22 сентября 2019  23:30 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
История № 42

 
Татьяна Диттрич

ДИТТРИЧ ТАТЬЯНА ВАСИЛЬЕВНА – писатель. Родилась в Москве. Окончила Историко-архивный институт. Член международного союза писателей и журналистов APIA. Проживает в Великобритании.
 
Повседневная жизнь викторианской Англии


Живая история: Повседневная жизнь человечества
 

Легко судить обо всем, не зная деталей и подробностей. А ведь именно они и делают жизнь не контурной и иллюзорной, а ясной и правдивой. Убедиться в этом вы сможете, прочитав книгу о повседневной жизни Англии во время долгого правления королевы Виктории (1837- 1901).

В XIX веке дремавшее ранее человечество как будто проснулось и озарилось шквалом идей, проектов и открытий, которые кардинально изменили ситуацию не только в Британии, но и во всем мире. Великие изобретения дали толчок развитию производства, промышленность изменила облик городов, города наложили свою тяжелую длань на людей, в них обитающих, а люди, как всегда, приспособились к новым условиям и откликнулись на перемены новыми идеями. Быть может, все происходило и по-иному, но… Инерция этих изменений настолько сильна, что и сейчас, можно сказать, любая область нашей жизни крепко стоит на корнях, пущенных в Викторианскую эпоху.

 

От автора


Завидовали ли вы когда-нибудь людям из других столетий? Признайтесь, наверняка возникали мысли о том, что за спокойная, тихая жизнь была, к примеру, в XIX веке. А если человек к тому же был богат и родился в Британии, то наслаждения подстерегали его на каждом шагу: особняк в центре Лондона, имение в пяти милях, другое, третье – у моря, верные слуги, светские развлечения, ривьеры, скачки, балы, ложа в театре. Приятная жизнь, полная забот только о том, как провести день. Да, так рисует нам наше воображение. Легко судить обо всем, не зная деталей и подробностей. А ведь именно они и делают жизнь не контурной и иллюзорной, а ясной и правдивой.

Во все времена так же страшились завтрашнего дня, беспокоились, чем будут кормить детей, волновались о потере работы или источника дохода, трепетали за судьбу близких. Пуританские периоды чередовались с распутством, щедрость меценатов сменялась скупостью ростовщиков, порядочность и достоинство теснились расчетливостью, показухой и завистью.

В каждом веке поколение отцов сокрушалось, глядя на нравы молодежи:

«Куда мы идем? Что творится с миром? В наше время было чище, проще и достойнее!»

Чудесный предмет история. Рассказывает, что было в прошлом, помогает не бояться настоящего, подсказывает, чего можно ожидать в будущем. Потому как все, что есть – уже было когда-то. В другое время, с другими людьми, но было.

Наши огорчения оттого, что мы видим только то, что случилось в наше время, и ужасаемся предсказаниям, какие сами себе рисуем о будущем. Но поверьте, это дело пустое! История – наш путеводитель во времени показывает, что любое общество проходит через кризисные периоды. Неизбежная синусоида бросает мораль вверх и вниз, от одной крайности к другой, и хуже всех приходится тем, кто попадает на эти пики.

Однако жизнь, как река, всегда отыскивает верное русло! Убедиться в этом вы сможете на примере Англии во время долгого правления королевы Виктории.

Пример королевской семьи – образец для подражания всей Англии

Виктория – королева Британская, Австралийская, императрица всей Индии, владелица колоний в Африке и других странах – самая влиятельная женщина на земле в XIX веке, правила 60 лет. Она была внучкой сумасшедшего короля Георга III, имевшего троих сыновей. Никто не мог и предположить, что дочь его младшего сына ожидает венценосная судьба. Одно Провидение знает, почему оно выбрало именно Викторию в качестве королевы и устранило с ее пути более пятнадцати претендентов на трон.

В марте 1819 года по дороге из Германии во весь опор мчалась шестерка вороных коней. Князь Кентский – отец будущей королевы, сам правил каретой, изо всех сил стегая лошадей. В карете стонала, держась за огромный живот, находившаяся на восьмом месяце беременности княгиня Кентская. У супругов имелись все причины так торопиться. Цыганка предсказала им, что вынашиваемый ребенок будет правителем Соединенного королевства и всех его колоний. Несмотря на то что отцу будущей королевы не на что было нанять кучера и самому пришлось править лошадьми, он, услышав предсказание, не мешкая отправился с женой в Англию. В кулуарах много шептались об амбициях князя Кентского. Его несколько комичная внешность – пышные бакенбарды при голом черепе давала повод острить, будто он лысоттого, что у него мало мозгов, а волосы не растут в пустыне. Его называли величайшим подлецом, которого еще не повесили, и смеялись над его тучностью. Однако напрасно пара так торопилась. Девочка, которой при крещении дали имя Виктория, родилась лишь 24 мая 1819 года в Кенсингтонском дворце в Лондоне. Еще целых восемнадцать лет оставалось до того дня, когда дочь князя Кентского провозгласили королевой Англии.

Восемнадцать долгих лет, в течение которых будущая наследница престола училась подавлять в себе детские желания и эмоции, прислушиваться к доводу разума и подчинять свою жизнь долгу. Князь Кентский не дождался предсказанного события. Он умер вскоре после рождения дочери, оставив жену и ребенка почти без средств к существованию. Их жизнь, несмотря на высокий титул, была очень скромной. Впоследствии королева Виктория тешила себя мыслями, что она знает, как живет народ, так как ей самой в детстве довелось испытать нужду. Конечно, это была иллюзия. Отказ от удовольствий, сокращение количества слуг, переход на постную пищу – все это было связано лишь с временными денежными неудобствами. К тому же такие ограничения соответствовали строгому воспитанию, которое старалась дать дочери княгиня Кентская. Контроль со стороны матери был настолько суров, что ребенком Виктория казалась старше своих лет, вела себя, говорила и держалась, как взрослая. Маленькой ей никогда не позволяли оставаться одной, не разрешали играть с детьми, подавляли все естественные желания, присущие возрасту. Привычка ставить долг на первое место осталась с ней до конца жизни и очень пригодилась, когда она начала править страной. А сильный характер, выработанный с детства, проявлялся во всем. Виктория доходила до самоистязания, чтобы стать лучше. В воротник ее платья около подбородка были вшиты колючки остролиста, которые больно впивались в тело, когда она опускала голову, заставляя всегда высоко держать подбородок, чтобы казаться выше. Весь день был подчинен раз и навсегда заведенному распорядку, как того желала строгая мама. Выработавшаяся у Виктории вследствие такого воспитания воля не позволяла подозревать в ней наличие слабостей, присущих простым смертным, ведь монарх являлся образцом для подражания всей нации.

Население в это время было крайне суеверным. На все случаи жизни существовали свои приметы, по которым предсказывалось будущее. После коронации по стране ходили устойчивые слухи, что правление королевы будет коротким и несчастливым.

Все было не так как надо в тот великий день. Архиепископ надел Виктории коронационное кольцо не на тот палец, главный хранитель казны рассыпал золотые и серебряные медали на пол. Когда, наконец, удалось навести порядок и лорды один за другим стали присягать королеве на верность, поднимаясь по очереди к трону и прикасаясь к короне, лорд Ролл – толстый, рыхлый человек, оступившись, покатился кубарем вниз, завернувшись в свою мантию. Злые языки после сплетничали: фамилию Ролл, что означает кататься, он получил после этого случая. Епископ во время церемонии по ошибке перевернул две страницы молитвенника, тем самым закончив обряд ранее, чем было положено по этикету. Символы власти протянули королеве так неожиданно быстро, что она их чуть не выронила.

 

                                                                                                                                                     

 

             Виктория с её спаниелем Дэшем, 1833 год. Портрет кисти Джорджа Хейтера                                        Виктоия и Альберт 1840 г.


Вскоре после коронации Виктория вышла замуж за своего кузена Альберта, влюбившись в него с первого взгляда. Бедная девушка сама была вынуждена сделать ему предложение, поскольку никто не мог предложить руку и сердце королеве. Мужа своего она обожала, хотя поначалу их семейная жизнь не ладилась. Альберт никак не мог привыкнуть к тому, что куда бы ни шла королевская чета, ему приходится следовать сзади своей супруги на полшага. Его огорчало также, что на придворных балах она танцевала с ним не более трех танцев. И все же главной причиной разногласий являлось то, что ему не была определена роль при дворе. Однажды у них возникла очень крупная ссора. Альберт выбежал из залы и заперся на своей половине. Виктория стала громко стучаться.

