23 января 2019  06:26 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Лауреаты "Нобелевской премии" в области литератуы

 


Светлана Алексиевич 

 

Цинковые мальчики


Окончание - Начало

 

…Перед первым боем включили Гимн Советского Союза. Говорил замполит. Я запомнил, что мы на один час опередили американцев и дома нас ждут как героев.

Как я буду убивать, я себе не представлял. До армии занимался велоспортом, мускулы себе накачал такие, что меня боялись, не трогал никто. Я даже драки не видел, чтобы с ножом, кровью. Тут мы ехали на бэтээрах. До этого из Шинданда в Герат нас везли автобусом, ещё один раз выезжал из гарнизона на ЗИЛе. На броне, с оружием, рукава закатаны до локтя… Было новое чувство, незнакомое. Чувство власти, силы и собственной безопасности. Кишлаки сразу стали низкими, арыки мелкими, деревья редкими. Через полчаса так успокоился, что почувствовал себя туристом. Разглядывал чужую страну – экзотика! Какие деревья, какие птицы, какие цветы. Колючку первый раз увидел. И про войну забыл.

Проехали через арык, через глиняный мостик, который, к моему удивлению, выдержал несколько тонн металла. Вдруг взрыв – в передний бэтээр ударили в упор из гранатомёта. Вот уже несут на руках знакомых ребят… Без головы… Картонные мишени… Руки болтаются… Сознание не могло сразу включиться в эту новую и страшную жизнь… Приказ: развернуть миномёты, «васильки» мы их звали – сто двадцать выстрелов в минуту. Все мины – в кишлак, оттуда стреляли, в каждый двор – по нескольку мин. Своих после боя по кускам складывали, соскребали с брони. Смертных медальонов не было, расстелили брезент – братская могила… Найди, где чья нога, чей кусок черепа… Медальона не выдавали… Вдруг в чужие руки попадут… Имя, фамилия, адрес… Как в песне: «Наш адрес не дом и не улица, наш адрес – Советский Союз…» А война необъявленная. Мы были на войне, которой не было…

Возвращались молча. Как из другого мира. Поели. Почистили оружие. Тогда стали говорить.

– Косячок забьёшь? – предлагали «деды».

– Не хочу.

Я не хотел курить, боялся, что не брошу. К наркотикам привыкаешь, нужна сильная воля, чтобы бросить. Потом все курили, иначе не выдержишь. Было бы наркомовских сто грамм, как в ту войну… Не полагалось… Сухой закон… Надо снять напряжение, чем-то компенсировать затраты… Забыться… В плов сыпали, в кашу… Глаза – по полтиннику… Ночью видишь, как кошка. Лёгкий, как летучая мышь.

Разведчики убивают не в бою, а вблизи. Не автоматом, а финкой, штыком, чтобы тихо, неслышно. Я быстро научился это делать, втянулся. Первый убитый? Кого близко убил? Помню… Подошли к кишлаку, в бинокли ночного видения заметили: возле дерева светит маленький фонарь, стоит винтовка, и он что-то откапывает. Я отдал товарищу автомат, сам приблизился на расстояние прыжка и прыгнул, сбил его с ног. Чтобы не кричал, затолкал в рот чалму. Нож с собой не взяли, тяжело нести. Был у меня перочинный ножик, которым консервные банки открывали. Обыкновенный перочинный ножик. Он уже лежал… Оттянул за бороду, волосы крепкие – и перерезал горло… Кожа натянулась… Легко. Крови насмотрелся…

Был я на должности старшего разведчика. Выходили обычно ночью. С ножом сидишь за деревом… Они идут… Впереди – дозорный, дозорного надо снять. Снимали по очереди… Моя очередь… Дозорный поравнялся с тобой, чуть пропустишь и прыгаешь сзади. Главное – схватить левой рукой за голову и горло вверх, чтобы не крикнул. Правой рукой – нож в спину… Под печень… И проткнул насквозь… У меня потом был трофей… Японский нож, длина – тридцать один сантиметр. Этот легко в человека входит. Поёрзает и упадёт, не вскрикнет. Привыкаешь. Психологически не так было трудно, как технически. Чтобы попасть в верхнюю косточку позвоночника… В сердце… В печень… Каратэ учились. Скрутить, связать. Найти болевые точки – нос, уши, над веком, – точно ударить. Ткнуть ножом надо знать куда…

Один раз что-то внутри сдало, щёлкнуло. Стало жутко. Прочёсывали кишлак. Обычно открываешь дверь и раньше, чем войти, – бросаешь гранату, чтобы на автоматную очередь не наскочить. Зачем рисковать, с гранатой вернее. Бросил гранату и захожу: лежат женщины, двое мальчиков побольше и один ребёнок грудной. В какой-то коробочке… Вместо коляски…

Чтобы не сойти сейчас с ума, надо себя оправдывать. А если это правда, что души убитых смотрят на нас сверху?

Я вернулся домой, я хотел быть хорошим. Но иногда у меня появляется желание перегрызть горло. Я вернулся слепой. Пуля снесла сетчатку с обоих глаз. Вошла в левый висок, в правый вышла. Различаю только свет и тени. Но тех, кому надо перегрызть горло, я знаю… Кому жалко камня на могиле для наших ребят… Кому не хочется давать нам квартиры: «Я вас в Афганистан не посылал…» Кому нет до нас дела… Во мне все кипит, то, что было. Если бы у меня забрали прошлое? Нет, не отдам. Я только этим живу. 

Научился ходить, не видя. Езжу по городу сам, сам в метро, сам на переходах. Сам готовлю, жена удивляется: готовлю вкуснее её. Я никогда не видел свою жену, но знаю, какая она. Какой у неё цвет волос, какой нос, какие губы… Я слышу руками, телом… Моё тело видит. Я знаю, какой у меня сын… Пеленал его маленького, обстирывал… Сейчас ношу на плечах… Иногда мне кажется, что глаза не нужны. Вы ведь закрываете глаза, когда самое главное происходит. Когда вам хорошо. Глаза нужны художнику, потому что это его профессия. А я научился жить без глаз. Я ощущаю мир… Я его слышу… Для меня слово значит больше, чем для вас, у кого есть глаза.

Для многих я человек, у которого все позади: мол, отвоевался, парень. Как Юрий Гагарин после полёта. Нет, самое главное у меня – впереди. Я это знаю. Телу не надо придавать большее значение, чем велосипеду, а я в прошлом – велосипедист, в гонках участвовал. Тело – это инструмент, станок, на котором мы работаем, не более. Я могу быть счастливым, свободным… Без глаз… Это я понял… Сколько зрячих не видят! С глазами я был больше слепой, чем сейчас. Хочется от всего очиститься. От всей этой грязи, в которую нас втянули. Только матери сейчас нас понимают и защищают. Вы не знаете, как страшно бывает ночью? Когда снова, в который раз, прыгаешь с ножом на человека… И только во сне я бываю ребёнком… Ребёнку кровь не страшна, он её не боится, потому что ему неведомо, что это такое. Красная водичка… Дети – естествоиспытатели, им охота все разобрать, понять, как и что устроено. Я теперь и во сне крови боюсь…»

Рядовой, разведчик

 

«…На кладбище летишь, как на встречу. Будто сына увижу. Первые дни ночевала там. И не страшно. Я теперь полет птиц очень понимаю, и как трава колышется. Весной жду, когда цветок ко мне из земли вырвется. Подснежники посадила… Чтобы скорее дождаться привет от сына… Они оттуда ко мне поднимаются… От него…

Сижу у него до вечера. До ночи. Иногда как закричу и сама не услышу, пока птицы не поднимутся. Шквал вороний. Кружат, хлопают надо мной, я и опомнюсь… Перестану кричать… Все четыре года каждый день прихожу. Или утром, или вечером. Одиннадцать дней не была, когда с микроинфарктом лежала, не разрешали вставать. А встала, тихонько до туалета дошла… Значит, и до сына добегу, а упаду, так на могилку… В больничном халате убежала…

Перед этим сон видела. Появляется Валера:

– Мамочка, не приходи завтра на кладбище. Не надо.

