, сигарету, чиркнул спичкой о ноготь большого пальца, совсем бесшумно, и закурил, а потом, говорит, протянул руку и поднес спичку к затылку вашего приятеля. Минни говорит, она стояла на лестнице и все видела; тип этот стоял на коленях, и лицо его напоминало недопеченный пирог, а Лупоглазый выпустил дым из ноздрей и мотнул ему головой, чтобы убирался. Тут она пошла вниз, а секунд через десять спустился и он, держась обеими руками за голову, внутри у него раздавалось вумп-вумп-вумп, как у ломовой лошади, он с минуту нащупывал дверь, говорит Минни, и стонал, как ветер в трубе, потом она открыла ему и выпустила. Больше он к нам не звонил, до сегодняшнего вечера... Дайте-ка взгляну, что там написано.

Хорес протянул ей бумажку.

- Это негритянский бордель, - сказала мисс Реба. - Паскуд... Минни, скажи ему, что его приятеля здесь нет. Скажи, я не знаю, куда он делся.

Минни вышла. Мисс Реба сказала:

- У меня в этом доме бывали всякие люди, но ведь надо же где-то провести черту. Бывали и адвокаты. Крупнейший адвокат Мемфиса сидел тут в столовой, угощал моих девочек. Миллионер. Весил он двести восемьдесят фунтов, пришлось заказывать ему специальную кровать. Она и сейчас стоит наверху. Но все было по-моему, а не по-ихнему. Я не допущу, чтобы адвокаты надоедали моим девочкам без веских причин.

- А разве это не веская причина? Человека приговорят к пожизненному заключению за то, чего он не совершал. Вас можно в настоящее время обвинить в укрывательстве лица, скрывающегося от правосудия.

- Раз так, пусть приходят и берут его. Я тут ни при чем. А полицией меня не запугать, их здесь столько бывало. - Мисс Реба подняла кружку, отпила и тыльной стороной ладони отерла губы. - Я не хочу связываться с тем, чего не знаю. Что Лупоглазый натворил где-то там - это его дело. Вот если он начнет убивать людей в моем доме - тогда другой разговор.

- У вас есть дети?

Мисс Реба взглянула на Хореса.

- Я не собираюсь соваться в ваши дела, - сказал он. - Просто я подумал о той женщине. Она снова окажется на улице, и один лишь Бог знает, что будет с ребенком.

- Да, - сказала мисс Реба. - Я содержу четверых в Арканзасе. Только они не мои.

Она подняла кружку, заглянула туда и осторожно встряхнула. Поставила на место.

- Лучше бы им совсем не рождаться, - сказала она. - Никому из них.

Потом встала, тяжело ступая, подошла к Хоресу и остановилась, с трудом переводя дыхание. Положила руку ему на голову и запрокинула лицо.

- Не лжете вы мне, а? - спросила она, взгляд ее был острым, пристальным и печальным. - Нет, не лжете. - Она убрала руку. - Посидите минутку здесь. Я пойду погляжу.

Мисс Реба вышла. Хорес слышал, как она говорила в коридоре с Минни, потом, тяжело дыша, стала подниматься наверх.

Хорес сидел неподвижно, не меняя позы. В комнате находились деревянная кровать, раскрашенная ширма, три продавленных кресла и стенной сейф. Туалетный столик был завален коробками с розовыми атласными бантами. На каминной полке под стеклянным колпаком стояла восковая лилия; на нем задрапированная черным фотография мужчины кроткого вида с огромными усами. На стенах висело несколько литографий с псевдогреческими видами и одна картина из кружев. Хорес поднялся и подошел к двери. Минни сидела на стуле в тускло освещенном коридоре.

- Минни, - сказал Хорес. - Мне надо выпить. Большую порцию.

Едва он покончил с виски, как Минни вошла снова.

- Мисс Реба велела вам идти наверх.

Хорес поднялся по лестнице. Мисс Реба ждала наверху. Она провела его по коридору и распахнула дверь в темную комнату.

- Вам придется разговаривать в темноте, - сказала она. - Ей не хочется света.

Через открытую дверь свет из коридора падал на кровать.

- Это не ее комната, - сказала мисс Реба. - Она не пожелала видеть вас у себя. Думаю, вам следует потакать ей, пока не узнаете, что нужно.

Они вошли. Свет падал на кровать, на изогнутый неподвижный холмик одеяла, постель была не разобрана. Она задохнется, подумал Хорес.

- Милочка, - сказала мисс Реба. Холмик не шевельнулся. - Он здесь, милочка. Давай включим свет, пока ты укрыта. Потом можно закрыть дверь.

Мисс Реба включила свет.

- Она задохнется, - сказал Хорес.

- Через минуту высунется, - ответила мисс Реба. - Ну, давайте. Говорите ей, что вам нужно. Я побуду здесь. Не обращайте на меня внимания. Я не смогла бы заниматься своим делом, если бы давным-давно не приучилась быть глухой и немой. А любопытство если у меня когда и было, то в этом доме я уж с каких пор забыла про него. Вот вам стул.

Она повернулась, но Хорес опередил ее и придвинул два стула. Он сел возле кровати и, обращаясь к неподвижному холмику сказал все, что хотел.

- Мне надо только узнать, что произошло на самом деле. Вы ничем себя не свяжете. Я знаю, что это сделали не вы. Пока вы ничего не говорили, я обещаю, что вам не придется давать на суде никаких показаний, если только этому человеку не будет грозить повешение. Я понимаю ваши чувства и не стал бы тревожить вас, если б речь шла не о спасении человека.

Холмик не шевельнулся.

- Его хотят повесить за то, чего он не делал, - сказала мисс Реба. - А у нее нет никого и ничего. Ты вот с бриллиантами, а она с этим несчастным малышом. Ты же его видела.

- Я понимаю ваши чувства, - сказал Хорес. - Вы сможете взять себе другое имя, надеть одежду, в которой вас никто не узнает, очки.

- Лупоглазого не зацапают, милочка, - сказала мисс Реба. - Он же ловкий. Фамилии его ты все равно не знаешь, а если тебе придется идти в суд, я ему сообщу, он куда-нибудь уедет и пошлет за тобой. Вам с ним не обязательно оставаться в Мемфисе. Адвокат этот не даст тебя в обиду, тебе не придется говорить ничего такого...

Холмик шевельнулся. Темпл отбросила одеяло и села. Волосы ее были взъерошены, лицо опухло, на щеках алели пятна румян, губы были раскрашены, словно лук свирепого Купидона. Она глянула на Хореса с какой-то глухой ненавистью, потом отвернулась.

- Я хочу выпить, - заявила она, натягивая на плечо ночную рубашку.

- Ложись ты, - сказала мисс Реба. - Простудишься.

- Хочу выпить, - настаивала Темпл.

- Ложись и хотя бы прикрой наготу, - сказала мисс Реба. - Ты уже три раза пила после ужина.

Темпл снова поправила рубашку. Взглянула на Хореса.

- Тогда вы дайте мне выпить.

- Ну-ну, милочка, - сказала мисс Реба, пытаясь уложить ее. - Ложись, укройся и расскажи ему об этом деле. Выпить я сейчас принесу.

- Оставьте меня, - сказала Темпл, вырываясь. Мисс Реба набросила ей на плечи одеяло. - Дайте тогда сигарету. У вас не найдется? - спросила она Хореса.

- Сейчас дам, - сказала мисс Реба. - Ты сделаешь то, о чем он просит тебя?

- Что? - сказала Темпл. Ее черные глаза воинственно уставились на Хореса.

- Вам не надо говорить, где ваш... он.. - сказал Хорес.

- Не подумайте, что я боюсь, - сказала Темпл. - Я расскажу это где угодно. Не думайте, что испугаюсь. Хочу выпить.

- Расскажи ему, я дам тебе выпить, - сказала мисс Реба.

Сидя на постели с наброшенным на плечи одеялом, Темпл стала рассказывать о той ночи, что провела в разрушенном доме, с того, как вошла в комнату и пыталась запереть стулом дверь, и до того, как женщина подошла к кровати и вывела ее из дома. Казалось, из всего происшедшего только это произвело на нее какое-то впечатление: та ночь, которую она провела сравнительно неоскверненной. Время от времени Хорес пытался свести ее рассказ к самому преступлению, но она уклонялась и вновь вела речь о себе, сидящей на кровати и прислушивающейся к мужским голосам на веранде, или лежащей в темноте, пока они не вошли в комнату, подошли к кровати и встали над ней.

- Да, вот так, - говорила Темпл. - Это просто случайность. Не знаю. Я так долго пребывала в страхе, что, наверно, привыкла к нему. И вот я сидела на этой хлопковой мякине, глядя на него. Сперва подумала, что крыса. Там было две. Одна сидела в углу, глядя на меня, и другая сидела в углу. Не знаю, как они живут там, в амбаре нет ничего, кроме голых початков и мякины. Может, бегают есть в дом. Но в доме не было ни одной. Там я их не слышала. Сперва, услышав его, я решила, что это крыса, но людей можно ощущать в темноте: вы не знали этого? Их необязательно видеть. Их ощущаешь, как в машине, когда они начинают искать место для стоянки - понимаете: остановиться на время.

Темпл продолжала в том же духе, то был легкий, непринужденный монолог, какой заводят женщины, ощутив себя в центре внимания; внезапно Хорес осознал, что она рассказывает о случившемся с неподдельной гордостью, с каким-то наивным и бесстрастным тщеславием, словно хвастая этим, и переводит с него на мисс Ребу быстрые, пронзительные взгляды, будто собака, пасущая двух овец.