– Кто там? – спросил Альберт.

– Королева Англии! – послышался ответ.

Рассерженный муж ничего не ответил и дверь не открыл. Виктория стала барабанить изо всех сил.

– Кто там? – опять спросил Альберт.

– Твоя жена, – смиренно ответила королева.

Тогда он открыл дверь и поставил свои условия.

Жить за городом. В его обязанности войдет управление дворцами и семейными счетами. Он будет танцевать с ней столько, сколько захочет.

После этого семейная жизнь наладилась, о чем говорит рождение девятерых детей. Девять королевских отпрысков, при том что, как видно из многочисленных дневников, наслаждаясь сексуальной жизнью со своим мужем, Виктория абсолютно ненавидела быть беременной. У королевы имелись свои слабости.

 

 лидер либеральной партии Уильям Гладстон                                                                лидер консервативной партии Бенджамин Дизраэли

                                                   лидер либеральной партии Уильям Гладстон                     лидер консервативной партии Бенджамин Дизраэли

 

В то время, когда Виктория вступала на трон, любое решение сначала рассматривалось премьер-министром и парламентом. За время ее правления премьер-министрами были: лидер либеральной партии Гладстон, который избирался на этот пост четыре раза, и лидер консервативной партии Дизраэли, избиравшийся дважды.

Гладстон всегда выступал за сокращение налогов и улучшение условий жизни в Ирландии, Дизраэли добился для Британии контроля над Суэцким каналом и сделал Викторию императрицей Индии. В начале викторианской эры самой сильной группой в парламенте были богатые землевладельцы. В 1840 году премьер-министром страны стал Роберт Пиль. Он являлся политиком, вышедшим не из аристократов, как было до сих пор, а из среднего класса, чья семья достигла своего благосостояния с помощью бизнеса. К 1890 году уже несколько человек из рабочей среды были выбраны в парламент, чтобы там представлять интересы обездоленных. До 1911 года депутатам не платили, и поэтому бедные люди могли быть выбраны только при поддержке торговых союзов. Постепенно после актов парламента 1832,1867 и 1884 годов, все большее количество народа получило права на участие в выборах. Однако даже к 1914 году обязательным условием для избирателей являлась регистрация по одному и тому же адресу достаточное количество времени. Из-за этого пункта один из четырех мужчин не имел права выбирать своих представителей в парламент, так как не мог по разным причинам долго жить на одном месте. Следующий закон ограничил время, в течение которого каждая партия проводила свою предвыборную агитацию, чтобы дать возможность остальным партиям тоже поучаствовать в выборах на равных условиях. Голосования были открытыми, каждый высказывал свое мнение с трибуны. Это облегчало задачу для противоположной партии оказывать давление на избирателей через работодателей или владельцев квартир. С 1872 года выборы стали тайными. А в 1883 году был принят закон, запрещавший подкупать избирателей. Женщины не имели права голоса до 1918 года. Чтобы привлечь внимание к своим проблемам и заставить парламент, наконец, разрешить женщинам принимать участие в выборах, они были вынуждены объявлять голодовки, бить стекла, устраивать демонстрации. Одна бедняжка даже бросилась под копыта лошади на скачках в Дерби, другая тайно проникла в парламент. Публика относилась крайне негативно к проявлениям женского волеизъявления. Респектабельные леди осуждали подобное поведение, называя таких представительниц своего пола суфражистками. Королева Виктория сама была против того, чтобы позволить женщинам принимать участие в политической жизни страны. Только через восемнадцать лет после ее смерти было разрешено голосование женщинам, достигшим 30 лет. Позднее возрастной ценз снизился до 21 года.

Альберт, муж королевы, так и не стал королем. Его позиция при дворе была определена как Prince Consort,что в дословном переводе так и означало – принц-супруг. Однако он был для Виктории гораздо больше, чем муж, он являлся ее советчиком, помощником, управителем, организатором. Во всех трудных ситуациях она всегда могла на него положиться. После смерти Альберта Виктория пожизненно носила траур и всей прислуге во дворе запретила улыбаться и носить одежду другого цвета, кроме черного. Горничным до конца ее дней было приказано менять полотенце в комнате мужа, выносить ночной горшок и подготавливать для него одежду на день, как это делалось раньше. Они не роптали, поскольку покойник был непривередлив. Виктория повсеместно устанавливала памятники и бюсты любимому и удостаивала рыцарства тех, кто возводил их на собственные средства. Она скорбела по Альберту до самой своей смерти, никогда не расставаясь с его усыпанным бриллиантами портретом. Когда любимый премьер-министр Виктории Бенджамин Дизраэли умирал и близкие спросили его, хочет ли он проститься со своей королевой, он ответил: «Зачем? Она ведь только попросит меня передать сообщение ее Альберту».

Пример королевской семейной жизни привел к тому, что в XIX веке в Британии установился культ семьи.

Викторию называли бабушкой всей Европы, поскольку многие короны европейских стран достались ее детям. В первый год ее замужества с Альбертом родилась Виктория, которая позже стала императрицей Германии и матерью кайзера Вильгельма II, развязавшего Первую мировую войну. Через год, в 1841-м, родился Берти – принц Уэльский, будущий король Британии Эдуард VII. Когда в 1860 году появился последний ребенок, Виктория была королевой уже 23 года.

Несмотря на суеверия, она правила страной долго и счастливо, а время ее правления называют золотым веком в британской истории.

 

Глава первая

 
ПОСЛЕДСТВИЯ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ
 
 

В начале XIX века большинство населения Британии работало на фермах и передвигалось по земле либо пешком, либо на лошадях. Человечество веками ставило перед собой задачу изобретения механизмов, способных перевозить людей и грузы, но решило ее, занимаясь первоначально совсем другими вещами. Ученые, стремясь увеличить производительность труда на фабриках и угольных шахтах, создали первые паровые двигатели, заменившие водные мельничные колеса, использовавшиеся раньше в производстве. Вот тут и возникла мысль применить новую гигантскую силу, образуемую паром, для вращения колес повозки. Так возникла идея создания паровоза, на полстолетия опередившая изобретение двигателя для авто. В разработку новой, невиданной до того конструкции включились французские и английские инженеры. В 1813 году Джордж Стефенсон сконструировал и построил локомотив для транспортировки тридцати тонн угля по рельсам. А 27 сентября 1825 года первый паровоз с пассажирами отправился из Дарлингтона в Стоктон. К 1843 году было уже проложено 3200 километров железнодорожных путей, а к 1870 году – 22 тысячи. Владельцы крупных фермерских хозяйств негодовали. Они опасались, что от испуга коровы перестанут давать молоко, куры прекратят нести яйца, а с овец полезет шерсть, но, уразумев, сколько денег можно заработать на железных дорогах, кинулись покупать акции и создавать паровозные компании. Это было время быстрого обогащения. В один день можно было сделаться или сказочно богатым человеком, или потерять абсолютно все. Полученные деньги вкладывались в строительство фабрик, которые как грибы разрастались по всей стране.

Раньше ткани производили в несколько стадий. Полученную шерсть с остриженных овец сначала сортировали, затем пряли на прялках или вручную с помощью веретена, после красили, а уж потом ткали. В основном работали дома, привлекая всех членов семьи, и специализировались либо на обработке шерсти, либо – льна. Изделия при этом стоили так дорого для потребителей, что большинство населения предпочитало накладывать на порванные места заплатки, чем покупать новые вещи. Когда же были изобретены прядильные, ткацкие машины, выполнявшие все работы гораздо быстрее и в несравнимо большем объеме, они перебили местный бизнес. Крестьянки, вместо того чтобы дома прясть шерсть своих овец, вынуждены были пойти на фабрику и работать там в жутких условиях. С этого времени производство вещей и механизмов стало массовым, а не штучным, как это было до изобретения парового двигателя.