Прибежала: тихо, ну вот так тихо, словно его там нет. Вот чувствую сердцем – его там нет. Вороны сидят на памятнике, на ограде и не улетают, не прячутся от меня, как обычно. Поднимаюсь со скамейки, а они мне наперёд залетают, успокаивают. Не пускают уйти. Что такое? О чем они хотят предупредить? Вдруг птицы успокоились, поднялись на деревья. И меня потянуло к могилке, и так спокойно на душе, тревога прошла. Это дух его вернулся. «Спасибо, мои птички, что подсказали, не дали уйти. Вот и дождалась сыночка…» Среди людей мне плохо, одиноко. Хожу неприкаянная. Что-то со мной говорят, тормошат, мешают. А там мне хорошо. Мне хорошо только у сына. Меня или на работе, или там можно найти. Там не могилка… Там мой сын вроде как живёт… Я высчитала, где лежит его голова… Сажусь рядышком и все ему рассказываю… Какое у меня было утро, какой день… Вспоминаем с ним… Смотрю на портрет… Глубоко смотрю, долго… Он или немножко улыбается, или, чем-то недовольный, нахмурится. Вот так мы с ним и живём. Если я покупаю новое платье, то только чтобы к сыну прийти, чтобы он меня в нем увидел… Раньше он передо мной на колени становился, теперь я перед ним… Всегда открою калиточку и стану на колени:

– Доброе утро, сынок… Добрый вечер, сынок…

Всегда с ним. Хотела мальчика из детдома взять… Чтобы на Валеру похожий. Да сердце больное. Как в тёмный туннель, загоняю себя в работу. Если у меня будет время сесть на кухне и посмотреть в окно, я сойду с ума. Спасти меня могут лишь мучения. Я ни разу за эти четыре года не была в кино. Продала цветной телевизор, и деньги эти пошли на памятник. Я радио ни разу не включила. Как сыночек погиб, у меня все изменилось: лицо, глаза, даже руки.

Я по такой любви вышла замуж. Выскочила! Он – лётчик, высокий, красивый. В кожаной куртке, унтах. Медведь. Это он будет моим мужем? Девчонки ахнут. Зайду в магазин, ну почему наша промышленность не выпускает домашние тапочки на каблуках?! Я против него такая маленькая. Как я ждала, чтобы он заболел, чтобы закашлял, чтобы у него был насморк. Тогда на целый день останется дома, я буду ухаживать за ним. Безумно хотела сына. И сын, чтобы как он. Такие глаза, такие уши, такой нос. Как будто кто-то подслушал на небе – сын весь в него, капелька в капельку. Я не могла поверить, что эти двое замечательных мужчин – мои. Не могла поверить! Любила дом. Любила стирать, гладить. Так любила все, что на паучка не наступлю, муху, божью коровку словлю в доме, в окошко выпущу. Пусть все живёт, любит друг друга – я такая счастливая. Звоню в дверь, включаю в коридоре свет, чтобы сын меня увидел радостной. 

– Лерунька (звала его в детстве Лерунька), это я. Соску-у-чилась!!! – Из магазина или с работы бегу.

Я безумно любила сына, я и сейчас его люблю. Принесли фотографии с похорон… Не взяла… Ещё не верила… Я – верный пёс, я из тех собак, что умирают на могиле. И в дружбе всегда была верная. Молоко из грудей бежит, а мы с подругой договорились встретиться, я должна ей отдать книгу. Полтора часа стою на морозе, жду, её нет. Человек не может просто так не прийти, раз обещал, что-то случилось. Бегу к ней домой, а она спит. Она не могла понять, почему я плачу. Я её тоже любила, я ей платье подарила самое любимое – голубое. Такая я. В жизнь медленно входила, робко. Некоторые смелее. Не верила, что меня можно любить. Говорили: красивая – не верила. Я шла в жизни с отставанием. Но если я что-то запоминала, заучивала, то это на всю жизнь. И все с радостью. Полетел в космос Юрий Гагарин, мы с Лерунькой выскочили на улицу… Мне хотелось всех любить в эту минуту… Всех обнять… Мы кричали от радости…

Я безумно любила сына. Безумно. И он меня безумно любил. Могила меня так тянет, как будто он меня зовёт…

У него спрашивали:

– Девушка у тебя есть? Он отвечал:

– Есть. – И показывал мой студенческий билет, где у меня ещё косы, длинные-длинные.

Он любил танцевать вальс. Пригласил меня на первый свой вальс в школе на выпускном вечере.

А я не знала, что он умеет танцевать, научился. Мы с ним кружились.

Вяжу у окна вечером, жду его. Шаги… Нет, не он. Шаги… Мои шаги, сына моего… Ни разу не ошиблась. Садимся друг против друга и до четырех утра говорим. О чем говорим? Ну о чем говорят люди, если им хорошо? Обо всем. О серьёзном и о пустяках. Хохочем. Он мне напоёт, сыграет на пианино.

Гляну на часы.

– Валера, спать.

– Давай, матушка, ещё посидим.

Он звал меня: матушка моя, матушка моя золотая.

– Ну, матушка моя золотая, твой сын поступил в Смоленское военное училище. Рада?!

  • Сел за пианино.
  • Господа офицеры – голубые князья!
  • Я, наверно, не первый,
  • И последний не я…

Мой отец – кадровый офицер, погиб, защищая Ленинград. Дед был офицером. Сына сама природа слепила военным человеком: рост, сила, манеры… Ему бы в гусары… Белые перчатки… Карты, преферанс…»Моя военная косточка», – веселилась я. Хотя бы на нас что-нибудь капнуло с небес Господних…

Ему все подражали. Я, мама, подражала ему. Садилась, как он, у пианино. Иногда начинала ходить, как он. После его смерти особенно. Я так хочу, чтобы он всегда присутствовал во мне…

– Ну, матушка моя золотая, твой сын уезжает.

– Куда?

Молчит.

Сижу в слезах.

– Сыночек, куда ты едешь, дорогой?

– Что куда? Уже известно куда. Матушка моя, за работу. Будем начинать с кухни… Друзья придут…

Мгновенно догадываюсь.

– В Афганистан?

– Туда… – И такое сделал лицо, не подступиться, железный занавес опустил.

Ворвался в дом Колька Романов, его друг. Как колокольчик, все рассказал: они ещё с третьего курса подавали рапорт с просьбой отправить их в Афганистан.

Первый тост: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Весь вечер Валера пел мои любимые романсы и:

  • Господа офицеры – голубые князья!
  • Я, наверно, не первый,
  • И последний не я…

Четыре недели оставалось. Утром перед работой захожу в его комнату, сижу и слушаю, как он спит. Спал он тоже красиво.

Как природа нам стучала в дверь, как подсказывала. Вижу сон: я на чёрном кресте в чёрном длинном платье… И ангел меня на кресте носит… Я еле-еле вишу… Решила глянуть, куда же я упаду… В море или на сушу?.. Вижу – внизу котлован, залитый солнцем.

Ждала его в отпуск. Он долго не писал.

Звонок на работу.

– Матушка моя золотая, я прибыл. Не задерживайся. Суп готов.

Я закричала:

– Сыночек, сыночек! Ты не из Ташкента? Ты – дома! В холодильнике кастрюля твоего любимого борща!!

– Ох ты! Кастрюлю видел, но крышку не поднимал.

– А у тебя что за суп?

– Суп – мечта идиота. Выезжай. Иду встречать к автобусу.