- И при каждом вдохе я слышала шорох этой мякины. Не представляю, как это люди спят в таких постелях. Но, может быть, к этому привыкают. Или по ночам люди бывают усталые. Потому что я слышала этот шорох при каждом дыхании, даже когда просто сидела на кровати. Мне даже не верилось, что дело просто в дыхании. Я старалась совсем не шевелиться, но шорох все равно слышался. А все потому, что дыхание идет вниз. Кажется, что оно идет вверх, но нет. Оно идет вглубь, и я слышала, как они пьянеют на веранде. Стала представлять себе, что вижу на стене места, куда прислоняются их запрокинутые головы, и говорила: "Вот один пьет из кувшина. Теперь другой." Будто вмятины на подушке, понимаете?

И тут мне пришла странная мысль. Знаете, как это бывает, если испугаешься. Я глядела на свои ноги и старалась сделаться как парень. Подумала, что хорошо бы мне стать парнем, и потом старалась усилием мысли превратиться в парня. Представляете, что это такое. Как на занятиях, выучишь один вопрос, и, когда приступают к нему, смотришь на преподавателя и думаешь изо всех сил: "Вызови меня. Вызови меня. Вызови меня". Я вспомнила, как говорят детям, что если очень постараться, можно поцеловать свой локоть, и стала стараться. Старалась, как могла. Я боялась и думала, смогу ли узнать, когда это произойдет. То есть, еще не видя, и решила, что смогу, я представляла, как выйду и покажу им - вы понимаете. Зажгу спичку и скажу: Смотрите. Видели? Теперь оставьте меня в покое. И тогда смогу вернуться в постель. Я мечтала, что смогу вернуться в постель, потому что мне хотелось спать. Глаза у меня прямо-таки слипались.

И вот я крепко зажмурилась и стала твердить себе: Теперь я парень. Теперь я парень. Взглянув на свои ноги, я подумала, сколько им причинила. Сколько таскала их по танцам - с ума сойти. Потому что мне казалось, они теперь в отместку занесли меня туда. Я подумала - надо помолиться, чтобы превратиться в парня, и помолилась, а потом сидела не шевелясь и ждала. Потом подумала, что, может, не смогу узнать, и приготовилась взглянуть. Потом решила, что смотреть еще рано: что если взгляну слишком рано, то все испорчу, и тогда уже наверняка ничего не выйдет. И принялась считать. Сперва я стала считать до пятидесяти, потом решила, что этого будет мало, и еще раз сосчитала до пятидесяти. Потом решила, что если не взгляну в нужное время, то будет поздно.

Потом я решила, что нужно как-то застегнуться. Одна девушка ездила летом за границу и рассказывала о железном поясе в музее, что этот пояс король или кто он там, уезжая, замыкал на королеве, и я подумала, это как раз то, что мне нужно. Вот почему я взяла плащ и надела его. Рядом с плащом висела фляжка, я взяла ее тоже и положила в...

- Фляжку? - спросил Хорес. - Зачем?

- Не знаю. Наверно, просто боялась оставить там. Но я думала, вот если б у меня была эта французская штука. Думала, что на ней должны быть длинные острые шипы, и он узнает об этом слишком поздно, когда я воткну их в него. Я воткнула бы их до отказа, и представляла, как на меня потечет его кровь и как я скажу ему Вот тебе! Теперь уж ты оставишь меня в покое! - скажу я ему. Я не знала, что все будет наоборот... Хочу выпить!

- Сейчас дам, - сказала мисс Реба. - Рассказывай дальше.

- Ах, да; вот что еще было странно.

Темпл рассказала, как, лежа в темноте рядом с храпящим Гоуэном, прислушивалась к шороху матраца, слышала, что темнота наполнена движением, чувствовала, что к ней приближается Лупоглазый. Она слышала шум крови у себя в венах, маленькие мышцы в уголках глаз все расширялись и расширялись, чувствовала, что ноздри ее становятся то горячими, то холодными. Потом он стоял возле нее, и она говорила Ну, давай. Коснись меня. Коснись! Ты трус, если не коснешься. Трус! Трус!

- Понимаете, мне хотелось спать. А он все стоял. Я подумала, что если б он пошел дальше и все было бы уже позади, то смогла бы заснуть. И твердила Тогда ты трус! Трус! Тут я почувствовала, что мой рот растянулся для крика, ощутила внутри тот маленький ком, который вопит. Потом он коснулся меня, его маленькая холодная противная рука полезла под пальто, туда, где на мне ничего не было. Она походила на живой лед, и моя кожа стала отскакивать от нее, как маленькие летучие рыбки от носа лодки. Кожа словно бы знала заранее, куда двинется рука, и отдергивалась прямо перед ней, казалось, там, куда она коснется, не окажется ничего.

Потом рука подобралась к моему желудку, я не ела с прошлого дня, и в животе у меня забулькало, а мякина в матраце стала издавать шум, похожий на смех. Казалось, она смеется надо мной, потому что его рука приближалась к моим панталонам, а я еще не превратилась в парня.

Было странно, что я не дышала. Очень долго. И решила, что умерла. Потом случилась странная вещь. Я увидела себя в гробу. Была прелестной понимаете: вся в белом. На мне была вуаль, как на невесте, и я плакала, потому что умерла, или потому, что выглядела прелестно, или почему-то еще. Нет, потому что в гроб насыпали мякины. Я плакала, потому что мякину насыпали в гроб, где я лежала мертвой, однако все время ощущала, что мой нос становится то горячим, то холодным, видела всех людей, сидящих вокруг гроба, они говорили Разве она не прелестна? Разве она не прелестна?

Но я продолжала твердить Трус! Трус! Коснись меня, трус! Я разозлилась, что он тянет так долго. Мне хотелось заговорить с ним. Сказать Думаешь, я буду так лежать всю ночь, дожидаясь тебя? Сказать Послушай, что я сделаю. И я лежала там, мякина смеялась надо мной, я отдергивалась от его руки и думала, что сказать ему, что надо говорить с ним, как учительница в школе, и тут я стала школьной учительницей, а эта штука съежилась, почернела, вроде как негритенок, а я была учительницей. Потому что спросила Сколько мне лет? и сама ответила Сорок пять. У меня были очки и волосы с проседью, сама я вся раздалась, как это бывает с женщинами. На мне был серый, шитый на заказ костюм, а я всегда терпеть не могла серое. И я говорила этой штуке, что я сделаю, а она как-то съеживалась, словно уже видела розгу.

Потом я сказала Так не пойдет. Надо стать мужчиной. И превратилась в старика с длинной белой бородой, тут маленький черный человек стал все уменьшаться, уменьшаться, а я сказала Ну вот. Теперь ты видишь. Теперь я мужчина. Потом представила, что я мужчина, и тут это произошло. Раздался хлопок, словно вывернули наизнанку маленькую резиновую трубку. Эта штука была холодной, как бывает во рту, когда держишь его открытым. Я чувствовала это и лежала неподвижно, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от мысли, как он будет удивлен. Я ощущала, что дерганье под его рукой продолжается уже в панталонах, и старалась не рассмеяться от мысли, как удивлен и зол он будет через минуту. Потом я внезапно уснула. Даже не смогла дождаться, пока его рука доберется туда. Заснула сразу. И не чувствовала, как дергаюсь под его рукой, но все равно слышала мякину. Не просыпалась, пока не пришла та женщина и не отвела в сарай.

Когда Хорес уходил, мисс Реба сказала:

- Хотелось бы, чтобы вы увезли ее отсюда и не пустили назад. Я сама разыскала бы ее родных, если б знала, как взяться за дело. Но вы знаете, как... Если у них все так и будет, она через год либо умрет, либо помешается. Тут что-то странное, я сама еще не разобралась. Может, дело в ней самой. Она не родилась для такой жизни. По-моему, мясником или парикмахером нужно родиться. Никто не возьмется за эти дела только ради денег или удовольствия.

Для нее было б лучше, если б она уже умерла, думал Хорес, идя по улице. И для меня тоже. Он представил, что все они - Темпл, Лупоглазый, женщина, ребенок, Гудвин - собраны в голой глубокой камере быстрой смерти: между негодованием и неожиданностью лишь одно неуловимое мгновенье. И я среди них: ему казалось - это единственный исход. Исчезнуть, унестись с лица этого старого трагичного мира. И я среди них, раз нас теперь ничто не связывает; ему подумалось о легком успокаивающем темном ветерке в длинных коридорах сна; о лежании под низким уютным сводом под долгое выстукивание дождя: это зло, это несправедливость, это слезы. У входа в переулок стояли, не соприкасаясь, лицом к лицу две фигуры; мужчина низким ласковым голосом произносил одно непечатное слово за другим, женщина стояла неподвижно, словно в мечтательном забытьи сладострастного исступления. Возможно, именно в последний миг мы осознаем, смиряемся с тем, что у этого зла есть своя закономерность, что мы уходим из жизни, думал Хорес, вспоминая то выражение, какое видел в глазах мертвого ребенка и в глазах других мертвых: остывающее возмущение, угасание жуткого отчаяния, исходящее из двух пустых сфер, в глубине которых таился застывший, уменьшенный мир.

В отель Хорес не пошел. Отправился прямо на станцию. В полночь можно было сесть на поезд. Выпил кофе и тут же пожалел об этом, потому что выпитое легло в желудке горячим комом. За три часа пути до Джефферсона ком не разошелся. Хорес вышел в город, пересек пустынную площадь. Ему вспомнилось другое утро, когда он проходил здесь. Казалось, времени, протекшего с тех пор, не было: то же самое положение стрелок на освещенном циферблате, те же самые хищные тени у домов; может, это и есть то самое утро, он только прошел по площади, повернул назад и теперь возвращается; все это в каком-то сне, наполненном кошмарными призраками, на создание которых ушло сорок три года, сгустившихся теперь в его желудке горячим комом. Внезапно Хорес зашагал быстрее, кофе трясся внутри, словно тяжелый, горячий булыжник.