Жизнь повсеместно менялась. Появились новые, неизвестные ранее профессии, такие как механик, электрик, водитель. Паровой двигатель стал применяться в сельском хозяйстве, заменяя лошадей. Это тоже способствовало усилению безработицы на селе, где больше не требовались люди привычных специальностей. Жить стало тяжелее. Цены на продукты упали, и многие фермерские хозяйства разорились. Если раньше трудились близко от дома, в удобное для себя время, то с развитием фабрик пришлось ходить на работу за несколько миль и подстраиваться под общий график, при котором станки не выключали, чтобы не растрачивать уголь на разогрев двигателя. В это время продолжительность рабочего дня в 14 часов считалась нормальной. В поисках заработка люди переезжали в города, а многие покидали страну и уезжали в поисках счастья в Америку, Африку, Австралию. Строительство железных дорог сделало перемещение людей и грузов гораздо более быстрым и дешевым. Люди, никогда ранее не выезжавшие за пределы родных мест, вдруг смогли прокатиться на юг и север страны, побывать в столице. Ранее лошади пробегали по хорошей дороге в среднем 12 километров в час. В 1830 году паровоз выехал из Ливерпуля до Манчестера со скоростью 30 километров в час, а в 1850 году – уже со скоростью 80 километров в час.

Самый быстрый корабль до изобретения паровых двигателей пересекал Атлантику за двенадцать дней, и путешествие в Америку в начале правления Виктории занимало семь недель. Теперь же пароходы покрывали это расстояние уже за восемь дней. Еще одним преимуществом кораблей, двигавшихся благодаря силе пара, было то, что появилась возможность сделать надежное расписание их движения, независимое от скорости и направления ветра. Однако некоторые дешевые пароходики еще продолжали иногда ходить под парусами, чтобы сэкономить уголь. Пассажиров, плывших на них, просили брать с собой постельные принадлежности и умывальники. Тогда же началась эра эмигрантов, уезжавших из Соединенного Королевства, в основном из Ирландии, в Австралию и Америку. Это были молодые и здоровые люди, которые надеялись на лучшую долю и более широкие возможности в этих странах. К концу века из одной только Ирландии в Америку эмигрировали почти 11 миллионов человек.

В 1851 году по дну Ла-Манша был проложен первый телеграфный кабель, а в 1866 году впервые заработала телеграфная связь между Европой и Северной Америкой и с помощью азбуки Морзе стало возможным в считаные секунды посылать сообщения через Атлантический океан. В 1897 году королева Виктория отметила свой бриллиантовый юбилей, телеграфировав сообщение из Букингемского дворца в Австралию менее чем за две минуты. Благодаря изобретенному фотоаппарату во второй половине столетия появилась возможность остановить мгновение, а к концу – уже запечатлеть движущиеся кадры и смотреть их в синематографе. В медицине стала впервые применяться анестезия, позволив делать невозможные до того операции и лечить безнадежные ранее болезни. Была изобретена печатающая машинка. Появилась возможность передавать сообщения по электрическому телеграфу, а чуть позже и по телефону. Грузообмен увеличился, и в Англии открылось невиданное ранее количество магазинов с импортными товарами. Освещение, свечное и газовое в середине века, к концу правления Виктории сменилось на электрическое.

Время ее правления не случайно называют золотым веком в истории Англии. Страна стала получать существенные дивиденды от своих колоний. Нашлись деньги не только на украшение Лондона и других крупных городов, но и для более важных дел, таких как прокладка подземных коммуникаций водопровода и канализационного коллектора столицы, которые очистили улицы от помоев и нечистот. Строительство железных дорог, разветвленной линии подземного метрополитена, прокладка телеграфного кабеля по дну Ла-Манша, создание самого большого корабля в мире – все это часть славных дел времен королевы Виктории.

 

Городская жизнь
 
 

Индустриализация, изменившая социальный состав населения городов, заставила людей относиться друг к другу с опаской. Ведь раньше они жили на той же улице с одними и теми же соседями всю свою жизнь. Знали их семьи, достоинства, слабости и недостатки, их доход и какую нишу они занимали в местном обществе. Теперь же приехавшие отовсюду люди могли сказать о себе все что угодно.

Вот как характеризует публику, заполнившую города, Чарлз Диккенс в своей книге «Наш общий друг»: «Вениринги были совершенно новыми людьми в совершенно новом доме, в совершенно новой части Лондона. Все, что касалось их, было с иголочки новое. Вся мебель была новой, все их друзья были новыми, вся их прислуга была новая, их кареты были новыми, их лошади были новыми, они сами были новой, только что поженившейся парой, с только что народившимся ребенком. Если бы у них был дедушка, то и он должен был бы соответствовать всей обстановке и быть отполированным до блеска, без царапинки, чуть ли не с короной на голове».

Когда Альфред Лэмл встретил свою будущую жену, он выдал себя за обеспеченного человека, поскольку посчитал, что у нее есть деньги. «Не имея ни родословной, ни характера, ни воспитания, ни идей, ни манер, все, что они имели, – это акции!» В конце книги, правда, оказалось, что и они обманывали друг друга так же, как обманывали весь свет: «У них было не больше акций, чем родословной, характеров, воспитания, идей и манер».

Чарлз Диккенс называл таких людей «фатальной новизной при ужасном лоске». Признанный знаток характеров не случайно выбрал подобный типаж для своей книги. По всей стране происходила миграция. Одни, как описанная пара, пользуясь возможностью, «пудрили мозги», чтобы оказаться в столичном обществе. Кстати, это выражение пошло оттого, что выдать себя за члена светского общества, двумя столетиями ранее, было возможно, только надев напудренный парик. Другие бежали от старых грехов, надеясь спрятаться в большом городе. И конечно, большинство составляли люди, которые просто искали работу и стабильную жизнь для своих семей.

Центр индустрии находился на севере. Бирмингем давал стране металл, в Манчестере производили хлопковые ткани, Ньюкасл снабжал углем, а Бат {Bathпереводится как ванная) был модным городом, куда ездили принимать горячие грязевые ванны после тяжелой работы по управлению мануфактурами и фабриками. В Ливерпуле находился главный северный порт, соединявший Англию с Атлантическим океаном и Западной Индией, Портсмут на южном побережье считался основной морской базой.

Экономическая роль Лондона определялась рекой Темзой, и в XIX веке основным, приносившим огромные деньги городу, был бизнес, основанный на морских грузоперевозках из Индии, Китая, Африки, Америки и других стран. Главным двигателем прогресса XIX века стал уголь. Без него не раскручивались колеса пароходов, не катились поезда, не разогревались домны, не пылали горны. Все производства работали на нем, уголь сжигали в огромных количествах в топках паровозов, на фабриках, его использовал весь скоростной транспорт. Воздух в городах был переполнен угольным смогом. Солнечный свет не мог пробиться сквозь него даже летом, поскольку в каждой кухне, кроме очень бедных домов, растапливались печь для приготовления пищи и камины для обогрева. Города находились под постоянным дымовым облаком, не пропускавшим солнце. Отсюда и такое большое количество туманов, о которых упоминается и у Конан Дойла, и у Чарлза Диккенса. В произведении Диккенса «Мрачный дом» рассказчица Эстер Саммерстон, впервые приехав в Лондон и увидев улицы, наполненные густым плотным дымом, спросила своего сопровождающего:

«- Что, где-то большой пожар?

– О нет, мисс! – ответил тот. – Это просто Лондон!»

Столицу Англии с XVIII века так и называли – «Большой дым», поскольку для этого были все причины. После индустриальной революции проблема загрязнения воздуха стала еще больше, и в XIX веке, проходя днем по Лондону, довольно привычно было видеть только в шаге от себя. Если джентльмен протягивал даме руку, помогая ей сойти с мостка над открытой дренажной системой, то он видел только ее перчатку и рукав, но лицо ее уже скрывалось в тумане.

«Туман опустился и окутал девушку, как молочная пелена. Нэнси казалось, что она плывет, так как не могла разглядеть своих ног. Где-то раздавались голоса, стучали подошвы по камням мостовой, цокали копытами лошади, лаяли собаки. Ориентироваться в таком тумане было очень трудно. Через некоторое время девушка уже не знала, откуда она пришла и в каком направлении центр города.

– Пойду там, где шумнее, – решила она и, выставив перед собой руки, тихонько ступая, пошла вперед. Скоро и руки растворились в тумане, и Нэнси стала себя чувствовать бестелесным существом.

– Тетя Поли рассказывала о таком, говорила, что если смотреть из дома на улицу, то чувствуешь себя как на острове, так как вокруг больше ничего не видно. Она говорила, что это оттого, что все начинают топить и готовить и туман получается от этого дыма.