Приехал весь седой. Не признался, что не в отпуске, а отпросился из госпиталя: «Матушку повидать на два дня». Дочка видела, как катался по ковру, рычал от боли. Гепатит, малярия – все вместе привязались к нему. Предупредил сестру:

– То, что сейчас было, – это не для мамы. Иди читай книгу…

Опять я заходила перед работой в его комнату, смотрела, как он спит. Открыл глаза:

– Что, матушка моя?

– Почему не спишь? Ещё рано. 

– Сон я видел плохой.

– Сыночек, если плохой, надо перевернуться. Будет хороший. И не надо рассказывать плохих снов, тогда они не сбываются.

Провожали его до Москвы. Стояли солнечные майские дни. Калужница цвела…

– Как там, сынок?

– Афганистан, матушка моя, это то, что нам делать нельзя.

Только на меня смотрел, больше ни на кого. Протянул руки, лбом потёрся:

– Я не хочу ехать в эту яму! Не хочу! – пошёл. Оглянулся. – Вот и все, мама.

Никогда не говорил «мама», всегда «матушка моя». Солнечный прекрасный день. Калужница цвела… Дежурная в аэропорту смотрела на нас и плакала…

Седьмого июля просыпаюсь без слез… Стеклянными глазами уставилась в потолок… Он меня разбудил… Как бы пришёл попрощаться… Восемь часов… Надо собираться на работу… Мечусь с платьем из ванной в комнату, из одной комнаты в другую… Не могу надеть почему-то светлое платье… Меня кружило… Никого не видела… Все плыло… А к обеду успокоилась, к середине дня…

Седьмое июля… Семь сигарет в кармане и семь спичек… Семь снятых кадров в фотоаппарате… Семь писем ко мне… И семь писем невесте… На тумбочке книга, раскрытая на седьмой странице… Кобо Абэ «Контейнеры смерти»…

Секунды три-четыре у него было, чтобы спастись… Они летели с машиной в пропасть.

– Ребята, спасайтесь! А мне – концы. – Он не мог прыгнуть первым. Он этого никогда не мог.

«…Пишет вам заместитель командира полка по политической части майор Синельников С.Р.

Я, выполняя свой солдатский долг, считаю необходимым сообщить вам, что старший лейтенант Волович Валерий Геннадьевич погиб сегодня в десять часов сорок пять минут…»

Уже весь город знает… В Доме офицеров чёрный креп висит и его фотография… Уже самолёт с гробом вот-вот приземлится… Мне ничего не говорят… Никто не решается… На работе моей все ходят заплаканные…

– Что случилось?

Отвлекают под разными предлогами. Заглянула в дверь приятельница. Потом наш врач в белом халате.

Я как просыпаюсь.

– Люди! Вы что, с ума сошли? Такие не гибнут. – Стала стучать по столу. Подбежала к окну, стучала в стекло.

Сделали укол.

– Люди! Вы что, с ума сошли? Спятили?.. Ещё укол. Меня никак не брали уколы. Говорят, я кричала:

– Я хочу его видеть. Ведите меня к сыну.

– Ведите, иначе она не выдержит. Длинный гроб необтёсанный… И жёлтой краской большими буквами «Волович». Я пыталась поднять гроб. Хотела с собой забрать. У меня лопнул мочевой пузырь…

Нужно место на кладбище… Место сухое… Сухонькое… Нужно пятьдесят рублей? Я дам, дам… Только хорошее место… Сухонькое… Я понимаю там, внутри, что это ужас, но сказать не могу… Место сухонькое… Первые ночи не уходила… Там оставалась… Меня домой отведут, я – назад. Скосили сено… В городе и на кладбище сеном пахло…

Утром встречаю солдатика:

– Здравствуй, мама. Ваш сын был у меня командиром. Я готов вам все рассказать.

– Ой, сынок, подожди.

Пришли домой. Он сел в кресло сына. Начал и раздумал:

– Не могу, мама…

Когда захожу к нему – поклонюсь и когда ухожу – поклонюсь. Дома я только тогда, когда гости. Мне у сына хорошо. И я в морозы там не замерзаю. Там письма пишу. Возвращаюсь ночью: горят фонари, едут машины с включёнными фарами. Возвращаюсь пешком. У меня внутри такая сила, что ничего не боюсь. Ни зверья, ни человека.

Стоят в ушах слова сына: «Я не хочу ехать в эту яму! Не хочу!!» Кто за это ответит? Должен за это кто-то отвечать?! Я хочу теперь долго жить, очень стараюсь для этого. Самое беззащитное у человека – это его могилка. Его имя. Я всегда защищу своего сына… К нему приходят товарищи… Друг ползал перед ним на коленках: «Валера, я весь в крови… Вот этими руками я убивал… Из боев не вылазил… Я весь в крови… Валера, я теперь не знаю, что лучше было: погибнуть или жить? Я теперь не знаю…» Просыпаюсь, как от сна… Хочу понять: кто за это ответит? Почему молчат? Не называют их имена? Почему в суд не ведут?.. Как он пел:

  • Господа офицеры – голубые князья!
  • Я, наверно, не первый,
  • И последний не я…

Ходила в церковь, с батюшкой беседовала.

– У меня сын погиб. Необыкновенный, любимый. Как мне теперь себя вести с ним? Какие наши русские обычаи? Мы их забыли. Хочу их знать.

– Он крещёный?

– Батюшка, мне очень хочется сказать, что он крещёный, но нельзя. Я была женой молодого офицера. Мы жили на Камчатке. Под вечным снегом… В снежных землянках… Здесь у нас снег белый, а там голубой и зелёный, перламутровый. Он не блестит и не режет глаза. Чистое пространство… Звук идёт долго… Вы меня понимаете, батюшка? 

– Матушка Виктория, плохо, что не крещёный. Наши молитвы к нему не дойдут.

У меня вырвалось:

– Так я окрещу его сейчас! Своей любовью, своими муками. Через муки я его окрещу…

Батюшка взял мою руку. Она дрожала.

– Нельзя так волноваться, матушка Виктория. Как часто ты ходишь к сыну?

– Каждый день хожу. А как же? Если бы он жил, мы каждый день с ним бы виделись…

– Матушка, нельзя его беспокоить после пяти вечера. Они уходят в покой.

– Я на службе до пяти, а после службы подрабатываю. Памятник новый ему поставила… Две с половиной тысячи… Долги надо отдать.

– Слушай меня, матушка Виктория, в выходной день приходи обязательно и каждый день к обедне – к двенадцати часам. Тогда он тебя слышит…

Дайте мне муки, самые печальные, самые страшные, пусть только доходят до него мои молитвы, моя любовь. Я встречаю на его могилке каждый цветок, каждый корешок, стебелёк: «Ты оттуда? Ты от него?.. Ты от сына моего…»

Мать

Из дневниковых записей после книги

19 января 1990 года

Я слышу мир через человеческие голоса. Они всегда гипнотизируют меня, оглушают и очаровывают. У меня большое доверие к самой жизни. Наверное, это моё видение мира. Вначале мне казалось, что опыт первых двух книг в этом жанре – «жанре голосов» (так зову его про себя) будет помехой в работе, всюду придётся натыкаться на самое себя. Напрасный страх. Совершенно другая война: другое оружие – более мощное и беспощадное, взять, к примеру, пулемёт и ракетную установку «Град», способную распылить скалу; другая человеческая психология – мальчишек вырывали из обыкновенной жизни: училище, школа, музыка, танцплощадка – и бросали в ад, в грязь. Восемнадцатилетних мальчиков, десятиклассников, которым можно было внушить все. Это потом к ним придёт: «Я ехал на Великую Отечественную войну, а попал на другую», «Хотел стать героем, а теперь не знаю, кого из меня сделали». Прозрение придёт, но придёт не скоро и не ко всем.