Хорес неторопливо шел подъездной аллеей, ощущая доносящийся из-за ограды запах жимолости. Дом стоял темный, тихий, словно вынесенный в пространство отливом всех времен. Насекомые гудели низко, монотонно, везде и нигде, казалось, этот унылый звук являет собой удушье какого-то мира, окоченевшего и гибнущего за гранью отлива той атмосферы, в которой он жил и дышал. Вверху стояла луна, но без света; внизу лежала земля без тьмы. Хорес открыл дверь и ощупью стал пробираться в комнату, к выключателю. Голос ночи - хор насекомых, еще невесть что - проник вслед за ним в дом; Хорес вдруг понял, что это трение земли о свою ось, приближающее тот миг, когда ей придется решать, продолжать ли вращение или замереть навсегда: недвижный шар в ледяном пространстве, и вокруг него вьется, словно холодный дым, густой запах жимолости.

Хорес нащупал выключатель и зажег свет. Фотография стояла на туалетном столике. Он взял ее и стал разглядывать. Лицо Маленькой Белл, окаймленное узким отпечатком снятой рамки, дремало в мягкой светотени. Благодаря какому-то свойству света или, возможно, неуловимым движениям его рук, его собственному дыханию лицо, казалось, дышит в его ладонях, в неглубокой ванне яркого света, над которой клубилось благоухание невидимой жимолости. Осязаемый, почти зримый аромат наполнял комнату, и маленькое, словно бы застывшее в чувственном томлении лицо постепенно затуманивалось, таяло, оставляя легкий расплывчатый след заманчивости, сладострастного обещания и тайного подтверждения, ощущавшийся будто запах.

И тут Хорес понял, что означало то ощущение в его желудке. Он торопливо положил фотографию и бросился в ванную. Распахнув с разбегу дверь, стал нащупывать выключатель. Но у него не было времени, он ринулся вперед, ударился о раковину, ухватился за нее и склонился, над ней, а мякина издавала под бедрами девушки ужасный шелест. Лежа с чуть поднятой головой, с вдавленным подбородком, словно снятая с креста, она смотрела, как что-то черное, неистовое с ревом вылетает из ее бледного тела. Совершенно обнаженная, она, лежа на спине, мчалась на грузовой платформе сквозь черный туннель, тьма струилась над ней жесткими нитями, в уши бил железный грохот колес. Платформа вынеслась из туннеля, тьму над ней теперь разрывали параллельно уходящие вдаль ряды огней, и, взвившись, устремилась к некоему крещендо, похожему на затаенное дыхание, на паузу, чтобы легко и лениво закачаться в пустоте, наполненной множеством бледных огоньков. Издалека внизу девушке слышался слабый, неистовый шелест мякины.

XXIV

Как только Темпл вышла на лестничную площадку, из тусклого света у двери мисс Ребы выкатились глаза Минни. Она снова заперлась и прислонилась к двери, ей было слышно, как мисс Реба тяжело поднялась по лестнице и постучала. Темпл стояла молча, пока мисс Реба за дверью хрипло выдыхала смесь лести и угроз. Сама она не издавала ни звука. Вскоре мисс Реба опять сошла вниз.

Темпл отошла от двери и встала посреди комнаты, беззвучно ударяя ладонью о ладонь, глаза ее чернели на оживленном лице. На ней были платье для прогулок и шляпка. Сняв шляпку, она швырнула ее в угол, подошла к постели и бросилась на нее лицом вниз. Постель была не прибрана, столик рядом с кроватью завален сигаретными окурками, пол вокруг усеян пеплом. Подушка сбилась на сторону и пестрела прожженными коричневыми дырками. Часто, просыпаясь по ночам, Темпл ощущала запах табачного дыма и видела одинокий рубиновый глазок на месте рта Лупоглазого.

Близился полдень. Тонкий луч света падал узкой полоской сквозь задернутую штору южного окна на пол и на порог. Дом был совершенно тихим, словно выдохшимся, как всегда в это время.

Темпл перевернулась. Ей попался на глаза лежащий на стуле один из бесчисленных черных костюмов Лупоглазого. Она полежала, глядя на него, потом поднялась, схватила костюм и швырнула в тот угол, где валялась шляпка. В другом углу ситцевыми занавесями был отгорожен маленький чуланчик. Там висели новые платья всевозможных фасонов. Темпл срывала их, яростно комкала и швыряла вслед за костюмом. Еще один костюм Лупоглазого, который висел там, она сбросила на пол. Под костюмом свисал с гвоздя автоматический пистолет в кобуре из проолифленного шелка. Темпл робко сняла ее, вынула пистолет и замерла, держа ее в руке. Помедлив, подошла к кровати и спрятала оружие под подушку.

Туалетный столик был завален косметическими принадлежностями щеточками и зеркальцами, тоже новыми; пузырьками и баночками изящных причудливых форм с французскими этикетками. Темпл перешвыряла их в угол, оглашая комнату стуком и звоном бьющегося стекла. Там же на столике лежала платиновая сумочка: тонкая паутина металла поверх чопорного оранжевого проблеска банкнот. Она полетела вслед за остальными вещами, а Темпл вернулась к постели и снова легла ничком, вокруг нее медленно сгущался аромат дорогих духов.

В полдень Минни постучала в дверь.

- Вот ваш обед.

Темпл не шевельнулась.

- Тогда я оставлю его тут, у двери. Возьмете, когда захотите.

Шаги ее удалились и затихли. Темпл не шевельнулась.

Солнечный луч медленно передвигался по полу; западная сторона оконной рамы-оказалась в тени. Темпл села и, повернув голову, будто прислушиваясь к чему-то, стала с привычной легкостью перебирать волосы. Потом бесшумно поднялась, подошла к двери и прислушалась снова. Отворила дверь. Поднос стоял на полу. Она переступила через него, подошла к лестнице и стала всматриваться вниз. Вскоре разглядела Минин, сидящую в коридоре на стуле.

- Минни, - позвала она. Негритянка вскинула голову; опять забелели ее выкаченные глаза.

- Принеси мне выпить, - сказала Темпл. Вернулась к себе в комнату. Подождала пятнадцать минут. Потом, хлопнув дверью, стремглав затопала вниз по лестнице, и тут в коридоре появилась Минни.

- Да, мэм, - сказала она. - Мисс Реба говорит... У нас нету...

Мисс Реба открыла дверь и, даже не взглянув на Темпл, обратилась к Минни.

- Да, мэм, хорошо, - ответила та. - Сейчас принесу.

- Так-то будет лучше, - сказала Темпл. Вернулась к себе и встала за дверью. Чуть приоткрыла ее, услышав, как приближается Минни.

- Вы что, есть не хотите? - спросила Минни, пытаясь втиснуть колено в узкую щель приоткрытой двери. Темпл не позволила.

- Где джин? - спросила она.

- Я сегодня не убирала у вас в комнате, - сказала Минни.

- Дай сюда, - потребовала Темпл, просунув руку в щель. Взяла с подноса стакан.

- Хватит вам уже пить, - сказала Минни. - Мисс Реба говорит, что больше... И зачем вы так обходитесь с ним? Он тратит на вас столько денег, что вам должно быть стыдно. Вполне симпатичный невысокий мужчина, пусть и не Джон Гилберт {Американский киноактер.}, притом тратит на вас деньги...

Темпл захлопнула дверь и заперлась на засов. Выпила джин, придвинула кресло к кровати, закурила и села, положив ноги на постель. Немного погодя передвинула кресло к окну и слегка отдернула штору, чтобы видеть улицу. Закурила еще одну сигарету.

В пять часов Темпл увидела, что мисс Реба вышла из дома в черном шелковом платье, в шляпке с цветами и пошла по улице. Тогда она подскочила, отыскала шляпку среди валявшейся в углу одежды и надела ее. У двери остановилась, вернулась назад, отыскала в углу платиновую сумочку и спустилась по лестнице. Минни сидела в коридоре.

- Дам тебе десять долларов, - сказала Темпл. - Я вернусь через десять минут.

- Не могу, мисс Темпл. Я рискую местом, если узнает мисс Реба, и глоткой, если узнает мистер Лупоглазый.

- Честное слово, я вернусь через десять минут. Двадцать долларов.

Она сунула деньги Минни в руку.

- Только возвращайтесь, - сказала Минни, открывая дверь. - Если через десять минут вас не будет, я тоже уйду.

Темпл приоткрыла решетчатую дверь и выглянула. Улица была пустынна, если не считать такси у обочины на противоположной стороне и мужчины в кепке, стоящего на тротуаре у дверцы. Темпл быстро зашагала по улице.

На углу такси поравнялось с ней и замедлило ход, шофер вопрошающе поглядел на нее. Возле аптеки Темпл свернула за угол, потом вернулась к телефонной будке. Выйдя оттуда, направилась к дому. Огибая угол, встретила мужчину в кепке, который стоял у дверцы такси. Вошла в решетчатый вестибюль. Минни открыла ей.

- Слава Богу, - сказала Минни. - Когда эта машина тронулась, я уж хотела уйти. Если никому не скажете, принесу вам выпить.

Как только Минни принесла джин, Темпл тут же стала пить. Рука ее дрожала, она снова встала у двери и прислушалась, держа стакан в руке. Он пригодится мне потом, сказала она. И еще будет мало. Прикрыла стакан блюдцем и тщательно спрятала. Потом стала рыться в груде валявшейся в углу одежды, отыскала бальное платье, отряхнула его и повесила опять в чулан. Поглядела на прочие вещи, потом вернулась к постели и снова легла. Тут же поднялась, придвинула кресло и села, положив ноги на неприбранную постель. В комнате постепенно темнело, а Темпл, не вставая, курила сигарету за сигаретой и прислушивалась к каждому шуму на лестнице.