– Поберегись! – раздалось справа. Сначала рядом проехала невидимая лошадь, а затем и невидимая повозка, которая глухо простучала своими металлическими ободами по камням.

Нэнси испугалась:

– Так ведь и задавить могут! Пойду-ка я ближе к домам, так хоть буду знать, в какую сторону идти.

Девушка, неоднократно спотыкаясь обо что-то или о кого-то, наконец натолкнулась на стену и пошла вдоль нее. Ее рука, ощупывавшая один кирпич за другим, несколько раз проваливалась в пустоту, где когда- то были стекла в окнах, местами заткнутые подушками. Затем, нащупав угол дома, она поняла, что пришла к перекрестку. Услышав рядом шаги, Нэнси спросила кого-то:

– Как пройти к центру?

Хриплый мужской голос ответил ей:

– Вон туда, – и она поняла, что сглупила. Раз не видно говорящего, то не будет видно и направления, куда он показывает».

Дым был разного цвета: синий, темно-серый или коричневый и имел острый запах. Используя метеорологические записи, было установлено, что за выбранные четыре года в семидесятых годах XIX века в Лондоне был 51 туманный день в году, в восьмидесятых – 58, а в девяностых – уже 75. Леди, отправлявшиеся в оперу или театр и надевавшие белые накидки, возвращались домой уже в серых. Черная окраска зонтов прижилась навсегда, потому что более всего отвечала состоянию атмосферы.

Натаниел Хауторн описал один из таких дней. «Этим утром, когда я уже должен был вставать, дневной свет еле пробивался через дым и мы зажгли свечи, хотя было уже десять часов. Этому никто не удивился, ведь в туман их жгли весь день. В одиннадцать, выходя из дома, я ничего не видел через дорогу, только зыбкие тени прохожих… К вечеру туман стал черным, как грязь, висевшая в воздухе. Вернувшись, я увидел, что он проник внутрь и все было неясно и таинственно».

А вот еще одно впечатление: «Как будто тебя поместили в разжиженный желтый гороховый пудинг, недостаточно плотный, чтобы застрять в горле, но навязчивый и неизбежный настолько, что, пробираясь через него и хватая ртом воздух, ты каждый раз захватываешь большую его порцию. В добавление к туману ты вдыхаешь испарения от газа, свечей и ламп, горящих целый день. И ведь ты еще только внутри дома. При выходе наружу, плывя неизвестно где, неизвестно куда и натыкаясь то на флягу, оставленную молочником, то на чье-то хранилище для угля, ты замечаешь, что всё видится непропорционально своему натуральному размеру. Газовый фонарь, на чей столб ты чуть не наткнулась по пути, кажется так высоко, где-то там, где летают птицы… Стоит сбиться с пути, и считай, что ты найдешь верную дорогу только часа через три. Главное при этом не упасть в сточную яму или канал».

Люди ходили с фонарями среди бела дня, но все равно теряли дорогу, многие тонули. Для женщин упасть в воду означало верную смерть. Плавать умели единицы, тяжелая одежда тянула ко дну. Теряя ориентацию, они заходили в вязкую, засасывающую жижу береговой линии и, застревая там порой по пояс, не могли выбраться, отчаянно барахтаясь в мутной воде прилива. В один из сильных туманов утонуло шестнадцать здоровых мужчин, работавших у реки.

Предвидеть туманы было невозможно. Они заставали путников где угодно, накрывая землю неожиданно и плотно. Такое состояние атмосферы чрезвычайно вредно для здоровья. Неслучайно после каждого сильного тумана в церквях учащались заупокойные службы. За неделю от респираторных заболеваний в Лондоне умирало более тысячи людей и ухудшалось состояние людей с больным сердцем и легкими. Но не только люди страдали. В 1873 году в Ислингтоне – северной часта Лондона состоялась выставка крупного рогатого скота, на которой гордые фермеры, демонстрируя своих породистых коров и телок, намеревались продать их подороже. Неожиданно на поле опустился густой туман, и сотни животных задохнулись.

Падавшие птицы были неожиданным подарком для нищих, ощипывавших их тут же около общественных костров. Одни «заблудшие овцы» становились пищей для других.

Было бы довольно странным представить себе викторианскую Англию без туманов. Сколько бы потеряли тогда произведения Конан Дойла и Стивенсона. Разве смог бы тогда последний передать атмосферу действия, происходившего в «Странной истории д-ра Джекиля и м-ра Хайда».

«Всепроникающий, шоколадного цвета покров опустился сюда из рая, он был темным, как поздний вечер, как будто огненно-коричневый свет зарева далекого пожара; и здесь на какое-то время туман разорвался и изможденный луч света проглянул сквозь клубящиеся кольца… это скорбное завоевание темноты, казалось, погрузило темный город во всепроникающий кошмар». Как бы Стивенсон тогда передал загадочное настроение, подготовил читателя к действию и развитию чудовищного характера своего страшного персонажа! Не случайно слово «мистический», думается, происходит от английского слова mist, что означает легкий туман.

До появления железных дорог дома строили из того, что было рядом, и поэтому здания смотрелись гармонично с окружавшей природой. Дома и кровли, расположенные в разной местности, сильно отличались друг от друга. Железная дорога, сделавшая транспортировку дешевой, позволила перевозить красные кирпичи и велшский сланец, которым покрывали крыши по всей стране. Города стали похожими друг на друга, повторяя один и тот же архитектурный ряд, используя одни и те же материалы. И все же, несмотря на похожесть, разные люди, воспринимали городскую архитектуру по- разному. У Диккенса в «Крошке Доррит», например, видение Лондона безрадостное и мрачное: «Нечего смотреть, только улицы, улицы, улицы. Нечем дышать, только улицы, улицы, улицы». У другого автора первое посещение столицы оставило в памяти прямо противоположные ощущения: «Величественные дома, просторные площади… где нет показухи и претенциозности… Здесь чувствуется чисто деловой воздух, воздух настоящей жизни крупного города и большой торговли».

Растущее население, расширявшееся производство требовали совсем другого образа современного города. Здания в центре стали выше, массивнее, значительнее. Утверждаясь на новом месте, они теснили старые дома, сараи, конюшни, съедали дворики, сады, огороды. Столица становилась престижнее, богаче, торжественнее. Новые строительные технологии позволяли использовать любой нужный материал, привезенный из любой точки мира, и поднимать его на огромную, по тем временам, высоту. Провинциалы, приезжавшие в столицу, открывали рты и роняли шапки, задирая головы на гигантские многоэтажные здания с огромными окнами, скульптурами при входе и внушительными, ярко освещавшимися подъездами.

Столица поражала размахом строительства, увеличившим за 60 лет правления Виктории ее площадь в несколько раз. Однако жилья все равно не хватало. Большинство людей не в состоянии были покупать себе дома и предпочитали снимать их. С 1880 года в Лондоне распространяется идея квартир. В Шотландии с начала XVII века люди жили в многоэтажных домах, снимая в них комнаты. Однако богатые англичане не прельщались идеей делить дом с кем-то еще. Им, кроме того, не нравилась идея обходиться без личного сада и двора. Несмотря на это, с расширением города, при все растущей дороговизне земли, зажиточные пары без детей стали понимать преимущества квартир, за которыми гораздо легче смотреть, их легче ремонтировать и дешевле отапливать.

Предприимчивые люди, воспользовавшись ситуацией, начали строить многоэтажные здания для продажи одному или нескольким хозяевам, которые устраивали в них доходные дома. Проживая в них и сдавая квартиры семьям вместе с прислугой, домовладельцы тем самым образовали известную теперь систему, по которой многие люди получают средства для жизни и сегодня. Но позволить себе снять жилье в таких домах могли только очень обеспеченные люди. И хотя в столице крутились большие деньги, бедных людей, таких, кто покинул привычные места и надеялся построить в городе новую жизнь с нуля, здесь было значительно больше, нежели богачей и аристократии.