«Два условия требуется для того, чтобы страна увлеклась боем быков. Во-первых, быки должны быть выращены в этой стране, и, во-вторых, народ её должен интересоваться смертью…» (Э. Хемингуэй. «Смерть после полудня»).

Сразу же после публикаций отрывков из книги в нескольких газетах и белорусских журналах на меня обрушился шквал мнений, оценок, убеждений и предубеждений, вопросов и даже окриков (без которых мы все ещё не мыслим духовную жизнь общества). Писали, звонили, приходили. Меня не покидало все время чувство, что книга ещё пишется…

Из писем:

«Невозможно читать… Хочется плакать, кричать… Может, только сейчас понял, что это была за война… Бедные мальчики, как мы перед ними виноваты! Что мы знали об этой войне? Каждого бы обнял, у каждого попросил прощения… Я не ездил на эту войну, но я был на этой войне.

Теперь вспоминаю, как это было со мной. С нами…

Читал у Ларисы Рейснер, что Афганистан – полудикие племена, приплясывая, напевают: «Слава русским большевикам, которые помогли нам победить англичан».

Апрельская революция. Удовлетворение – ещё в одной стране победил социализм. А сосед в поезде шёпотом: «Новые нахлебники на нашу шею».

Смерть Тараки. На семинаре в горкоме на вопрос: почему позволили Амину убить Тараки – лектор из Москвы отрезал: «Слабые должны уступить место сильным». Впечатление было неприятным.

Наш десант в Кабуле. Объяснение: «Американцы собирались бросить свой десант, мы опередили их всего на один час». Одновременно слухи: нашим там плохо, нечего есть, нет тёплой одежды. Сразу вспомнились события на Даманском и жалобные крики наших солдат: «Нет патронов!!»

Потом появились афганские дублёнки. Выглядели они на наших улицах шикарно. Другие женщины завидовали тем женщинам, у которых мужья были в Афганистане. В газетах писали: «Наши солдаты сажают там деревья, ремонтируют мосты, дороги».

Ехал из Москвы. В купе молодая женщина и её муж. Заговорили об Афганистане. Я сказал что-то газетное, они усмехнулись. Они уже два года врачами в Кабуле. Сразу начали оправдывать военных, которые привозят оттуда товар… Там все дорого, а платят мало. В Смоленске помог им высадиться. Много больших картонных коробок с импортными наклейками…

У себя дома рассказ жены: в соседнем доме у одинокой женщины единственного сына отправляли на эту войну. Куда-то ездила, ползала на коленях, целовала сапоги. Вернулась довольная: «Выпросила! „И в то же время спокойно о том, что «начальство своих выкупает“. 

Вернулся из школы сын: «Выступали „Голубые береты“. С восторгом: „Какие у них у всех японские часы!“

У одного «афганца» спросил, сколько стоят такие часы и сколько им платили. После заминки открылся: «Украли машину овощей, продали…» Признался, что все завидовали солдатам на топливозаправщиках: «Миллионеры!»

Из последних событий запомнилась травля академика Сахарова, с которым я согласен в одном: для нас всегда лучше мёртвые герои, чем живые люди, может, в чем-то оступившиеся. И ещё: недавно услышал, что в Загорске в духовном учебном заведении учатся «афганцы» – рядовые и два офицера. Что двигало ими – раскаяние, желание спрятаться от этой жестокой жизни или желание обрести хоть какую-то духовность? Не все ведь могут, получив ветеранские коричневые корочки, закормить душу льготным мясом, переодеть её в импортное барахло и закопать на привилегированном садовом участке под яблонькой, чтобы ничего не видеть и молчать…» (Н. Гончаров, г. Орша)

* * *

«Я из тех, кто там был. Хотя мне с каждым годом все труднее отвечать на вопрос: „Ты – не солдат, зачем туда поехала?“ Что женщине было там делать? Чем больше проклятий в адрес этой войны, тем хуже к нам, вернувшимся оттуда, относятся. Нас все больше не понимают.

Это была спрятанная война, как её сейчас назвали. Люди вокруг удивлялись: «Едешь в Афганистан? Зачем? Там убивают». А мы – жертвы слепой веры. Нам говорили об идеалах Апрельской революции. Мы поверили, потому что мы все привыкли верить, со школьной скамьи. Я убеждаю вас, что это было именно так. Со всеми!

Потом все перевернулось. Вернулись мы другими. Было желание пойти и рассказать кому-то правду. Я ждала, что кто-то первый начнёт, что это все равно когда-то произойдёт…

Если бы передо мной снова встал этот выбор, сейчас бы я в Афганистан не поехала. «Убери! Сотри из памяти, чтобы никто не знал, что ты там была», – пишет мне подруга. Нет, стирать не буду, а разобраться хочу. Время, которое там осталось… Эти годы… Они могли пройти по-другому, в другом месте… Нет, если быть глубоко честной, то я не жалею. Осталось чувство, что ты разделила эту тяжесть, что там удалось испытать большие порывы. Там мы поняли, что нас обманули. Там задумались: почему мы так легко обманулись? Почему нас так просто обманывать? Помню, как у меня расширились глаза, когда я увидела, как много женщин едет на эту войну. Не представляла ничего подобного. Ехала и думала, что я одна такая идиотка, в душе все-таки считала себя ненормальной. А таких, оказалось, тысячи. Конечно, у каждой присутствовал и практический интерес – хотелось заработать, может, и личную судьбу устроить, но наверху, в душе – все-таки жила вера. Мы ехали, чтобы стать нужными, чтобы помочь. Я считала, что женщина должна быть на любой войне. Может, я не могла представить себе другую войну, не такую, как Великая Отечественная. Разве может военный госпиталь обойтись без женщин? Лежат обнажённые… Лежат истерзанные… Даже просто руку положить, передать какой-то заряд. Это же милосердие! Это же для женского сердца работа. Встречала там мальчиков, которые сами напрашивались в опасные операции. Они проявляли героизм, не задумываясь. Они погибали.

Простите, что так сбивчиво высказываю свои мысли… Очень волнуюсь… О многом хочется сказать… Миф о фронтовом братстве родился здесь. Там его не было. Там все можно было купить и продать, в том числе и женщину. На одну ночь… За одну кофточку или косметический набор… Да! Да! Но все равно не это, наверное, главное. Несмотря ни на что, мы оставались романтиками. Верили! Самое страшное произошло потом: уезжали мы из государства, которому эта война была нужна, вернулись в государство, которому эта война не нужна. Обидно не за то, что там что-то не дали, недодали, нет. Нас вычеркнули. Ещё неравно это называлось «интернациональным долгом», сейчас – глупостью. Когда эту грязь перешагнули? Самый большой вопрос. Ищу сравнение… Альпинист поднялся в горы, очень высоко был… И упал, сломал ногу… Его все время тянет в горы… Его всю жизнь будет тянуть в горы… В нас живёт ностальгия… Особенно у мужчин. Они рисковали жизнью, они убивали. И они считают, что они какие-то особенные, раз они убивали. Их коснулось что-то, что не коснулось других. Может, это болезнь какая-то в нас сидит… Или мы ещё не вернулись?..» (Г. Халиулина, служащая)

* * *

«Когда началась война в Афганистане, мой сын только закончил школу и поступил в военное училище. Все эти десять лет, пока другие сыновья находились в чужой стране с оружием в руках, сердце моё было не на месте. И мой мальчик мог оказаться там. И неправда, что народ ничего не знал. Привозили в дома цинковые гробы, возвращались к ошеломлённым родителям искалеченные дети – это же видели все. Конечно, по радио и телевизору об этом не говорили, вы в своей газете об этом не писали (недавно осмелели!), но ведь это на глазах у всех происходило. У всех! А что же тогда делало наше „гуманное“ общество и мы с вами в том числе? А наше общество вручало „великим“ старцам очередные Звезды, выполняло и перевыполняло очередные пятилетки (правда, в наших магазинах как было, так и оставалось пусто), строило дачи, развлекалось. А восемнадцатилетние – двадцатилетние мальчики в это время шли под пули, падали лицом в чужой песок и погибали. Кто же мы такие? По какому праву мы можем спросить у наших детей за то, что они там творили? Разве мы, которые оставались здесь, чище их? Их хотя бы страдания и муки очистили от грязи, а вот нам уже никогда не очиститься. Расстрелянные и стёртые с лица земли кишлаки, разорённая чужая земля не на их совести, а на нашей с вами. Убивали мы, а не наши мальчики. Это мы – убийцы и своих детей, и чужих. 