В половине седьмого Минни принесла ей ужин. На подносе стоял еще один стакан джина.

- Мисс Реба прислала, - сказала она. - Спрашивает, как вы себя чувствуете.

- Передай, что хорошо, - ответила Темпл. - Я приму ванну и лягу спать, так ей и скажи.

Когда Минни ушла, Темпл слила обе порции джина в одну и торжествующе поглядела на дрожащий в руке стакан. Осторожно отставила его, накрыла и, поставив тарелку на кровать, стала есть. Покончив с ужином, закурила. Она расхаживала по комнате и торопливо затягивалась, движения ее были порывистыми. На минуту остановилась у окна, приподняла штору, потом опустила и снова прошлась по комнате, поглядывая на свое отражение в зеркале. Повертелась перед ним, придирчиво разглядывая себя и затягиваясь сигаретой.

Отшвырнув щелчком окурок, Темпл подошла к зеркалу и причесалась. Потом, отдернув занавесь, взяла бальное платье, положила на кровать, затем выдвинула ящик шкафа и достала другое. Постояла, держа его в руках, потом положила на место, задвинула ящик, торопливо схватила бальное платье и снова повесила в чулан. Через минуту заметила, что расхаживает по комнате, в руке дымится сигарета, она не помнила, как зажгла ее. Отшвырнув сигарету, подошла к столу, взглянула на часики, прислонила их к сигаретной пачке, чтобы видеть с постели, и улеглась. Едва успев лечь, ощутила под подушкой пистолет. Достала его, поглядела, потом сунула под бок и замерла, вытянув ноги и заложив руки под голову, при каждом шуме на лестнице глаза ее превращались в черные булавочные головки.

В девять Темпл поднялась. Снова вынула пистолет; тут же сунула его под матрац, разделась и вышла из комнаты в псевдокитайском халате, разрисованном золотыми драконами, алыми и зелеными цветами.

Когда она вернулась, вьющиеся у ее лица волосы были влажными. Подойдя к умывальнику, взяла стакан, подержала в руке, но поставила снова на место. Достав из угла флаконы и баночки; привела себя в порядок. Движения ее перед зеркалом были порывистыми, но тщательными. Вернувшись к умывальнику, она снова взяла стакан, помедлила, пошла в угол, надела пальто, положила в карман платиновую сумочку и опять подошла к зеркалу. Потом отошла, взяла стакан, выпила джин и быстрым шагом вышла из комнаты.

В коридоре горела единственная лампочка. Он был безлюден. Из комнаты мисс Ребы слышались голоса, но внизу никого не было. Темпл быстро, бесшумно спустилась и подошла к двери. Ей казалось, что за дверью ее остановят, и она с острым сожалением вспомнила о пистолете, чуть было даже не вернулась за ним, сознавая, что пустила бы его в ход безо всякого сожаления и, более того, с удовольствием. Подскочив к двери и глядя через плечо назад, она нащупала засов.

Дверь отворилась. Темпл выскочила, бросилась в решетчатую дверь, подбежала к воротам и выбежала на улицу. Тут рядом с ней остановилась машина, медленно едущая вдоль обочины. За рулем сидел Лупоглазый. Дверца распахнулась будто сама собой. Лупоглазый не шевельнулся, не произнес ни слова. Его соломенная шляпа была сдвинута чуть набекрень.

- Не хочу! - сказала Темпл. - Не хочу!

Он не шелохнулся, ни издал ни звука. Она подошла к машине.

- Говорю тебе, не хочу! - И неистово закричала: - Ты боишься его! Боишься!

- Я даю ему шанс, - сказал Лупоглазый мягким холодным тоном. Вернешься обратно или сядешь в машину?

- Боишься!

- Я даю ему шанс, - сказал он. - Ну. Решай.

Темпл подалась вперед и положила ладонь ему на руку.

- Лупоглазый, - сказала она, - папочка.

Рука его казалась хилой, как у ребенка, мертвой, тонкой и легкой, словно палка.

- Мне все равно, смотри сама, - сказал он. - Но давай - туда или сюда. Ну.

Она наклонилась к нему, не убирая руки. Потом села в машину.

- Ты не сделаешь этого. Побоишься. Он настоящий мужчина.

Лупоглазый протянул руку и захлопнул дверцу.

- Куда? В Грот?

- Он настоящий мужчина! - резко сказала Темпл. - А ты вообще не мужчина! Он это знает. Кому это знать, как не ему!

Машина тронулась. Темпл стала пронзительно кричать:

- Тоже мне мужчина, смелый бандит, ты ведь даже не можешь... Вынужден приводить настоящего мужчину, чтоб... А сам свесишься над кроватью, стонешь и пускаешь слюни, как... Ты не мог даже разжечь меня, скажешь нет? Неудивительно, что так шла кровь и...

Рука Лупоглазого с силой захлопнула ей рот, ногти впились в тело. Другой рукой он вел машину на бешеной скорости. В свете уличных фонарей Темпл видела, что он смотрит, как она бьется, ухватив его за руку и мотая головой из стороны в сторону.

Она перестала биться, но продолжала вертеть головой, отдирая его руку. Один палец с толстым перстнем разжимал ей губы, кончики пальцев впивались в щеку. Другой рукой Лупоглазый швырял машину из стороны в сторону, едва не налетая на другие, так что те с визгом тормозов сворачивали к обочине, и лихо мчась через перекрестки. Один раз их окликнул полицейский, но Лупоглазый даже не оглянулся.

Темпл начала хныкать, стонать сквозь его ладонь, слюнявя ему пальцы. Перстень, словно инструмент дантиста, мешал сжать губы, чтобы удержать слюну. Когда Лупоглазый отнял руку, на челюсти ощущались холодные вмятины от его пальцев. Темпл приложила к ним ладонь.

- Рот больно, - прохныкала она.

Они приближались к окраине города, стрелка спидометра показывала пятьдесят миль. Над острым, кривым профилем Лупоглазого косо сидела шляпа. Дома уступили место темным кварталам, над которыми резко и призрачно, с какой-то жалкой бесцеремонностью светились объявления торговцев недвижимостью. Между ними в холодной сырой тьме, наполненной светлячками, висели далекие низкие огни. Темпл начала тихо плакать, ощущая внутри две холодящие порции джина.

- Рот больно, - произнесла она тихим, слабым от жалости к себе голосом. Осторожно погладила пальцами челюсть, нажимая все сильней и сильней, пока не ощутила боль.

- Ты об этом пожалеешь, - сказала она приглушенным голосом. - Когда я расскажу Рыжему. Хотелось бы тебе стать таким, как Рыжий? Чтобы ты мог то, что может он? Хотелось бы, чтобы это он глядел на нас, а не ты?

Они свернули к Гроту, проехали вдоль плотно завешенной стеклянной стены, из-за которой неслись страстные звуки музыки. Пока Лупоглазый запирал машину, Темпл выскочила и взбежала по ступеням наверх.

- Я дала тебе шанс, - сказала она. - Ты привез меня сюда. Я тебя не просила.

И пошла в туалет. Внимательно осмотрела в зеркале свое лицо.

- Ерунда, - сказала она, оттягивая кожу в разные стороны, - даже следа не осталось. - Вглядываясь в свое отражение, бросила: - Недоросток. Бесстыдно, как попугай, добавила непристойную фразу. Снова подкрасила губы. Вошла еще одна женщина. Они оглядели одежду друг друга быстрыми, скрытными, холодными, пристальными взглядами.

Лупоглазый стоял у входа в танцевальный зал, держа между пальцев сигарету.

- Я дала тебе шанс, - сказала Темпл. - Мог бы и не приезжать.

- Шансов не принимаю, - ответил Лупоглазый.

- Один принял, - сказала Темпл. - Жалеешь? А?

- Иди туда, - сказал он, положив ей руку на спину.

Уже перешагивая через порог, Темпл обернулась и взглянула на него, глаза их находились почти на одном уровне; потом ее рука порхнула к его подмышке. Лупоглазый перехватил ее запястье; к нему рванулась другая ее рука. Мягкой, ледяной ладонью он ухватил и эту. Они глядели в глаза друг другу, рот ее был приоткрыт, на лице медленно проступали багровые пятна.

- Я дал тебе шанс еще в городе, - сказал Лупоглазый. - Ты приняла.

За спиной ее звучала музыка, страстная, зовущая; наполненная движением ног, сладострастной истерией мускулов, горячащий запах плоти, крови.

- О Господи; о Господи, - сказала Темпл, едва шевеля губами. - Я уйду. Вернусь обратно.

- Ты приняла шанс, - сказал Лупоглазый. - Иди туда.

Ее стиснутые им руки совершали робкие хватательные движения у его пиджака, чуть не задевая его кончиками пальцев. Он медленно повернул ее к двери, но она обернулась к нему.

- Только посмей! - крикнула она. - Только...

Его рука стиснула ей затылок, пальцы были твердыми, как сталь, однако холодными и легкими, как алюминий. Темпл услышала негромкий хруст своих позвонков и его голос, холодный, спокойный:

- Идешь?

Она кивнула. Потом они танцевали. Темпл все еще ощущала на затылке его хватку. Оглядываясь через плечо, она торопливо осматривала зал, порхая взглядом по лицам танцующих. В соседней комнате за низкой аркой вокруг игорного стола стояла кучка людей. Темпл наклонялась то туда, то сюда, пытаясь разглядеть их лица.