В 1850-х годах население распределялось по профессиональному уровню приблизительно в таком соотношении: лорды в парламенте уступали по своей численности чиновникам и клеркам в министерствах; управляющие на фабриках и заводах терялись среди приказчиков в магазинах; ремесленников, шивших обувь, было больше, чем шахтеров; портных больше, чем моряков; прачек в два раза больше, чем рабочих на производстве металла, и прислуга в несколько раз превышала по своей численности тех, кто мог ее нанять. Более 120 тысяч кузнецов работали в городах и деревнях, прилегавших к ним. Они не только подковывали лошадей, а также ремонтировали инструменты, ограды, механизмы. Их труд был нужен на всех предприятиях.

Большую часть населения составляли фабричные рабочие. Около воды селились грузчики с доков, моряки, ремонтники. Утром и днем на площадях толпились бродяги в поисках случайного заработка. Счастливцы тут же на рынках покупали еду, толкались, чтобы просто послушать, о чем говорят, переброситься новостями. Клерки в своих строгих черных сюртуках с белыми воротничками торопились в конторы, подметальщики улиц, энергично работая метлами и сгребая навоз в кучи, старательно пылили на прохожих. Тележки водовозов стучали ободами по булыжникам, торговки выпечкой расхваливали свой товар, приказчики из магазинов закручивали пружину, фиксирующую тряпичный навес над витринами, продавцы жареных каштанов, в испачканных сажей фартуках, выхватывали из жаровен щипчиками потрескивавшие от огня закопченные шарики и насыпали их в бумажные кульки.

А сколько на улицах было разного народа- не тех, кто просто проходил дважды за день, а тех, для кого улица была не дорогой, а домом. Перед каждым из них стояла своя задача: кто-то торговал тем, что имел, а кто-то потихоньку заимствовал то, что имел другой, кто-то старался получить деньги за особое умение – за фокусы, за необыкновенную гибкость тела, за красивый голос или акробатический этюд. Здесь же были и уличные арабы – мальчишки с перемазанными лицами в одежде с чужого плеча, с ногами либо босыми, либо в худых башмаках, из которых торчали пальцы. Они жили по понятиям того времени. Заработав немного денег, старались приобрести суконную кепку вместо бумажной или носовой платок – принадлежности порядочных людей.

Общественное мнение доминировало даже в этой среде. Город кипел и бурлил с утра до вечера, а по ночам растекался по окраинам, чтобы с рассветом опять переполниться через край. Приливавшую и отливавшую волну образовывали в основном бедняки, надеявшиеся найти в центре работу. Осчастливленные и разочарованные, голодные или наевшиеся до отвала, возвращались они спать в свои переполненные такими же беднягами дома, опуская глаза перед вопросительными взглядами жен и детей или радостно протягивая им свертки с едой.

 
Чем жила улица
 

Если на окраине было сравнительно тихо, то центр города переполнялся скрипом телег, цоканьем копыт лошадей, криками разносчиков.

«Сразу после завтрака дочка зеленщика обегала дома привычных заказчиков и продавала зелень, затем мальчишка от мясника прибегал спросить, не хотят ли сделать заказ, чтобы через несколько часов вернуться с подносом мяса на плече. После завтрака стучался помощник булочника, развозившего на тележке товар по домам, затем фыркала лошадь и дребезжала телега молочника, который прямо из фляг разливал жирную, пенистую жидкость в бутылки тут же в тихом переулке. Жена и дочь молочника, повесив фляги на коромысла и водрузив их себе на плечи, разносили молоко по домам. Иногда они гнали свою корову прямо в Сент Джеймс-парк и там желавшие получить парное молоко выстраивались в очередь. Чаще всего это были няни, гулявшие с детьми, которые тут же и поили своих питомцев. А летом ко всем разносчикам добавлялись девочки с вишнями, клубникой или цветами, зимой по домам разносили горячий картофель, который также очень быстро раскупался и на улицах случайными прохожими».

Если в семье был достаток, то женщины почти все время проводили дома. Гораздо больше, чем мы сейчас. Но это не свидетельствовало о их изолированности. Слуги нуждались в контроле, и продавцы, ходившие по домам, рекламируя свой товар, были отвлекающим (а порой раздражающим) от ежедневной рутины фактором. В XIX веке уже появились первые бельевыжимал- ки и прототипы пылесосов, и дилеры, рекламируя свой товар, ходили по домам. Конечно, не все семьи, даже принадлежавшие к среднему классу, могли позволить себе иметь этих дорогих помощников по дому. Чаще всего те, у кого были деньги на это, предпочитали нанимать слуг, которые сами справлялись со всей работой. Однако такие механизмы, как кофемолки, мясорубки, картофелечистки и прочее, были предметами настоящей гордости семей и выставлялись на видное место, чтобы показать гостям, что хозяева могут это себе позволить.

Так же каждый день на улицах городов появлялись мальчики, продававшие по домам навоз, который они насобирали тут же на улице, и торговцы разным хозяйственным товаром: клейкой бумагой для ловли мух, мышеловками, душистым мылом, орнаментами для камина, инструментами для сада. Однако гораздо лучше покупались не приспособления, которые облегчали работу слуг, об этом хозяйки мало заботились, а то, что женщины могли использовать для себя: такие нововведения, как электрические корсеты, пояса для чулок с резинками вместо подвязок, красивые ленты и кружева, губная помада, гребешки. Все это можно было купить у разносчиков дешевле, чем в дорогих магазинах, и трудно было устоять от искушения. На дом разносилась даже готовая еда. Продавец маффинс (кексы с изюмом) делился с разносчиком печеного картофеля:

«- Ты, приятель, какую погоду почитаешь важнее?

– Вестимо сухую. Коли каплет, так у меня в печке огонь тухнет. Да и картошка стынет мигом. Нет, брат, мне подавай солнце али холод, токмо чтоб не мочило!

– А мне вот дождь в аккурат! Дамочки, что прислугу не имеют, сами-то в такую погоду мокнуть не пожелают, а тут и я с моим товаром! Вмиг все раскупают! Я как тучу вижу – так сразу своей приказываю: "Пеки, пока не упадешь!" Я б, ей-богу, один день дождя за неделю солнца сменял!»

За день постоянный стук в дверь так надоедал хозяйкам, что если у них были горничные, то им давалась инструкция гнать всех, не спрашивая, с чем пришли. Но даже тогда с улицы все равно неслось: «Старье берем! Старье меняем!» – от старого еврея, погонявшего лошадь. На голове у него помимо его собственной старой шляпы всегда была надета еще и какая-нибудь, по его выбору, «новая», которую он приобрел в этот день. Он брал старые сломанные часы, разваливавшиеся стулья, выленявшую одежду, разношенную обувь, гнутые щипцы, кукол без волос. Брал практически все, что несли, даже вытопленный жир, который в бедных домах намазывали на хлеб вместо масла.

За все он давал либо небольшие деньги, либо обменивал на яркие детские книжки, бумажные фонарики, волшебную трубку, крутя которую, видно множество чудесных, никогда не повторявшихся узоров. За его повозкой всегда бежала куча босоногих мальчишек. Заслыша звук его колокольчика, они слетались с разных сторон, потому что, с их точки зрения, у него на повозке хранились бесценные сокровища. Они несли все, что удавалось подобрать первыми, и молили старьевщика, если он не находил принесенный предмет заслуживавшим внимания, поменять на что-нибудь из своих ярких безделушек. Только его телега трогалась с места, появлялась другая, собиравшая старый металл. Человек с обветренным лицом кричад, оповещая о своем прибытии:

«Утюги, сковородки, кочерги! Кружки, миски, ложки! Металлические обода! Есть старые подковы? Ненужное железо? Скорей неси сюда!»

Были и такие разносчики, которые предпочитали заходить в дома не с переднего, а с черного хода, поскольку их бизнес был не с хозяйкой дома, а с ее кухаркой. К таковым относился неразговорчивый мужчина с длинным шестом, на конце которого висели шкурки кроликов и зайцев. Он покупал их в домах, после того как несчастные животные уже были поданы на ужин. Во многих домах держали либо птицу, либо кроликов, и тогда кухарки имели дополнительный заработок, сдавая перо и пух на подушки и перины, а шкурки на подкладки к шубам. С черного же входа заходили и неряшливые старые мужчины с большими мешками, которыми часто пугали непослушных детей. Их появление предупреждалось скрипучими голосами: «Старые половики, бутылки, кости!» Для них у кухарок всегда находилось достаточно товара. Собирая кости по дворам, они то и дело отгоняли палками собак, следовавших по пятам.