А мальчики эти – герои! И не за «ошибку» они там воевали. Они воевали, потому что они нам верили. Нам всем надо стоять на коленях перед ними. От одного сравнения, что делали мы тут, с тем, что выпало им, можно сойти с ума…» (А. Голубничая, инженер-строитель, г. Киев)

* * *

«Конечно, сегодня Афганистан – тема выгодная и даже модная. И вы, т. Алексиевич, можете уже сейчас радоваться, вашу книгу будут читать взахлёб. Нынче у нас в стране развелось немало людей, которых интересует все, чем можно измазать стены собственного отечества. Будут среди них и некоторые „афганцы“. Ибо они (не все, не все!) получают в руки так нужное им оружие защиты: посмотрите, что с нами сделали! Подлые люди всегда нуждаются в чьей-то защите. Порядочным это не нужно только потому, что в любой ситуации они остаются порядочными. Среди „афганцев“ таких вполне достаточно, но вы, кажется, искали не их.

Я не был в Афганистане, но прошёл всю Великую Отечественную войну. И отлично знаю, что грязь была и там. Но я не хочу о ней вспоминать и никому другому не позволю. Дело не только в том, что та война была иная. Глупость! Всем известно, человек для того, чтобы жить, обязан питаться, а употребление пищи требует, извините, и отхожих мест. Но мы же об этом вслух не говорим. Почему же об этом стали забывать пишущие об афганской да и об Отечественной войне? Если сами «афганцы» протестуют против подобных «откровений», надо прислушаться, изучить этот феномен. Мне, например, понятно, отчего они так яростно восстают. Существует нормальное человеческое чувство – стыд. Им стыдно. А вы заметили их стыд, но почему-то решили, что этого мало. И решили вынести его на всеобщее судилище. Там они расстреливали верблюдов, там погибали от их пуль мирные жители… Вы хотите доказать ненужность и ущербность этой войны, не понимая, что тем самым оскорбляете её участников, ни в чем не повинных мальчишек…» (Н. Дружинин, г. Тула)


Из звонков:

– Ладно, мы не герои, а сейчас получается, что мы – убийцы. Убивали женщин, детей, домашних животных. Может, через тридцать лет я сам скажу сыну: «Сын, не все было так геройски, как написано в книгах, была и грязь…» Я сам скажу, но через тридцать лет… А сейчас это ещё живая рана, только-только начала заживать, затягиваться плёночкой. Не сдирайте! Больно… Очень больно…

* * *

– Как вы могли! Как смели облить грязью могилы наших мальчиков… Они до конца выполнили свой долг перед Родиной… Вы хотите, чтобы их забыли… По всей стране созданы сотни школьных музеев, уголков… Я тоже отнесла в школу шинель сына, его ученические тетрадки… Они служат примером… Зачем нам ваша страшная правда? Я не хочу её знать!!! Мечтаете славу нажить на крови наших сыновей… Они – герои! Герои!!! О них красивые книги надо писать, а не делать из них пушечное мясо…

* * *

– На могильной плите сына выбила: «Помните, люди: он погиб ради жизни живых». Теперь я знаю, что это неправда, не ради жизни живых он погиб. Сначала обманули меня, потом я помогла обмануть его. Мы все так умели верить! Я твердила ему: «Люби Родину, сынок, она тебя никогда не предаст, не разлюбит». Теперь я хочу другие слова написать на его могиле: «За что?!»

* * *

– Мне принесли газету соседи: «Прочти. Это та война, о которой ты нам рассказывала». Я не верила. Я не верила, что это можно написать, напечатать. Мы ведь давно привыкли жить в двух измерениях: в газетах и книгах – одно, а в жизни – совсем другое. И если газеты похожи на жизнь, мы скорее испытываем внутренний дискомфорт, чем удовлетворение. Все было так, как вы пишете, даже было ещё страшнее и безвыходнее. Хочу вас видеть, хочу рассказать…

* * *

– Я каждое утро вижу затылок сына, но до сих пор не верю, что он дома. Когда он был там, я себе говорила, если привезут гроб, то у меня два пути: на улицу на митинг или в церковь. Приглашали в школу, где он учился: «Расскажите о сыне, у него два ордена Красной Звезды». Нет, я не пошла в школу. Мне сорок пять лет. Своё поколение я называю «поколением исполнителей». Афганская война – пик нашей трагедии. Вы попали в самый нерв, потому что спросили нас и наших детей: кто мы? Почему с нами можно делать все?..

* * *

– На работе у себя услышала: «Ах, какие они страшные!» Об «афганцах». Да мы все сейчас такие. Они такими отсюда уехали, а не вернулись оттуда такими. Я иногда даже думаю, что война была для них более чистым временем, чем наша действительность. Вот почему они тоскуют…

* * *

– Сколько можно нас превращать в душевнобольных, насильников, наркоманов? Нам там кричали другое: прорабы перестройки, встряхните дома стоячее болото! Мы вернулись, чтобы навести порядок… А нас не пускают… Нам твердят: «Учитесь, ребята… Семьи заводите…» Для меня это было потрясением: кругом спекуляция, мафия, равнодушие – а нас к серьёзному делу не подпускают… Я был в растерянности, пока мне один умный человек не объяснил: «А что вы умеете? Только стрелять… А что вы знаете? Что Родину только с пистолетом защищают? Что справедливость только автоматом восстанавливают?» Только тогда я задумался… Сказал себе: будь проклят мой автомат… Он действительно все ещё висит у меня за спиной… 

 

* * *

 

– Читала и плакала… Но перечитывать вашу книгу не буду… Из-за элементарного чувства самосохранения… Не уверена, надо ли нам узнавать о себе такое? Слишком страшно… Остаётся в душе пустота… Не веришь человеку… Боишься человека…

* * *

– Послушайте, как все надоели! Почему, если и пишете о девчонках, которые были в Афгане, то обязательно выставив их в роли проституток? Я не отрицаю, было и такое, но не со всеми. Прямо душа рвётся на крик. Зачем нас всех под одну гребёнку? Загляните в наши души, что там творится. Первые полгода после возвращения я не могла уснуть ночью. А когда засыпала, неизменно снились трупы, обстрелы. В ужасе вскакивала. Закрою глаза, все повторяется снова. Не выдержала, пошла к невропатологу. Не просила больничный лист, хотя бы таблетки, совет, а услышала: «Вы что, так много трупов видели?» Ох, как мне хотелось заехать по его молодой роже. Конечно, ни к какому врачу я больше не пошла. С каждым днём я все больше и больше не хочу жить. Никого не хочу видеть и слышать. А спрятаться негде – проклятый жилищный вопрос! Я ничего ни у кого не прошу, мне уже не надо. Но помогите тем, кто ещё ждёт от вас помощи. С теми, с кем я переписываюсь, творится то же самое, значит, и с остальными тоже. Хотите убедить всех, что мы – жестокие. А догадываетесь ли, какие жестокие вы?