Потом они увидели четырех мужчин, сидящих за столиком возле двери. Один из них жевал резинку; казалось, вся нижняя часть его лица усеяна зубами неимоверной величины и белизны. Заметив их, Темпл развернула Лупоглазого к ним спиной, заставив двигаться к двери. Взгляд ее снова начал торопливо рыскать по лицам в толпе.

Когда Темпл взглянула в сторону арки, двое из тех мужчин поднялись. Они приближались. Держа Лупоглазого к ним спиной, она развернула его так, что он преградил им дорогу. Мужчины остановились и попытались их обойти; она снова развернула Лупоглазого, не давая им проходить. Попыталась что-то сказать ему, но губы ее застыли. Это походило на попытку поднять иголку окоченевшими пальцами.

Внезапно Темпл ощутила, что поднимается и движется в сторону, маленькие руки Лупоглазого были твердыми и легкими, как алюминий. Спина ее прижалась к стене, и она увидела, что мужчины идут дальше.

- Я вернусь, - сказала Темпл. - Вернусь.

И пронзительно захохотала.

- Заткнись, - оборвал Лупоглазый. - Заткнешься или нет?

- Дай мне выпить, - попросила она.

Темпл ощутила его руку; ноги ее тоже застыли, словно принадлежали не ей. Они сидели за столиком. Через два столика от них тот человек все еще жевал резинку, положив локти на стол. Четвертый, развалясь на стуле, курил, пиджак его был застегнут наглухо.

Темпл смотрела на руки: одна коричневая в белом рукаве, одна грязно-белая под засаленной манжетой, ставили бутылки на стол. В руке у нее был стакан. Она пила большими глотками; сидя со стаканом в руке, увидела стоящего в дверях Рыжего, на нем был серый костюм и галстук-бабочка в горошек. Похожий на студента, он оглядывал зал, пока не увидел Темпл. Поглядел на затылок Лупоглазого, потом на нее, сидящую со стаканом в руке. Оба мужчины за тем столиком не шевельнулись. Ей были видны легкие, мерные движения уха жующего резинку.

Темпл держала Лупоглазого спиной к Рыжему. Рыжий все еще глядел на нее, возвышаясь над остальными почти на голову.

- Пошли, - сказала она на ухо Лупоглазому. - Раз хочешь танцевать, давай потанцуем.

Темпл выпила еще. Они снова танцевали. Рыжего не было видно. Когда музыка прекратилась, Темпл выпила еще. Лучше от этого не стало. Выпитое легло в груди твердым, горячим комом.

- Пойдем, - сказала она. - Продолжим.

Но Лупоглазый не поднялся. Темпл стояла возле него, мышцы ее дрожали от изнеможения и страха. Она стала насмехаться над ним:

- Тоже мне мужчина, смелый бандит, и позволяешь девчонке затанцевать себя до упаду.

Потом лицо ее сжалось, стало маленьким, изможденным и искренним; она заговорила как ребенок, с трезвым отчаянием:

- Лупоглазый.

Он сидел, положив руки на стол, и вертел в тонких пальцах сигарету, второй стакан с тающим льдом стоял перед ним. Темпл положила руку ему на плечо.

- Папочка.

Передвинувшись так, чтобы заслонить от него зал, она украдкой сунула руку ему подмышку, коснулась рукояти плоского пистолета. Пистолет лежал словно в легких мертвых тисках между рукой и боком.

- Дай его мне, - прошептала Темпл. - Папочка. Папочка.

Прижавшись бедром к плечу Лупоглазого, она стала гладиться о его руку.

- Дай его мне, папочка, - шептала она.

Внезапно ее рука незаметно и быстро скользнула вдоль его тела; потом она резко отдернула ее.

- Я забыла, - прошептала она. - Я не хотела. Я не...

- Нет! - прошипел сквозь зубы один из сидящих за тем столиком.

- Сядь, - велел Лупоглазый.

Темпл повиновалась. Наполнила стакан, наблюдая за действиями своих рук. Потом перед ее глазами оказался серый пиджак. У него треснула пуговица, тупо подумала она. Лупоглазый был невозмутим.

- Потанцуем? - сказал Рыжий.

Он склонил голову, но смотрел не на Темпл. Чуть обернувшись, разглядывал двух мужчин за другим столиком. Лупоглазый был все так же невозмутим. Он аккуратно разорвал кончик сигареты и выщипал оттуда табак. Потом сунул сигарету в рот.

- Я не танцую, - произнесла Темпл застывшими губами.

- Нет? - сказал Рыжий. И хладнокровно спросил: - А как чувствует себя этот парень?

- Прекрасно, - ответил Лупоглазый.

Темпл смотрела, как он чиркает спичкой, увидела пламя, искаженное стеклом стакана.

- Хватит с тебя, - сказал Лупоглазый.

Его рука отняла стакан от ее губ. Темпл видела, как он выплеснул содержимое в вазу со льдом. Снова заиграла музыка. Темпл сидела, спокойно оглядывая зал. Какой-то голос негромко загудел у нее в ушах, потом Лупоглазый схватил ее за руку, встряхнул, тут она обнаружила, что ее рот открыт и она, должно быть, издавала какой-то звук.

- Заткнись, ну, - сказал Лупоглазый. - Можешь выпить еще.

Он наполнил ее стакан.

- Я сама не замечала, - сказала Темпл.

Лупоглазый подал ей стакан. Она выпила. Ставя стакан на стол, поняла, что пьяна. Ей казалось, опьянела она уже давно. Подумала, что какое-то время находилась в беспамятстве, и это уже произошло. Услышала собственный голос Надеюсь, что да. Надеюсь, что да. Потом поверила в это, и ее охватило чувство утраты и физического желания. Больше мне никогда не придется, думала она в плывучем забытьи мучительной скорби и эротического вожделения, вспоминая о теле Рыжего и глядя на свою руку, держащую над стаканом пустую бутылку.

- Все выпила, - сказал Лупоглазый. - А ну, поднимайся. Потанцуем отойдешь.

Они снова танцевали. Темпл ступала вяло, безвольно, глаза ее были открыты, но ничего не видели, тело двигалось в такт музыке, хотя временами она ее не слышала. Потом поняла, что оркестр играет ту самую мелодию, под которую Рыжий приглашал ее танцевать. Если так, случиться этого еще не могло. Темпл почувствовала неистовое облегчение. Еще не поздно; Рыжий еще жив; она ощущала, как ее охватывают долгие трепетные волны желания, сушащие помаду на губах, закатывающие глаза под лоб в трепетном забытьи.

Они оказались у игорного стола. Темпл услышала свой голос, требующий кости для броска. Бросила, выиграла; количество фишек перед ней росло. Лупоглазый подгребал их, поучал ее, давая советы мягким ворчливым голосом. Он стоял рядом с ней, ниже ее ростом.

Лупоглазый взял чашечку сам. Темпл коварно стояла рядом, чувствуя, как ее, одна за другой, охватывают волны желания, усиленного музыкой и запахом собственного тела. Она притихла. И незаметно, дюйм за дюймом, отодвигалась в сторону, пока кто-то не втиснулся на ее место. Тогда она быстро и осмотрительно зашагала к двери, танцующие пары, музыка медленно кружились вокруг нее яркими бесчисленными волнами. Столик, за которым сидели те мужчины, был пуст, но Темпл даже не взглянула на него. Вышла в коридор. Ее встретил официант.

- Комнату, - потребовала она. - Скорее.

В комнате стояли стол и четыре стула. Официант, включив свет, застыл в дверях. Темпл махнула ему рукой; он вышел. Сцепив руки, Темпл оперлась ими о стол и не сводила глаз с двери, пока не вошел Рыжий.

Он сразу направился к ней. Темпл не двигалась. Ее пустые, невидящие, застывшие, как у статуи, глаза закатывались под лоб, все больше и больше темнея над полумесяцем белков. Слабеющим голосом она протянула А-а-а, тело ее медленно выгибалось назад, словно при виде изощренной пытки. Едва Рыжий коснулся ее, она выпрямилась резко, как лук, и, бросившись к нему, стала тереться о него бедрами, рот ее был уродливо распахнут, как у задыхающейся рыбы.

Рыжий с трудом высвободил лицо из ее рук. Прижавшись к нему бедрами, побледнев, Темпл заговорила, напряженно раскрывая рот:

- Давай поспешим. Куда угодно. Я его бросила. Так ему и сказала. Это не моя вина. Разве я виновата? Ты обойдешься без шляпы, я тоже. Он приехал сюда убить тебя, но я сказала, что дала ему шанс. Это не моя вина. И теперь мы будем только вдвоем. Без его присмотра. Скорей. Чего ты ждешь?

Пригнув его голову, она с ноющим стоном потянулась к нему губами. Рыжий отвел лицо в сторону.

- Я говорила ему. Я сказала, только отвези меня сюда. Сказала, даю тебе шанс. А он притащил их, чтобы убили тебя. Но ты не боишься. Правда?

- Ты знала об этом, когда звонила мне? - спросил Рыжий.

- Что? Он сказал, что я больше тебя не увижу. Что убьет тебя. Но он следил за мной, когда я звонила. Я его видела. Он даже не мужчина, а ты -да. Ты мужчина. Мужчина.

Темпл стала тереться о Рыжего, притягивая к себе его голову, бормоча, как попугай, непристойные комплименты, по ее бескровным губам бледной струйкой текла слюна.

- Ты боишься?

- Этого дохлого ублюдка?

Приподняв ее, Рыжий повернулся лицом к двери и высвободил правую руку. Темпл, казалось, даже не заметила его движения.