Также в большом количестве ходили люди, промышлявшие мелким ремонтом. Иногда, завидя мастера, горничная сразу же провожала его в залу, чтобы починить сломанный стул или полку, а если ломался замок в двери, то, показав работу, так и оставалась рядом, чтобы развлекать его своими разговорами до первого нарекания от хозяйки. Мастеров предпочитали приглашать одних и тех же, и они были знакомы со всей прислугой в доме. По окончании работы, если кухарка была в хорошем настроении, ремонтнику могло и перепасть что-нибудь перекусить. В это время его расспрашивали обо всех последних сплетнях в округе, как живут, с кем и на что. Однако долго беседовать не могли, чтобы не гневить хозяйку, которая не любила посторонних людей в доме. В некоторых местах мебель чинил цыган, который оповещал о своем приходе громким, красивым голосом:

Ремонтирую стулья, столы, табуретки!

Мебеля несите скорее, соседки!

Он обычно приходил со всей своей цыганской семьей. Женщины в ярких цветных кофтах и юбках, в шляпах с перьями и в красочных шалях садились на ступеньки перед домом и предсказывали желавшим будущее, пока их хозяин стучал молотком. Если никто не хотел узнать судьбу, то они продавали швабры, щетки, отправляя в повозку шустро бегавших цыганят.

Пыльный человек в кожаной шляпе с большими полями, который собирал пепел и золу из каминов, приезжал на своей телеге. Поля его шляпы предохраняли лицо и шею от угольной пыли, когда он опрокидывал собранное в каждом доме в крытую и похожую на большой сундук телегу. Когда он появлялся, то всегда звонил в колокольчик, а не стучал, чтобы дать время хозяйке забрать детей с улицы и закрыть все окна и двери. Кроме как собирать золу, у него были и другие обязанности, о которых мы расскажем позже, и если они превышали объем его ежедневной работы, то щедрое вознаграждение компенсировало затраты на его пыльный труд.

Пыль не отпугивала точильщика ножей, который вставал возле дома со своим колесом, вращавшимся от нажатия на педаль, и тогда летели искры и звук «вжиг- вжиг» был слышен в соседних домах, либо, если точильщика не приметили и не нанесли еще тупых ножей, он обходил дома, чтобы потом все равно встать на глазах у всех. Точильщик тоже был любимым развлечением у местной детворы, которая всегда приставала к нему. Кто-нибудь побойчее выходил вперед и просил: «Дядь! Дай покрутить! Я смогу! Ей-ей!» Особенно бывали счастливы дети, если точильщик доверял им подержать нож над колесом. Какой восторг был написан на их лицах, когда они сами производили яркие, до боли в глазах, искры!

С завистью на это волшебство смотрели детишки медника, следовавшие за отцом, громко оглашавшим окрестные дворы: «Чиню кастрюли, сковородки, чайники!» Они были на работе и не могли остановиться и поглазеть. Вместе с матерью дети несли инструменты и переносную печь для работы. Сам медник с наковальней на плече, завидя служанок, спешивших навстречу кто с погнутой кочергой, кто с поломанным совком для мусора, ставил свою ношу на землю и рассматривал предмет, который требовалось починить. А пока отец работал, дети его с удовольствием глазели на маленьких артистов, которые показывали свое нехитрое представление. Оно могло состоять из разыгранной сценки, танца вместе с дрессированной собачкой, акробатов, демонстрировавших чудеса гибкости и ловкости на тут же расстеленном ковре, и даже канатоходцев. Появление их обычно привлекало много народу. Большинство смотрело задаром, но «чистая публика» кидала монеты в шляпу, с которой обычно кто-нибудь из детей обходил зрителей. Также по улицам иногда проходили дрессировщики с танцевавшими бурыми мишками, но этот вид развлечения стал очень редким в конце XIX века.

Шарманщиков можно было увидеть ближе к вечеру. Они вставали на углу какого-либо дома и заводили свои жалостливые песни. Желавшие узнать судьбу за небольшую плату подходили к ним, и тогда попугай шарманщика вытягивал клювом то слово, написанное на карточке, а то и целое послание, запеченное в пресную трубочку. Когда начинало темнеть, на улице появлялся фонарщик Чаще всего это был пожилой человек, который, несмотря на возраст, довольно ловко взбирался по приставленной лестнице наверх, открывал дверцу газового фонаря и, вращая вентиль, выпускал газ наружу и поджигал. Затем, закрыв дверцу и полюбовавшись на свою работу, спускался вниз и шел к следующему фонарю. Утром он повторял свою работу уже с целью закрутить вентиль, чтобы остановить доступ газа.

Освещение улиц по вечерам, которое стало производиться в XIX веке, увеличило продолжительность ночной жизни в городе. Если раньше по вечерам, кроме бездомных бродяг, посетителей пабов и людишек, промышлявших грязным бизнесом, на улицах невозможно было никого встретить – возвращаясь после бала или театра, люди из общества со ступеньки кареты ступали на ступеньку собственного жилища, – то с установкой газовых фонарей и «чистая публика» стала выходить из домов после наступления темноты. Наряду с учреждением полиции газовое освещение улиц несло огромную пользу городу. Преступность сразу сократилась в несколько раз, и мертвые тела, обнаруживаемые утром на улицах или в реке, уже перестали быть обычным явлением. Ужасные случаи, связанные с именем Джека-потрошителя, в 1881 году вошли в историю, потому что в целом к этому времени криминальная ситуация в городе была благополучна.

Кроме опасности, на улицах было еще и много грязи. «Было довольно утомительно гулять в тяжелых твидовых юбках. Несмотря на то, что я поднимала подол, он все равно подметал дорогу, собирая столько грязи, что потом приходилось отчищать ее целый час. Хорошо, что я подшивала подол крупной тесьмой». Выходя из дому, девушки не забывали подвешивать к поясу специальные щипчики, которыми они держали полы юбок, не пачкая при этом руки. Мальчишки, завидя хорошо одетую даму или джентльмена, хватались за метлу и старательно расчищали путь перед ними от навоза и грязи, в надежде заработать мелкую монету.

Эмигранты из Ирландии, покинувшие дома из-за неурожая картофеля – основной крестьянской еды и наступившего вследствие этого голода, – из Уэльса и Шотландии сконцентрировались в крупных городах. Они приплывали в основном на Собачий остров, находящийся напротив Гринвича и недалеко от Тауэра, где были выкопаны глубокие каналы для прохождения груженых кораблей со всего мира. Тогда там строились доки для погрузки и разгрузки судов и складские помещения для хранения экспортируемого товара. Иммигранты охотно шли на тяжелые работы по строительству метро, на рытье канализационных коммуникаций, на прокладывание водопровода, ведь здесь был гарантированный заработок. Особенно много приезжих собиралось возле пристаней. Ближе к кораблям, на которых приплыли, и если не понравится новая жизнь, то можно было на них же отправиться в путешествие через океан. Каждый выживал как мог! Вдоль рек строились мастерские по ремонту кораблей, фабрики по производству проволоки и свинца. Работа на них была очень вредной для здоровья, ведь никакой техники безопасности тогда не существовало. Заболевшие безжалостно вышвыривались на улицу, ведь всегда находились желавшие занять их место, даже зная, что случилось с предыдущим работником. Нужда и безработица царили повсюду.

Здесь, как и в других частях восточного Лондона, разворачивалось множество драматических событий, описанных в книгах XIX века. И это не случайно, ведь не все приезжали тогда в столицу в поисках лучшей жизни, многие хотели укрыться от старых грехов. Джек- потрошитель нашел здесь свои жертвы, Шерлок Холмс приезжал сюда по одному из своих дел, да и Элизу Ду- литл из «Пигмалиона» Бернарда Шоу профессор Хиг- гинс сразу же узнал как жительницу восточного Лондона и обладательницу кокни-акцента, при котором глотаются первые буквы в словах перед гласными. Английский язык имеет такое количество оттенков, что в деревнях, окружавших один и тот же город, говорили на разных наречиях. Когда деревни вошли в состав города, то по говору можно было судить, из какой местности человек.

 
Крепкие напитки. Скажи мне, что ты пьешь, и я скажу, кто ты!
 