Имени своего не называю. Считайте, что у меня уже нет…

* * *

– Вы хотите меня убедить, что вернулось больное поколение, а я утверждаю, что вернулось найденное поколение. Мы хотя бы посмотрели, какие наши парни – в настоящей жизни! Да, гибли мальчики. А сколько их гибнет в пьяной драке, в поножовщине? Где-то читал (но жаль, не запомнил цифру), что в автомобильных катастрофах за один год гибнет людей больше, чем мы потеряли за все десять лет этой войны. Наша армия давно не воевала. Тут мы проверяли себя, проверяли современное оружие… Эти мальчики все – герои! А из-за таких, как вы, мы сегодня сдаём свои позиции во всем мире… Польшу потеряли… Германию потеряли. Чехословакию… Скажите мне, где наша великая держава? А я за неё до Берлина в сорок пятом дошёл…

* * *

– Мы требуем к себе справедливости… И только сейчас я спросил себя: но сами мы пришли с войны, где не было справедливости?.. Откуда у нас такое обнажённое чувство справедливости? Право на неё… Прошу мою фамилию не называть… Не хочу косых взглядов…

* * *

– Зачем об ошибках?.. Думаете, эти разоблачительные публикации в газетах… Думаете, они помогают? Мы лишаем молодёжь нашей героической истории. Люди там гибли, а вы об ошибках пишете… Получается, что герои не те, кого в инвалидных колясках матери возят, у кого под джинсами протезы, а те, кто ноги себе на мотоциклах ломал, чтобы в армию не попасть, кто в плен сдавался?

* * *

– На юге у моря увидела, как несколько молодых парней ползли на руках по песку к морю… Ног у них было меньше, чем их самих, вместе взятых… И я не пошла больше на пляж, я не могла там загорать, я могла там только плакать. Они ещё смеялись, хотели ухаживать за девочками, а все от них бежали, как я… Я хочу, чтобы у этих ребят все было хорошо. Чтобы они знали: они нужны нам такие, какие они есть. Им надо жить! Я люблю их за то, что они живы.

* * *

– У меня там погиб единственный сын. Я утешался тем, что воспитал героя, а если верить вам – не героя, а убийцу и захватчика. Что же получается? Мужество и отвага наших сыновей, когда они, смертельно раненные, взрывали гранату у себя на груди, чтобы не уронить чести советского солдата, или ложились на гранату, чтобы спасти от гибели своих боевых товарищей, – обман?!

Зачем? С какой целью вы поднимаете тёмное, а не светлое, высокое в человеке? Забыли Горького: «Человек – это звучит гордо!»?

* * *

– Как я понимаю, ваш идеал «Рембо из Тамбова»? А нас воспитывали на Павке Корчагине…

* * *

– Да, были там преступники, наркоманы, мародёры. А что, в нашей мирной жизни таких нет? Воевавшие в Афгане – жертвы, на такой оценке я настаиваю. И все они нуждаются в психологической реабилитации.

Я где-то читал исповедь американского солдата, ветерана войны во Вьетнаме, он говорил страшную вещь: «У нас в Америке спустя восемь лет после окончания войны количество самоубийц – бывших солдат и офицеров – сравнялось с количеством боевых потерь». Нам надо думать о душах наших «афганцев»…

– Миллион (или пусть даже сотни тысяч) жизней, погубленных на «той стороне», – это люди, которые боролись за свои интересы и свою свободу. И посягательства на их человеческие права не есть геройство, под каким бы «соусом» оно нам сегодня ни подавалось. Хотя там и погибнуть можно было, и проявить прочую удаль. Главный критерий: во имя чего все это? Довольно геройствовать «афганцам»! Мы вам сочувствуем. Парадокс!.. Да, угнетённые, безнравственные люди могли быть вынуждены участвовать в войне. Но они, и сами погибая, несли разрушения и смерть другому народу. И это уже не подвиг, а преступление, если хотите. Покаяние должно принести вам облегчение, участники бесславной эпопеи. 

Опубликуйте моё мнение. Я хочу знать, какую грязь выльют на меня «герои нашего времени».

* * *

– Я не знаю: что мой сын делал в Афганистане и почему он там был? Ещё шла война, я об этом говорил. Меня чуть из партии не исключили. Исключили бы, если бы как раз в это время сына не привезли в цинковом гробу… Я не смог его даже похоронить по русскому обычаю… Как в старину говорили: «под образами и на полотенцах…».

* * *

– Мне до сих пор мучительно вспоминать… Мы ехали в поезде… И в купе одна женщина сказала, что она – мать офицера, погибшего в Афганистане… Я понимаю… Она – мать. Она плачет. Но я сказала: «Ваш сын погиб на неправой войне… Душман защищал свою родину…»

* * *

– Забрали детей… Уничтожили… За что? Они что – Родину защищали? Южные границы… А ты сиди сейчас одна в двух комнатах, плачь… Три года уже… Каждый день на кладбище… Там мы свадьбу играем, внуков своих бабуляем…

Звонят из военкомата по телефону: «Приходите, мамаша, орден за сына получить». Дали орден Красной Звезды…»Скажите, мамаша, слово». – «Посмотрите, – показываю орден, – это кровь моего дитенка». Вот моё слово…

* * *

– Нас ещё позовут, нам ещё дадут в руки оружие, чтобы мы навели в стране порядок. Думается, что очень скоро кое-кому придётся ответить за все! Только печатайте больше фамилий и не скрывайтесь за псевдонимами.

* * *

– Обыватель сейчас во всем винит этих восемнадцатилетних мальчиков… Вот что вы сделали… Эту войну надо от них отделить… Война была преступная, её уже осудили, а мальчиков надо защищать.

* * *

– Я – учитель русской литературы. Много лет повторял своим ученикам слова Карла Маркса: «Смерть героев подобна закату солнца, а не смерть лягушки, лопнувшей от натуги». Чему учит ваша книга?

* * *

– Из потерянных людей нас хотят превратить в надёжных защитников системы (мы уже проверены на верность ей). И сегодня снова посылают в Чернобыль, в Тбилиси, в Баку, на разорвавшийся газопровод…

* * *

– Я не хочу рожать детей… Боюсь… Что они скажут, когда вырастут? Обо мне… Я была там… Об этой войне… Война была грязная, так надо и называть её грязной… Мы промолчим… Дети скажут.

* * *

– Стыдно признаться… Вернулся оттуда, жалел, что у меня нет ордена… Даже медальки нет… А теперь рад, что никого не убил…

* * *

– У нас человек многое загоняет в подполье… Мы ничего не знаем о себе… Что, например, нам известно о жестокости подростков? Какая у нас литература, наука об этом? А зачем она нам была до недавнего времени: советские подростки – самые лучшие в мире. У нас нет наркомании, нет насилия, грабежей. Оказалось, что все есть, в полном наборе. А там этим подросткам ещё дали в руки оружие… И внушили – вот он, враг: душманская банда, душманская братия, душманское отребье, бандформирования душманов, бандитские группировки… Они возвращаются и рассказывают, как стреляли, как забрасывали дувал гранатами… Как убитые лежали… И для них это норма… Прости им, Господи, ибо не ведали, что творили…

* * *

У кого спросить вслед за Артуром Кестлером: «Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?.. Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами? Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?»

Расстреливая притихшие кишлаки, бомбя дороги в горах, мы расстреливали и бомбили свои идеалы. Эту жестокую правду надо признать. Пережить. Даже наши дети научились играть в «духов» и в «ограниченный контингент». Теперь давайте все-таки наберёмся мужества узнать о себе правду. Невыносимо. Нестерпимо. Знаю. На себе проверила. До сих пор стоит в ушах крик двадцатилетнего мальчишки: «Не хочу слышать о политической ошибке! Не хочу!!! Если это ошибка, верните мне мои ноги… Две мои ноги…» Тот, что на соседней койке, говорил спокойно, тихо: «Назвали четыре имени… Четырех мёртвых… И больше нет виноватых… Нас будете судить!!! Да, убивали! Да, стрелял… Вы оружие нам вручили в „Зарницу“ играть с братьями по классу?.. Вы думали, ангелы возвратятся?!»