- Прошу тебя. Прошу. Прошу. Прошу. Не заставляй меня ждать. Я вся в огне.

- Ладно. Возвращайся назад. Жди, пока я не подам тебе знак. Пойдешь или нет?

- Я не могу ждать. Ты должен. Говорю тебе, я вся в огне.

Темпл крепко вцепилась в Рыжего. Оба они, ничего не видя, двигались к двери, он не давал ей приближаться к своему правому боку; она в сладострастном забытьи, не замечая, что они двигаются, прижималась к нему так, словно хотела коснуться его всей поверхностью тела сразу. Рыжий вырвался и подтолкнул ее в коридор.

- Иди, - сказал он. - Через минуту я буду там.

- Ты недолго? Я вся в огне. Говорю тебе, я умираю.

- Нет. Недолго. Иди же.

Играла музыка. Темпл шла по коридору, слегка пошатываясь. Ей показалось, что она прислонилась к стене, и тут она обнаружила, что танцует; потом заметила, что не танцует, а движется к выходу между мужчиной, жевавшим резинку, и другим, в застегнутом наглухо пиджаке. Попыталась остановиться, но ее держали под руки. Бросив последний отчаянный взгляд на кружащуюся комнату, Темпл открыла рот, собираясь закричать.

- Крикни только, - сказал застегнутый наглухо. - Попробуй.

Рыжий стоял у игорного стола. Темпл заметила, как его голова повернулась к ней, в поднятой руке у него была чашечка с костями. Он весело помахал ею. Проследил, как она вышла в дверь вместе с обоими мужчинами. Потом быстро оглядел комнату. Лицо его было уверенно, спокойно, но у ноздрей пролегли две белые черты, лоб увлажнился. Встряхнув чашечку, он неторопливо бросил кости.

- Одиннадцать, - сказал крупье.

- Черт с ним, - ответил Рыжий. - Сегодня я потеряю в миллион раз больше.

Темпл усадили в машину. Наглухо застегнутый сел за руль. Там, где подъездная аллея соединялась с дорогой, ведущей к шоссе, стоял длинный туристский автомобиль. Когда они поравнялись с ним, Темпл увидела заслоненный ладонью огонек спички, сдвинутую набок шляпу и тонкий крючковатый профиль Лупоглазого, зажигающего сигарету. Спичка вылетела наружу, словно крошечный метеор, и, промелькнув, исчезла в темноте вместе с профилем.

XXV

Столы сдвинули в один конец танцевальной площадки. На каждом лежала черная скатерть. Шторы были еще задернуты; сквозь них проникал тусклый красноватый свет. Прямо под оркестровой площадкой стоял гроб. Черный, с дорогими серебряными украшениями, подмостки были скрыты грудой цветов. Сплетенные в кресты, венки и прочие символы погребального обряда, они волной вздымались над гробом, захлестывая площадку и пианино, их запах быстро становился удушливым.

Владелец заведения расхаживал меж столов, разговаривая с входящими и занимающими места вновь прибывшими. Негры-официанты в черных рубашках под накрахмаленными куртками разносили стаканы и бутылки с имбирным элем. Двигались они с важной, чинной сдержанностью; вся сцена была уже оживлена приглушенной, жуткой атмосферой какой-то лихорадочности.

Арка, ведущая в игорную комнату, была задрапирована черным. На столе лежал черный покров, груда цветочных символов поверх него непрерывно росла. Люди шли один за другим, мужчины - одни в подобающих случаю темных костюмах, другие - в одежде ярких, весенних расцветок, подчеркивающих атмосферу жуткого парадокса. Женщины помоложе были тоже в ярких платьях, шляпках и шарфиках; те, что постарше, - в скромных платьях цвета морской волны, серых и черных, со сверкающими бриллиантами; почтенные особы напоминали домохозяек на воскресной прогулке.

Комната загудела резкими, приглушенными голосами. Официанты носились туда-сюда, высоко поднимая ненадежные подносы, белые куртки и черные рубашки придавали им сходство с фотографическими негативами. Владелец, лысый, с огромным бриллиантом в черном галстуке, ходил от стола к столу в сопровождении вышибалы - грузного, мускулистого человека с круглой головой, казалось, готового вырваться из смокинга, будто из кокона.

В отдельном кабинете на покрытом черным крепом столе стояла большая чаша пунша, там плавали лед и нарезанные фрукты. Возле нее сидел толстый человек в измятом зеленом костюме, на руки с черными ногтями свисали из рукавов грязные манжеты. Затертый воротничок морщился на шее, стянутой засаленным черным галстуком, закрепленным булавкой с фальшивым бриллиантом. Лицо его блестело от пота, он хриплым голосом уговаривал толпу, стоящую возле чаши:

- Давайте, давайте. Юджин угощает. Платить ничего не надо. Подходите и пейте. Лучшего парня, чем он, на свете не было.

Люди пили, отходили, их место занимали другие с протянутыми чашками. Время от времени появлялся официант с фруктами и льдом и опускал их в чашу; Юджин доставал из чемодана под столом новые бутылки и выливал туда же; затем, отирая рукавом пот, возобновлял хозяйским тоном свой хриплый монолог.

- Давайте, давайте. Юджин угощает всех. Я просто-напросто бутлегер, но лучшего друга, чем я, у него не было. Подходите, пейте. Этого добра еще хватит.

Из танцевального зала послышались звуки настраиваемых инструментов. Люди потянулись туда и стали рассаживаться. На эстраде находился оркестр из отеля в центре города, музыканты были в смокингах. Владелец и еще один человек совещались с руководителем.

- Пусть исполнят что-нибудь джазовое, - предложил тот, что был с владельцем. - Никто так не любил танцевать, как Рыжий.

- Нет-нет, - возразил владелец. - Юджин накачал всех дармовой выпивкой, они бросятся танцевать. Это будет неприлично.

- А что, если "Голубой Дунай"? - спросил руководитель.

- Нет-нет, никаких блюзов, - сказал владелец. - В этом гробу лежат останки.

- Это не блюз, - сказал руководитель.

- А что же? - спросил другой.

- Вальс. Штрауса.

- Иностранца? - сказал второй. - Черта с два. Рыжий был американцем. Насчет вас не знаю, но он был. Неужели не знаете ничего американского? Играйте "Я не могу дать тебе ничего, кроме любви". Ему нравилась эта вещь.

- А они все кинутся танцевать? - сказал владелец. Взглянул в сторону столов, где уже раздавались пронзительные женские голоса. - Начните лучше с "Ближе, мой Бог, к Тебе", - сказал он, - и отрезвите их чуть-чуть. Я говорил Юджину, что рискованно так рано подавать пунш. У меня было предложение повременить, пока не тронемся в путь. Но можно было догадаться, что кому-то потребуется превратить похороны в карнавал. Начните торжественно и продолжайте в том же духе, пока я не подам знак.

- Рыжему это не понравилось бы, - сказал второй. - И ты это знаешь.

- Тогда пусть отправлялся бы в другое место, - сказал владелец. - Я просто оказываю услугу. У меня не похоронная контора.

Оркестр заиграл "Ближе, мой Бог, к Тебе". Публика утихла. В дверь вошла, пошатываясь, женщина в красном платье.

- Ого, - сказала она. - Прощание с Рыжим. Он будет в аду раньше, чем я доберусь до Литтл-Рока.

- Ш-шш, - пронеслось по залу. Женщина плюхнулась на стул. К двери подошел Юджин и стоял, пока музыка не стихла.

Давайте, люди, - завопил он, раскинув руки широким, щедрым жестом, идите, пейте! Юджин угощает. Чтобы через десять минут не осталось здесь ни единой сухой глотки, ни единого сухого глаза!

Сидящие сзади потянулись к двери. Владелец подскочил и замахал руками оркестрантам. Корнетист поднялся и заиграл "В Твоем раю", но толпа из задней части зала продолжала утекать в дверь, возле которой размахивал руками Юджин. Две пожилые женщины в шляпках с цветами тихо плакали.

Все толпились и шумели вокруг иссякающей чаши. Из танцевального зала доносилась звучная игра кларнета. Двое грязных молодых людей с монотонными выкриками "Дорогу. Дорогу" протолкались к столу. Открыв чемоданы, они стали выставлять на стол бутылки, а Юджин, уже откровенно плачущий, откупоривал их и выливал в чашу.

- Подходите, пейте. Будь Рыжий мне даже сыном, я не мог бы любить его больше, - хрипло кричал он, возя рукавом по лицу.

К столу протиснулся официант с миской льда и фруктов и стал высыпать их в чашу.

- Что ты делаешь, черт возьми? - напустился на него Юджин. - На кой здесь эта дрянь! А ну, пошел отсюда.

- Ры-ы-ыжий! - орали все, сжимая стаканы, а Юджин, выбив из рук официанта миску с фруктами, снова принялся лить виски в чашу, расплескивая его на руки и в протянутые стаканы. Оба парня лихорадочно откупоривали бутылки.

В дверях, словно бы занесенный медными звуками музыки, появился обеспокоенный владелец и замахал руками.

- Послушайте, - крикнул он, - давайте кончать музыкальную программу. Она стоит нам денег.

- Ну и черт с ним, - закричали в ответ.

- Чьих денег?

- Кому какое дело?

- Чьих денег?

- Кто там жадничает? Я заплачу. Клянусь Богом, я оплачу ему двое похорон.

- Люди! Люди! - кричал владелец. - Понимаете, что в этом зале останки?

- Чьих денег?

- Остатки? - возмутился Юджин. - Остатки? - повторил он прерывающимся голосом. - Кто-то хочет оскорбить меня...

- Ему жаль денег Рыжего.

- Кому?

- Джо, дешевому сукину сыну.