В перенаселенных местах, в бедных частях города, где в каждой комнате жило по несколько человек, а то и семей, число пьющих было гораздо больше. Спившиеся женщины и дети здесь никого не удивляли. Джин был самым доступным напитком и самым легким способом забыться. Довольно часто многие оставались в алгокольных грезах навеки. Забредя в подпитии не туда и застряв на отмели реки, они тонули при наступлении прилива или, упав в помойные ямы, захлебывались в отвратительной жиже. Пабы были на каждом шагу. Выйдя из одного, через два дома можно было опять освежиться в другом. Чем беднее район, тем больше в нем находилось питейных домов. Пьяные драки, бои, где соседние улицы соревновались в крепости кулаков, поощрялись посетителями пабов. Демонстрация силы была очень важна. Сегодняшние собутыльники назавтра вместе вставали в очередь за работой. Предпочтение отдавалось здоровым и сытым и тем, кто победил во вчерашнем кулачном бою. Такие развлечения любили все жители улицы. Они же подначивали смельчаков переплывать Темзу. Если же те достигали противоположного берега, то, выскочив на берег, радостно махали руками под дружные крики «Хурэй! Ура!» своих болельщиков, поставивших на них пинту пива. Главное, во время заплыва не попасть под лопасти проплывавшего корабля, ведь Темза в XIX веке была перегружена. Мальчишки, бравируя своей храбростью и ловкостью, перебирались на другой берег, перепрыгивая с одного судна на другое.Кроме джина, любимыми алкогольными напитками среди простых горожан были бренди и ром. За столетие в Лондоне поглощалось тридцать галлонов одного только пива ежегодно. Конечно, сегодня эта цифра кажется небольшой, но если вспомнить, насколько меньше было население города, особенно в начале века, то становится понятным, что действительно пиво и эль употребляли каждый раз, когда хотелось пить. Ни для кого это не казалось странным. Пиво пили даже маленькие дети, поскольку вода из колонок на улицах, откуда ее брали для всех нужд, была так грязна, что являлась частой причиной кишечных заболеваний, а то и эпидемий. Алкоголь или кипяченые напитки, такие как кофе, чай или сиропы, являлись единственно безопасными для здоровья. Во многих произведениях Диккенса, Элиота и Харди приведены сцены, в которых члены клубов, посетители таверн, рабочие после тяжелого дня пьют джин, порт, вино или пиво. Они описывали то, что происходило у них на глазах. Напитки покрепче даже доставлялись домой. Правда, происходило это обычно по выходным, когда главы семей своим присутствием гарантировали, что выезд не пройдет впустую. Обычно спиртное разносилось постоянным клиентам, но кроме них любой мог открыть окно и позвать к себе разносчика, как это сделал Дик Свивелер. Он скомандовал пробегавшему с подносом на плече мальчишке остановиться и обслужить его пинтой портвейна. Около пабов часто останавливались певцы баллад, заинтересовав слушателей своим мелодичным рассказом. Видя любопытный блеск в глазах, они прекращали петь на середине, а затем продавали каждое слово за полпенни. Это обычно вызывало много веселья, на которое легко откликалась подвыпившая публика. Даже самые грустные баллады вызывали смех, когда каждое слово отгадыва- лось и постепенно вытягивалось из певцов.

Чай был дорог из-за огромных пошлин на импорт, хотя Восточная Индия, откуда его везли, являлась Британской колонией. Зато все, что нужно для производства пива, имелось здесь же в Англии. Английское сельское хозяйство базировалось на выращивании кукурузы, овса, пшеницы и ячменя, последний использовался для приготовления солода и эля. Производство алкоголя являлось огромным и очень выгодным бизнесом в стране, и очень многие крупные и мелкие хозяйства жили этим.

Хозяева таверн были в деревнях уважаемыми людьми. Многие из них, покупая маленькие пивоварни, затем, увеличивая объем производства, пристраивали к ним помещение, куда можно было зайти, выпить и поговорить, и делали на том состояние. Кто-то шел дальше в своих амбициях, создавая свою марку пива и продавая его по всей стране. Им принадлежала четверть лицензированных таверн из пятидесяти тысяч, разбросанных в 1816 году по всей стране. К тому же они контролировали еще большее количество неразвитых хозяйств, которые зависели от них в той или иной степени. Дочери владельцев таверн считались очень хорошими женами, понимавшими своих мужей и помогавшими им во всех их нуждах.

Большинство населения страны предпочитало коротать вечера не дома с семьей, а в накуренной и шумной атмосфере питейного дома. Мужчины скрывались туда от семейных проблем, от ворчаний или требований жены, от забот о детях, а часто пытались уйти от действительности, тяжелой жизни, от самого себя. Богатые люди уходили из домов в свои клубы, где атмосфера была гораздо более благородной и аристократичной, разговоры, язык и манеры более достойные, но цель оставалась все той же – уйти от реальности.

«Какая жалость, что молодой человек поступил так непоправимо необдуманно! – сокрушалась богатая миссис Кравли о своем родственнике. – С его рангом и положением он мог жениться на дочери пивовара с приданым в четверть миллиона!»

Питейные места подразделялись на таверны, куда чаще всего заходили выпить каждый день, пабы, служившие этой же цели, и постоялые дома для проезжавших, чаще всего стоявшие на основных дорогах или перекрестках. Они были необходимы для путешественников, утомившихся до предела долгой тряской по проселочным дорогам. С удовольствием выкарабкиваясь из дилижансов, усталые, холодные и голодные путники останавливались в постоялых домах на ночь, получали ужин, подкрепленный кружкой-другой. Или просто пережидали, пока кузнец подкует лошадь, чтобы продолжить путь. Кучер также заходил вместе со всеми, и никому не приходило в голову, что ему негоже пить во время работы. Подчас уже и не знали, кто кого рассталкивал через несколько часов, ездок возницу или наоборот.

Пивные дома стали очень популярными только после 1830 года, когда напиток этот сильно подешевел. Каждый желавший мог заплатить хозяину две гинеи в год и приходить за выпивкой каждый день. Тогда же примерно стали появляться и джиновые дворцы, как они назывались сначала, подчеркивая новую моду и вознося хвалу понравившемуся напитку. Распространению джина и его популяризации способствовало то, что долгое время не был установлен налог на его ввоз и он стал дешевле пива. Классовая принадлежность определялась, кроме всего прочего, и по тому, что человек пил. Таверны разделялись на бар или кухню, по правую руку от входа, где располагались менее достойные посетители, и переднюю часть налево, резервировавшуюся для более достойной публики. Эта часть обставлялась лучшей мебелью и украшалась картинками, развешанными по стенам. У камина же оставлялись места для самых важных посетителей, которые не занимались, даже если пустовали.

Алкоголь смещал границы не только в голове, но и в пространстве таверны. Встречая на своей территории людей не своего круга, подвыпившие посетители не гнушались их веселой компании, снисходительно относясь к грубоватым шуткам. Обслуживали жаждущих буфетчица и портбой (мальчик, разливавший порт), которые разносили напитки по столам. В начале XIX века бары в тавернах сначала были очень маленькими. Тогда только появилась традиция пить стоя, заимствованная от забегаловок-барабанов, как их называли, где пили на ходу, не останавливаясь. Стойка была оттуда же, а бар представлял собой стол у входа, где хозяин наливал проходившим мимо, провожая затем к камину тех, кто решил войти и остаться.

Такой бар описал Диккенс в своей книге «Наш общий друг»: «Миссис Потерсон – душа, владелица и управительница, царила на своем троне около бара. Свободного места там было не больше, чем в повозке, но никто не хотел, чтобы бар был больше. Это место было занято тучными, маленькими бочонками, бутылками сердечного-лучистого… лимонами в сетках, бисквитами в корзинках… и маленьким столом хозяйки в тесном углу около камина, со скатертью, которая никогда не менялась. Этот рай был отделен от грубого мира стеклянными перегородками и половинкой двери со свинцовым подоконником, куда ставили для удобства рюмки с ликерами».

Богатые же пили вино и виски, а портвейн предпочитали пить после застолья. Джеймс Кравли, из книги «Ярмарка тщеславия», перестал считаться претендентом на наследство своей богатой родственницы, когда та увидела его пьющим джин с грубыми местными работягами.

«Если бы он выпил дюжину бутылок кларета, старая дева простила бы его. Мистер Фокс и мистер Шеридан пьют кларет. Джентльмены пьют кларет. Но восемнадцать стаканов джина, употребленные среди драчунов в неблагородном питейном доме, – это ужасное преступление в ее глазах!»