Два пути: познание истины или спасение от истины. Опять спрячемся?

У Ремарка в «Чёрном обелиске»: «Странная перемена, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую почти все солдаты в 1918 году ненавидели, для тех, кто благополучно уцелел, постепенно превратилась в величайшее событие их жизни. Они вернулись к повседневному существованию, которое казалось им, когда они ещё лежали в окопах и проклинали войну, каким-то раем. Теперь опять наступали будни с их заботами и неприятностями, а война вспоминается как что-то смутное, далёкое, отжитое, и поэтому, помимо их воли и почти без их участия, она выглядит совсем иначе, она подкрашена и подменена. Массовое убийство представало как приключение, из которого удалось выйти невредимым. Бедствия забыты, горе просветлело, и смерть, которая тебя пощадила, стала такой, какой она почти всегда бывает в жизни, – чем-то отвлечённым, уже нереальным. Она – реальность, только когда поражает кого-то рядом или тянется к нам самим. Союз ветеранов был в 1918 году пацифистским, сейчас у него уже резко выраженная националистическая окраска. Воспоминания о войне и чувство боевого товарищества, жившее почти в каждом из его членов, Волкенштейн ловко подменил гордостью за войну. Тот, кто лишён национального чувства, чернит память павших героев, этих бедных обманутых павших героев, которые охотно бы ещё пожили на свете». 

Когда вижу, как надевают «афганскую» форму, прикалывают медаль «От благодарного афганского народа» и идут к ребятам в школу – не понимаю! Когда заставляют мать десять – двадцать раз рассказывать о погибшем сыне и она после всего еле добирается до дома – не понимаю.

У нас было много богов, одни теперь на свалке, другие – в музее. Сделаем же богом Истину. И будем отвечать перед ней каждый за своё, а не как нас учили – всем классом, всем курсом, всем коллективом… Всем народом… Будем милосердны к тем, кто заплатил за прозрение больше нас. Помните: «Я своего друга… Я свою правду в целлофановом мешке с боевых нёс… Отдельно голова… Отдельно руки, ноги… Сдёрнутая кожа…»

Лев Толстой окончил «Войну и мир» на границах Отечества. Русский солдат пошёл дальше, а великий писатель за ним не пошёл…

Всю жизнь теперь на нашей земле эти могильные красные камни с памятью о душах, которых уже нет, с памятью о нашей наивной доверчивой вере:

ТАТАРЧЕНКО ИГОРЬ ЛЕОНИДОВИЧ (1961–1981)

Выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб в Афганистане.

Любимый Игорек, ты ушёл из жизни, не познав её

Мама, папа

ЛАДУТЬКО АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ (1964–1984)

Погиб при исполнении интернационального долга.

  • Ты честно выполнил свой воинский долг.
  • Себя уберечь, мой сыночек, не смог.
  • На афганской земле ты погиб, как герой,
  • чтоб мирное небо было над страной.

Дорогому сыночку от мамы

БАРТАШЕВИЧ ЮРИЙ ФРАНЦЕВИЧ (1967–1986)

Геройски погиб при исполнении интернационального долга.

Помним, любим, скорбим

Память родных

БОБКОВ ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (1964–1984)

Погиб при исполнении интернационального долга.

Зашла луна, погасло солнышко,

дорогой сыночек, без тебя.

Мама, папа

ЗИЛФИГАРОВ ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (1964–1984)

Погиб, верный воинской присяге.

Не сбылись желанья, не сбылись мечты,

рано закрылись глазки твои.

Олежек, сыночек, братишка родной,

не высказать боль расставанья с тобой.

Мама, папа, братики и сестрички

КОЗЛОВ АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ (1961–1982)

Погиб в Афганистане.

Единственному сыночку.

Мама

БОГУШ ВИКТОР КОНСТАНТИНОВИЧ (1960–1980)

Погиб при защите Родины.

Опустела без тебя земля…

Ещё один рассказ вместо эпилога, он же пролог

Кто-то из поэтов сказал: «Душа ведь женщина». «У души голос женщины», – подумала я, когда ко мне пришла ещё одна мать и я услышала ещё один рассказ. Он стал эпилогом к уже написанной книге, а может, прологом к другой книге, которая ещё будет. Рассказ о невозвращенце с этой последней войны…

«…Он убил человека моим кухонным топориком, я им мясо разделываю… Принёс и положил утром топорик назад, в шкафчик, где у меня посуда хранится. По-моему, в этот же день я ему отбивные приготовила… Через какое-то время по телевидению объявили и в вечерней газете написали, что рыбаки выловили в городском озере труп… По кускам… Звонит мне подруга:

– Читала? Профессиональное убийство… Афганский почерк…

Валик был дома, лежал на диване, книжку читал. Я ещё ничего не знала, ни о чем не догадывалась, но почему-то после этих слов посмотрела на него… С ужасом!..

Вы не слышите собачий лай? Нет? А я слышу, как только начинают об этом говорить, слышу собачий лай. Там, в тюрьме, где он сейчас сидит, большие чёрные овчарки… И люди все в чёрном, только в чёрном… Вернусь в Минск, иду по улице, из хлебного магазина иду, несу батон и молоко и слышу этот собачий лай… Оглушающий лай… Я от него слепну… Один раз чуть под машину не попала…

Я готова ходить к могильному холмику своего сына… Готова рядом там с ним лежать… Иногда завидую матерям, которые сидят у могил… Но я не знаю, как вот с этим жить… Мне иногда на кухню страшно заходить, видеть тот шкафчик, где топорик лежал… Вы не слышите лай собак? Нет?!

Сейчас я не знаю, какой он, мой сын. Какого я его получу через пятнадцать лет? Ему пятнадцать лет дали… Каким я его воспитала? Он увлекался бальными танцами… Мы с ним в Ленинград в Эрмитаж ездили… Это Афганистан отнял у меня сына…

…Получили из Ташкента телеграмму: встречайте, самолёт такой-то… Я выскочила на балкон, хотела изо всех сил кричать: «Живой! Мой сын живой вернулся из Афганистана! Эта ужасная война для меня кончилась!» – и потеряла сознание. В аэропорт мы, конечно, опоздали, наш рейс давно прибыл, сына нашли в сквере. Он лежал на земле и за траву держался, удивлялся, что она такая зелёная. Он не верил, что вернулся… Но радости у него на лице не было…  

Вечером к нам пришли соседи, у них маленькая девочка, ей завязали яркий синий бантик. Он посадил её к себе на колени, прижимает и плачет, слезы текут и текут. Потому что они там убивали детей. Это я потом поняла…

На границе таможенники срезали у него плавки американские, так что он приехал без белья. Вёз для меня халат, мне в тот год исполнялось сорок лет, халат у него забрали. Вёз бабушке платок – тоже забрали. Он приехал только с цветами, с гладиолусами… Но радости у него на лице не было…

Утром встаёт ещё нормальный: «Мамка! Мамка! «К вечеру лицо темнеет, глаза тяжёлые… Не объяснить… Если бы он пил, а то ни капли… Сидит и в стенку смотрит… Сорвётся с дивана, за куртку…

Стану в дверях:

– Ты куда, Валюшка?

Он на меня глянет как в пространство… Пошёл…

Возвращаюсь поздно с работы, завод далеко, вторая смена, звоню в дверь, а он не открывает. Он не узнает мой голос. Это так странно, ну голос друзей не узнает, но мой, тем более «Валюшка», только я его так звала. Он как будто все время ждал кого-то, боялся. Купила ему новую рубашку, стали примерять, смотрю: у него руки в порезах.