- Раз так, давайте перенесем похороны. Это не единственное заведение в городе.

- Перенесем Джо.

- Уложим этого сукина сына в гроб. Пусть будет двое похорон.

- Остатки? Остатки? Кто-то хочет...

- Уложим сукина сына в гроб! - пронзительно завопила женщина в красном. Все бросились к двери, где стоял, размахивая руками, владелец, сквозь рев толпы раздался его пронзительный вопль, он повернулся и побежал.

В главном зале пел приглашенный из варьете мужской квартет. Певцы слаженно выводили колыбельную песню "Мой сыночек". Все сидящие пожилые женщины плакали. Официанты принесли им пунша, и они, плача, держали стаканы в пухлых, с кольцами, руках.

Оркестр заиграл снова. Женщина в красном, пошатываясь, вошла в зал.

- А ну, Джо, - заорала она, - открывай игру! Убери к черту этого жмурика и открывай игру!

Какой-то мужчина попытался ее урезонить; она обрушила на него взрыв непристойной брани, потом подошла к покрытому черным крепом столу и швырнула на пол венок. Владелец, сопровождаемый вышибалой, бросился к ней. Схватил, когда она поднимала другой. Тот, кто пытался урезонить ее, вмешался, женщина пронзительно выругалась и, не разбирая, стала колотить их обоих венком. Вышибала схватил мужчину за руку; тот вырвался, бросился на вышибалу и, опрокинутый ударом кулака, отлетел на середину зала. Вмешались еще трое мужчин. Упавший поднялся, и все они вчетвером бросились на вышибалу.

Вышибала сбил первого с ног, увернулся и с невероятным проворством выскочил в главный зал. Там играл оркестр. Его тут же заглушило внезапное столпотворение, треск стульев и крики. Вышибала обернулся и встретил натиск четверых мужчин. Они сцепились; еще один отлетел и проехал на спине по полу; вышибала отскочил. Затем повернулся и бросился на них; завертясь, они отлетели к гробу и ударились о него. Оркестр перестал играть, музыканты с инструментами взобрались на стулья. Венки разлетелись; гроб зашатался.

- Держите! - раздался чей-то голос.

Люди бросились вперед, но гроб тяжело рухнул на пол и распахнулся. Труп медленно, спокойно вывалился и замер, лицо его оказалось внутри венка.

- Играйте что-нибудь! - закричал владелец, потрясая руками. - Играйте! Играйте!

Когда труп подняли, на нем повис венок, вонзившийся скрытым концом проволоки в щеку. С головы свалилась кепка, обнажив маленькое синее отверстие посреди лба. Оно было аккуратно залеплено воском и закрашено, но воск вылетел и потерялся. Найти его не смогли, но, отстегнув кнопку на козырьке, удалось натянуть кепку до самых глаз.

Когда похоронный кортеж достиг центра города, к нему присоединилось еще несколько машин. За катафалком следовало шесть туристских "паккардов" с открытым верхом, наполненных цветами, за рулем сидели водители в ливреях. Выглядели машины совершенно одинаково, они принадлежали к тому типу, что сдается напрокат лучшими агентствами. За "паккардами" следовал целый ряд такси, родстеров, седанов, увеличивающийся, пока процессия медленно двигалась по тесным улицам, где из-под опущенных штор выглядывали лица, к главной магистрали, ведущей из города к кладбищу.

На авеню катафалк увеличил скорость, процессия стала быстро растягиваться. Вскоре такси и частные машины начали разъезжаться. На каждом перекрестке они сворачивали в стороны, и наконец с катафалком остались только "паккарды", в которых не было никого, кроме водителей. Улица была широкой, уже пустынной, с белой чертой посередине, уходящей в асфальтовую пустоту. Вскоре катафалк развил сорок миль в час, потом сорок пять, потом пятьдесят.

Одно из такси подъехало к воротам мисс Ребы. Вышла она, за ней тощая женщина в скромной, строгой одежде, с золотым пенсне на носу, потом невысокая пухлая женщина в шляпке с плюмажем, уткнувшаяся носом в платок, и маленький круглоголовый мальчик лет пяти или шести. По пути к решетчатому вестибюлю женщина с платком устало всхлипывала. Собачки за дверью подняли визг. Когда Минни открыла дверь, они бросились к ногам мисс Ребы. Та отшвырнула их пинками. Оживленно лая, они снова бросились к ней, она снова отшвырнула их с такой силой, что они глухо ударились о стену.

- Входите, входите, - пригласила мисс Реба, приложив руку к груди. В доме женщина с платком громко зарыдала.

- Как мило он выглядел! - всхлипывала она. - Как мило выглядел!

- Ну-ну, - сказала мисс Реба, ведя женщин к себе в комнату. - Пойдемте выпьем пива, вам станет легче. Минни!

Женщины вошли в комнату, где стояли шкаф с украшениями, сейф, ширма и задрапированный черным портрет.

- Садитесь, садитесь, - выдохнула мисс Реба, придвигая кресла. Села сама и с трудом нагнулась к ногам.

- Дядя Бад, голубчик, - сказала плачущая женщина, утирая слезы, - иди расшнуруй ботинки мисс Ребе.

Мальчик на ощупь развязал шнурки и снял ботинки.

- Еще б ты, голубчик, вынул мне из-под кровати шлепанцы, - попросила мисс Реба.

Мальчик достал шлепанцы. Вошла Минни, за ней вбежали собачки. Они сразу же бросились к мисс Ребе и принялись теребить только что снятые ботинки.

- Пошли вон! - сказал мальчик, ударив одну из них. Собачка, огрызаясь, защелкала зубами, глаза ее злобно вспыхнули. Мальчик отпрянул.

- Цапнешь еще, сучье отродье.

- Дядя Бад! - возмутилась пухлая женщина, ее круглое лицо, покрытое жировыми складками и залитое слезами, с негодующим изумлением обернулось к мальчику, над головой заколыхался плюмаж. Голова дяди Бада была совершенно круглой, нос усеивали крупные веснушки, напоминающие пятна на тротуаре после сильного дождя. Другая женщина сидела, чопорно выпрямясь, с золотым пенсне на цепочке и аккуратно причесанными, тронутыми сединой волосами. Она походила на учительницу.

- Подумать только! - сказала пухлая. - Просто не знаю, как он мог набраться таких словечек на арканзасской ферме.

- Гадостей они набираются где угодно, - заметила мисс Реба.

Минни поставила перед ними поднос с тремя запотевшими кружками. Дядя Бад глядел своими васильковыми глазами, как женщины берут их. Пухлая снова заплакала.

- Он так мило выглядел! - всхлипнула она.

- Все там будем, - сказала мисс Реба. - Ну, пусть это случится нескоро. - И подняла кружку. Пухлая перестала плакать; обе гостьи с чопорной благопристойностью отерли губы. Тощая манерно отвернулась и, прикрывшись ладошкой, кашлянула.

- Какое хорошее пиво, - похвалила она.

- Правда ведь? - подхватила пухлая. - Я всегда говорю, это самое большое удовольствие, какое я получаю, заходя к мисс Ребе.

Они заговорили жеманно, с благопристойными недомолвками, слегка вздыхая в знак согласия. Мальчик лениво подошел к окну и заглянул под опущенную штору.

- Долго он пробудет у вас, мисс Миртл? - спросила мисс Реба.

- Только до субботы, - ответила пухлая. - Потом вернется домой. Неделька-другая у меня для него хорошая смена обстановки. Да и мне с ним веселее.

- Дети - это такое утешение, - изрекла тощая.

- Да, - согласилась мисс Миртл. - Мисс Реба, живут еще у вас те двое славных молодых людей?

- Живут, - ответила та. - Но, пожалуй, придется им отказать. Я не особенно благодушна, только незачем помогать молодым людям узнавать раньше времени гадости этого мира. Мне уже пришлось запретить девочкам бегать по дому нагишом, а им это не нравится.

Женщины снова стали пить, гостьи держали кружки чинно, с изяществом, мисс Реба сжимала свою словно оружие, другая ее рука утонула в складках груди.

- Кажется, внутри у меня все пересохло, - указала она, ставя пустую кружку на стол. - Леди, может, еще по одной?

Те церемонно забормотали.

- Минни! - крикнула мисс Реба. Негритянка подошла и вновь наполнила кружки.

- Право же, мне очень неловко, - сказала мисс Миртл. - Но у мисс Ребы такое хорошее пиво. И притом сегодня у нас не очень-то приятный день.

- Просто удивляюсь, что он не оказался еще неприятнее, - сказала мисс Реба. - Надо ж было Юджину раздать столько дармовой выпивки.

- Должно быть, это стоило немалых денег, - заметила тощая.

- Согласна с вами, - сказала мисс Реба. - А кто получил от этого хоть что-нибудь? Скажите-ка мне. Если не считать привилегии принимать у себя толпу гуляк, не платящих ни цента?

Она поставила кружку на столик возле кресла. Потом вдруг резко обернулась и взглянула на нее. Дядя Бад уже стоял за креслом, наклонясь к столику.

- Ты не заглядывал ко мне в кружку, а, мальчик? - спросила мисс Реба.

- Ну, дядя Бад, - сказала мисс Миртл. - И не стыдно тебе? Доходит до того, скажу я вам, что мне страшно брать его с собой. В жизни не видела мальчишки, чтобы так тянулся к пиву. Выйди на улицу, поиграй. Иди, иди.

- Да, мэм, - сказал дядя Бад. Он пошел, направляясь неизвестно куда. Мисс Реба допила пиво, поставила кружку на место и поднялась.

- Поскольку мы все сегодня расстроены, - сказала она, - может, я уговорю вас выпить по глоточку джина?