– Что это?

– Мелочь, мамка.

Потом уже узнала… После суда… Он вскрывал себе вены… В «учебке» на показательном учении он, как радист, не успел вовремя забросить рацию на дерево, не уложился в положенное время, и сержант заставил его выгрести из туалета пятьдесят вёдер и пронести перед строем. Он стал носить и потерял сознание… В госпитале поставили диагноз: лёгкое нервное потрясение… Тогда же ночью он пытался вскрыть себе вены… Второй раз в Афганистане… Перед тем как идти в рейд, пропали дефицитные детали… Кто-то вытащил… Рация не работала… Командир обвинил его в трусости, что это он детали спрятал… А они там все друг у друга воровали, машины на запчасти разбирали и несли в дуканы, продавали. Покупали наркотики…

По телевизору шла передача об Эдит Пиаф, мы вместе с ним смотрели…

– Мамка, – спрашивает он меня, – а ты знаешь, что такое наркотики?

– Нет, – сказала я ему неправду, а сама уже следила за ним: не принимает ли он наркотики?

Нет, никаких следов не было. Но там они наркотики употребляли – это я знаю.

– Расскажи мне про Афганистан, – попросила однажды.

– Молчи, мамка!

Когда его не было дома, я перечитывала его афганские письма, хотела докопаться, понять, что с ним. Ничего особенного в них не находила, писал, что скучает по зеленой траве, просил бабушку сфотографироваться на снегу и прислать ему снимок. Но я же видела, чувствовала, что с ним что-то происходит… Мне вернули другого человека… Это был не мой сын… А я сама отправила его в армию, у него была отсрочка… Я хотела, чтобы он стал мужественным. Уверяла, что армия сделает его лучше, сильнее. Я отправила его в Афганистан с гитарой… Сделала на прощание сладкий стол… Он друзей своих позвал, девочек… Помню, десять тортов купила…

Один только раз он заговорил об Афганистане… Под вечер… Заходит на кухню, я кролика готовлю… Миска в крови… Он пальцами эту кровь промокнул и смотрит на неё… И сам себе говорит:

– Привозят друга с перебитым животом… Он просит, чтобы я его пристрелил… И я его пристрелил…

Пальцы в крови… От кроличьего мяса… Оно свежее… Он этими пальцами хватает сигарету и уходит на балкон… Больше со мной в этот вечер ни слова…

Пошла я к врачам. Верните мне сына! Спасите!! Все рассказала… Проверяли они его, смотрели… Кроме радикулита, у него ничего не нашли…

Прихожу раз домой: за столом – четверо незнакомых ребят.

– Мамка, они из Афгана. Я на вокзале их нашёл. Им ночевать негде.

– Я вам сладкий пирог сейчас испеку, – почему-то обрадовалась я.

Они жили у нас неделю. Не считала, но думаю, ящика три водки выпили. Каждый вечер встречала дома уже пять незнакомых людей… Пятым был мой сын… Я не хотела слушать их разговоры, пугалась… Но в одном доме… Нечаянно подслушала… Они говорили, что, когда сидели в засаде по две недели, им давали стимуляторы, чтобы были смелее… Но это все в тайне хранится… Как убивали ножом… Каким оружием лучше убивать… С какого расстояния… Об убийстве животных и людей говорилось с одинаковым чувством… Потом я это вспомнила… Когда случилось… Я стала думать, лихорадочно вспоминать… А до того был только страх. «Ой, – говорила я себе, – они все какие-то сумасшедшие, все ненормальные».

Ночью… Перед тем днём, когда случилось, когда он убил… Мне был сон, что я жду сына, его нет и нет… И вот его мне приводят… Приводят те четыре «афганца»… И бросают на грязный цементный пол… Вы понимаете, в доме цементный пол… У нас на кухне… Мы остаёмся вдвоём… 

Перед тем, как он их нашёл на вокзале, привёл в дом, он уже поступил на подготовительный факультет в радиотехнический институт. Хорошее сочинение написал. Счастливый был, что у него все хорошо. Я даже начала думать, что он успокаивается… Пойдёт учиться… Женится… Когда они уехали, к нему опять все вернулось… Сядет и весь вечер в стенку смотрит. Заснёт в кресле… Мне хочется броситься, закрыть его собой и никуда не отпускать… А теперь мне снятся сны: он маленький и просит кушать… Он все время голодный… Руки тянет… Всегда во сне вижу его маленьким и униженным… А в жизни?! Раз в два месяца свидание… Четыре часа разговора через стекло… В год два свидания, когда я могу его хотя бы покормить… Обнять… И этот лай собак… Мне снится лай собак… Он гонит меня отовсюду…

За мной стал ухаживать один мужчина… Цветы принёс… Когда он принёс мне цветы, я их увидела. «Отойдите от меня, – стала кричать, – я – мать убийцы». Первое время я боялась даже в дом войти, в ванной закрыться, ждала, что стены на меня рухнут. Мне казалось, что на улице все меня узнают, показывают друг другу, шепчут: «Помните тот жуткий случай… Это её сын убил… Четвертовал человека… Афганский почерк…»

Шло следствие… Оно шло несколько месяцев… Он молчал… Я поехала в Москву… в военный госпиталь Бурденко… Нашла там ребят, которые служили в спецназе, как и он… Открылась им…

– Ребята, за что мой сын мог убить человека?

– Значит, было за что.

Я должна была сама убедиться, что он мог это сделать. Убить! Долго их выспрашивала и поняла: мог. Разговор о смерти, об убийстве не вызывал у них особенных чувств, таких чувств, какие она обычно вызывает у нормального человека, не видевшего кровь. Они говорили об Афганистане как о работе, где надо убивать. Потом я встречала парней, которые тоже были в Афганистане и, когда случилось землетрясение в Армении, поехали туда со спасательными отрядами. Меня интересовало, я уже на этом застолбилась: было ли им страшно? Что они испытывали при виде смерти? Нет, им ничего не было страшно, у них даже чувство жалости притуплено. Оторванные. Расплющенные… Черепа, кости… Похороненные под землёй целые школы… Классы… Как дети сидели на уроке, так и ушли под землю… А они вспоминали и рассказывали о другом… Какие богатые винные склады откапывали, какой коньяк, какое вино пили… Шутили: пусть бы ещё где-нибудь тряхануло… Но чтобы в теплом месте, где виноград растёт… Они что – здоровые? У них нормальная психика? «Я его мёртвого ненавижу». Это он мне недавно написал. Уже пять лет прошло… Что там произошло? Молчит. Знаю только, что тот парень, звали его Юра, хвастался, что заработал в Афганистане много чеков. А после выяснилось, что служил он в Эфиопии, прапорщик. Про Афганистан врал… На суде только адвокат сказала, что мы судим больного. На скамье подсудимых – не преступник, а больной… Его надо лечить… Но тогда, это семь лет назад, тогда правды об Афганистане ещё не было… Их всех называли героями… Воинами-интернационалистами… А мой сын был убийца… Потому что он сделал здесь то, что они делали там… Почему же его одного судили?..

Он убил человека моим кухонным топориком… А утром принёс и положил его в шкафчик… Как обыкновенную ложку или вилку…

Вы слышите лай собак? Почему его никто не слышит? Одна я слышу…

Я завидую матери, у которой сын вернулся без обеих ног… Пусть он ненавидит всех… Пусть бросается на неё как зверь… Пусть она покупает ему проституток, чтобы он успокоился… Пусть он хочет её убить за то, что она его родила… Пусть…»

* * *

Война не кончается тогда, когда перестают стрелять. Она перемещается в человеческую душу, где нельзя бывшее сделать не бывшим. И там у неё другие сроки…

 

 

Свернуть