- Нет, право же, - сказала мисс Миртл.

- Мисс Реба на редкость гостеприимна, - заявила тощая. - Мисс Миртл, сколько раз вы слышали это от меня?

- Не могу сказать, милочка, - ответила та.

Мисс Реба скрылась за ширмой.

- Мисс Лоррейн, видели вы когда-нибудь такой жаркий июнь? - спросила мисс Миртл.

- Ни разу, - ответила тощая. Лицо мисс Миртл сморщилось снова. Поставив кружку, она принялась искать платок.

- Опять на меня нашло, - сказала она, - и как пели "Мой сыночек", и все такое прочее. Он так мило выглядел, - всхлипнула она.

- Ну-ну, - сказала мисс Лоррейн. - Выпейте чуточку пива. Вам станет легче. На мисс Миртл опять нашло, - сказала она, повысив голос.

- У меня слишком мягкое сердце, - пожаловалась мисс Миртл. Закрывшись платком и шумно сопя, она потянулась к своей кружке. Пошарила впустую, потом кружка коснулась ее руки. Мисс Миртл торопливо вскинула глаза.

- Дядя Бад! - возмутилась она. - Я же велела тебе идти поиграть! Поверите ли? В прошлый раз, когда мы уходили отсюда, я была так потрясена, что даже не знала, как быть. Мне было стыдно идти по улице с таким, пьяным мальчишкой, как ты.

Из-за ширмы появилась мисс Реба с тремя стаканами джина.

- Это немного взбодрит нас, - сказала она. - А то сидим тут, как старые больные кошки.

Гостьи церемонно раскланялись и стали пить, причмокивая губами. Потом начался разговор. Все говорили одновременно, по-прежнему с недомолвками, но без пауз на согласие или одобрение.

- Так-то вот с нами, девочками, - сказала мисс Миртл. - Мужчины, видно, просто не могут принять нас такими, как мы есть. Сами же делают из нас то, что мы есть, а потом хотят, чтобы мы были другими. Хотят, чтобы мы даже не глядели на других мужчин, а сами ведут себя, как им вздумается.

- Женщина, которая водится с несколькими мужчинами зараз, - дура, сказала мисс Реба. - От мужчин одни только беспокойства, зачем же их удваивать? А та женщина, что не может быть верна хорошему человеку, доброму, щедрому, который не заставляет тревожиться, слова грубого не скажет...

Она глядела на собеседниц, в глазах ее появилось неописуемо скорбное выражение недоуменного и терпеливого отчаяния.

- Ну-ну, - сказала мисс Миртл. Наклонилась и погладила огромную руку мисс Ребы. Мисс Лоррейн сочувственно поцокала языком. - Успокойтесь, прошу вас.

- Он был таким хорошим, - сказала мисс Реба. - Мы жили как два голубка. Одиннадцать лет как два голубка,

- Будет, милочка, будет, - сказала мисс Миртл.

- Иногда на меня такое находит, - сказала мисс Реба. - Увидела, как тот парень лежит под цветами.

- У мистера Бинфорда цветов было не меньше, - сказала мисс Миртл. Ну-ну. Выпейте пива.

Мисс Реба провела рукавом по глазам и приложилась к кружке.

- Надо было думать, когда связывался с подружкой Лупоглазого, - сказала мисс Лоррейн.

- Их никогда не образумишь, - заметила мисс Миртл. - Как по-вашему, мисс Реба, куда они подались?

- Не знаю и знать не хочу, - ответила мисс Реба. - И когда его поймают и казнят за убийство - тоже не хочу знать. Ничего не хочу знать.

- Все же он каждое лето навещает мать в Пенсаколе, - сказала мисс Миртл. - Такой человек не может быть совсем уж плохим.

- Но нельзя же быть до такой степени испорченным, - сказала мисс Реба. - Я стараюсь, чтобы мой дом был приличным, двадцать лет из кожи вон лезу, а он устраивает здесь подглядывание.

- Все мы, бедные девочки, - сказала мисс Миртл, - из-за нас все беспокойства, и нам же все страдания.

- Я слышала года два назад, что в этом смысле он никуда негоден, сказала мисс Лоррейн.

- Я всегда это знала, - сказала мисс Реба. - Молодой человек, тратится на девочек, деньги текут рекой - и не ложится ни с кем в постель. Это противно природе. Все девочки думали, это потому, что где-то в городе у него есть подружка, но я сказала - попомните мои слова, тут что-то не так. Какая-то странность.

- А тратил он много, что правда, то правда, - сказала мисс Лоррейн.

- Одежда, драгоценности, что покупала эта девка, - даже обидно, сказала мисс Реба. - Китайский халат за сто долларов из-за границы, духи по десять долларов за унцию; на другое утро я поднялась туда - там все это свалено в угол, духи, румяна разбиты, будто ураган пронесся. Вот что устроила со зла, когда он поприжал ее. Запер и не выпускал из дома. Следил за дверью, как...

Она взяла кружку и стала подносить ко рту. Потом недоуменно захлопала глазами.

- Где же...

- Дядя Бад! - возмутилась мисс Миртл. Схватив мальчишку за руку, она вытащила его из-за кресла мисс Ребы и затрясла, его круглая голова болталась с идиотской размеренностью. - Не стыдно тебе? Не стыдно? Что так тянешься к пиву этих леди? Я уж решила отобрать у тебя этот доллар и купить пива мисс Ребе, не сомневайся. Иди к окну, стой там.

- Ерунда, - сказала мисс Реба. - В кружке почти ничего не оставалось. Леди, не откажетесь еще по одной? Минни!

Мисс Лоррейн поднесла платок к губам. Глаза ее под очками скосились в сторону с непонятным, скрытным выражением. Другую руку она приложила к своей плоской груди старой девы.

- Мы забыли о вашем сердце, милочка, - сказала мисс Миртл. - Может, вам теперь лучше выпить джина?

- Право же, я... - заговорила мисс Лоррейн.

- Я думаю - да, - сказала мисс Реба. Грузно поднялась и принесла из-за ширмы еще три стакана. Вошла Минни и вновь наполнила кружки. Женщины стали пить, причмокивая губами.

- Догадалась я, когда Минни сказала мне, что там творится что-то странное, - заговорила мисс Реба. - Что он там почти не бывает, а если и остается, то наутро, когда она делает уборку, на постели никаких следов. Минни не раз слышала, как они ссорятся, та хотела уйти, а он не пускал. Накупил столько вещей, заметьте, и не хотел, чтобы она выходила из дома, а она злилась, запирала дверь и даже не пускала его.

- Может, он иссяк, поставил себе обезьяньи железы, а они подвели, сказала мисс Миртл.

- Потом как-то утром он заявился с Рыжим и повел его туда. Пробыли они там около часа и ушли, Лупоглазый не появлялся до следующего утра. Потом они с Рыжим явились опять и пробыли около часа. После их ухода Минни прибежала ко мне и рассказала, что происходит, на другой день я дождалась их. Завела его сюда и говорю: "Слушай, сукин ты...".

Мисс Реба умолкла. С минуту все три сидели неподвижно, чуть подавшись вперед. Потом, медленно повернув головы, взглянули на мальчика, прислонившегося к столу.

- Дядя Бад, голубчик, - сказала мисс Миртл, - хочешь пойти во двор, поиграть с мисс Ребой и мистером Бинфордом?

- Да, мэм, - ответил мальчишка и направился к двери. Женщины глядели ему вслед, пока дверь за ним не закрылась. Мисс Лоррейн придвинула кресло поближе к столу; они сели теснее.

- Значит, вот как у них было, - сказала мисс Миртл.

- Говорю: "Я вот уже двадцать лет содержу этот дом, но такого здесь еще не бывало. Если хочешь приводить жеребца к своей девке, - говорю, - то води в другое место. Я не хочу, чтобы мой дом превращался во французский притон".

- Ну и сукин сын, - сказала мисс Лоррейн.

- Привел бы уж какого-нибудь старого урода, - сказала мисс Миртл. Подвергать нас, бедняжек, таким искушениям.

- Мужчины вечно думают, что мы противимся искушениям, - сказала мисс Лоррейн. - Паршивый сукин сын.

- Кроме тех, что они навязывают сами, - сказала мисс Реба. - Тут уж смотри в оба... Это продолжалось четыре дня, каждое утро, потом они не пришли. Лупоглазый не показывался целую неделю, а эта девка бесилась, как молодая кобыла. Я решила, что он уехал из города по делам, потом Минни сказала - он здесь, платит ей по пять долларов в день, чтобы не выпускала эту девку из дома и не давала ей звонить по телефону. А я собиралась передать ему, чтобы он забрал ее отсюда, потому что не хочу, чтобы у меня творилось такое. Да-да, Минни говорит, что оба они были голые, как две змеи, а Лупоглазый перевесился через спинку кровати, даже не сняв шляпы, и вроде бы ржал.

- Небось подбадривал их, - сказала мисс Лоррейн. - Сукин сын паршивый.

В коридоре послышались шаги; раздался урезонивающий голос Минни. Дверь отворилась. Негритянка вошла, держа мальчишку за руку, чтобы он не упал. Мальчишка пошатывался на расслабленных ногах, лицо его застыло в безжизненной идиотской гримасе.

- Мисс Реба, - сказала Минни, - этот сорванец забрался в холодильник и выпил целую бутылку пива. - Эй, ты, - встряхнула она мальчишку, - стой прямо!

Тот вяло пошатнулся, с лица его не сходила слюнявая улыбка. Потом на нем появилось выражение беспокойства, испуга; Минни резко отшвырнула мальчишку в сторону, и тут его начало рвать.

(окончание следует)

Свернуть