К середине XIX века в Англии были в продаже самые разнообразные вина, которые предназначались для обедов и ужинов в благородной компании. «Вишневый ликер подавался с супом и рыбой, кларет – с поджаренным мясом, пунш – к блюдам из черепахи, порт – к оленине. Бургундское – к дичи, искрящееся вино – между основным блюдом и кондитерским, мадера – к сладкому, еще один вид портвейна – вместе с сыром и десертом, так же как и токайское вино». Остальные напитки употреблялись по желанию.

 
Транспорт
 

Город продолжал расти и нуждался все больше в лошадях для перевоза пассажиров и тяжелых грузов, которые доставлялись сюда по железной дороге ежедневно. Люди шли пешком, брали кеб или садились на омнибус (по-латински – «для всех») – прототип современного двухэтажного автобуса. Его тащили лошади, так же как и конку, которая передвигалась по рельсам. Омнибусом и конкой пользовались в XIX веке люди достаточно обеспеченные, и ездить они начинали с восьми утра, когда все рабочие были уже на производстве. Оплата проезда здесь была дороже, чем стоил билет третьего класса на рабочих поездах.

 

«Кондуктор омнибуса отказался посадить меня вместе с леди, потому что, по его мнению, я была плохо одета. Я в этот день сильно торопилась и поэтому выглядела лохматой. Мне пришлось ждать следующего, на котором я и доехала».

 

Часто случалось, что водители не останавливались для плохо одетой публики. В лучшем случае они замедляли движение, позволяя запрыгнуть на подножку. Пассажиры второго этажа, куда они поднимались по чугунной лестнице, сидели под открытым небом на двух скамьях, располагавшихся спиной друг к другу, и упираясь ногами в горизонтальный внешний барьер. По негласному правилу это были места для мужчин. На дам, осмелившихся проехать на втором этаже, смотрели с явным неодобрением, как на не возражавших, что прохожие будут заглядывать им под юбки. Сара Дункан, автор книги «Американская девушка в Лондоне», сказала своей кузине, которая ехала на омнибусе:

 

«- Я полагаю, ты имеешь в виду в омнибусе.Не могла же ты, в самом деле, ехать на омнибусе, если только ты не была наверху! – миссис Портерис насмешливо улыбнулась.

– Вот именно! Я ехала наверху! – возразила я спокойно. – И это было здорово!

Миссис Портерис чуть не потеряла контроль над собой от такого неслыханного заявления. Губы ее заметно затряслись, и она сказала, еле сдерживая себя:

– Проехать через весь Лондон наверху омнибуса! Никогда больше не делай этого! Второй этаж – это не место для тебя! Ни за что и ни при каких обстоятельствах!»

 

Первый этаж негласно закреплялся за леди, но при плохих погодных условиях им предпочитали пользоваться и мужчины. Таких женщины рассматривали как вещь для удобства пассажирок. Та же Сара Дункан пишет:

 

«Их называли "джентльменами в углу". Его рука, или трость, или зонт всегда использовались любой леди, которая намеревалась позвонить в колокольчик, чтобы попросить остановиться. Казалось, что это была обязанность каждого, кто занимал угловое место, и каждый мужчина принимал это с покорностью».

 

По правилам этикета, которые сопровождали каждую сторону жизни, включая поездки, считалось, что мужчина не должен освобождать места для дам, но кондуктор, видя стоявших леди, постоянно спрашивал:

«Может быть, кто-нибудь из джентльменов поднимется наверх и уступит место для леди?» – и сидевший, не выдержав давления со стороны взиравших на него дам, отправлялся наверх в холод и дождь.

Внутри омнибуса на первом этаже, лицом друг к другу, устанавливались сиденья на пять пассажиров с каждой стороны, покрытые синим бархатом. Сзади – окна, которые никогда не открывались, на полу – солома.

«Внутри вы подвергаетесь воздействию бесчисленных досадных раздражителей. Тростии зонты тыкаются вам в спину, как вежливое предупреждение, что кто- то хочет выйти и что вы должны дергать кондуктора за полу пальто или щипать его за икру с просьбой остановиться. Вы задыхаетесь от запаха влажных зонтов, пальцы ног отдавлены сходящими или входящими пассажирами. Ваши соседи кашляют и сморкаются, младенец орет, карманные воры шныряют рядом, мушки, таящиеся в грязной соломе, вот-вот угодят вам в рот или глаза, и при этом все кругом грохочет, дребезжит и трясется!»

Помимо мест на первом и втором этажах, было четыре сиденья рядом с кучером, которые он за чаевые резервировал для постоянных пассажиров. Кондуктор стоял на узкой ступеньке слева от двери, и в его обязанности в кринолиновую эру, помимо взимания платы, входило помогать дамам с их широкими юбками, которые с трудом проходили в узкий проход.

«- Неплохая работка! – подмигнул пассажир кондуктору.

– Как хорошо, что я женат! – ответил тот, почесывая затылок под высоким черным котелком. – Это место не для холостого!»

Билетов в это время не существовало, и плата взималась по усмотрению кондуктора, который делился с кучером-водителем. Отсюда понятно, почему количество остановок определялось наличием хорошо одетой публики.

Молли Хагес писала в 1870 году: «Мы останавливались где угодно, и главная цель была подобрать пассажиров, а не доехать до места как можно скорее. Путешествие из Ислингтона в западную часть города, что приблизительно две мили, заняло больше часа!»

Когда же наконец-то были введены билеты, это встретило большое недовольство у обслуживающего персонала омнибусов и конок Они устроили забастовку, и несколько дней транспортная система Лондона пыталась справиться с перевозками, используя ресурсы лишь железной дороги. Впрочем, после все наладилось, и пассажиры более уже не зависели от настроения и прихоти водителей и кондукторов, которые были обязаны не только брать установленную плату, но и останавливаться в строго определенных местах.

К концу века городские дороги уже не справлялись с огромным потоком. Решение проблемы было найдено в строительстве подземной железной дороги внутри города. В 1863 году в Лондоне было проложено первое в мире метро-труба (так его называют англичане), где поезда первоначально двигались с помощью паровых двигателей, а позднее с помощью электричества.

Вагоны в нем были крытыми для первого и второго классов и без крыши – для третьего. В какой-то степени транспорт сыграл большую роль в кардинальном изменении викторианского сознания об одиночном путешествии девушек. Ведь общественными средствами передвижения пользовались юные девы разных сословий. В 1875 году Хетта Карбури, из книги Троллопа «Как мы сейчас живем», девушка из высшего общества, «доверилась подземной железной дороге и довольно скоро вышла на Кинг Кроссе». Слугам, даже горничным леди и валетам, полагалось ездить соответственно своему классу – то есть в открытом вагоне.

И как всегда в Англии, тут же были напечатаны правила о том, как вести себя оставшимся без защиты девушкам на подземной железной дороге: «При въезде в туннель рекомендуется держать в зубах расстегнутой недавно изобретенную безопасную булавку (острый конец такой булавки вдевается в круглую головку). Это предохранит вас от нахала, который, воспользовавшись темнотой, возможно, захочет запечатлеть поцелуй на ваших губах». Рекомендация, кажущаяся смешной сегодня, в те времена была очень уместна. Ведь девушки, получившие хорошее воспитание, ни при каких других обстоятельствах не могли оказаться одни в компании незнакомых людей, тем более мужчин. Довольно часто волокиты пользовались случаем и пытались всеми способами привлечь к себе внимание, возможно, надеясь на выгодный для себя брак. Позже, правда, горничным было разрешено сопровождать хозяек в первом или втором классе. Случилось это после того, как стало довольно много случаев, когда несчастные девушки, не привыкшие к грубому флирту, выходили из вагонов в состоянии, близком к потере сознания. Однако появление одиноких девушек на улице на самом деле считалось небезопасным. И если крестьянка или бедная, простая горожанка, практически выросшая на улице, знала, откуда эту опасность ждать и как себя вести, то благородная мисс была на улице беззащитна, поскольку полагалась на правило этикета, которое учило, что достаточно холодного взгляда и слов «Я не имею чести быть с вами знакомой», чтобы этим отпугнуть любого навязчивого прохожего. Считая эти слова крайней мерой, она приберегала их для последней защиты и с ужасом обнаруживала, что такого языка неучтивые, грубые уличные нахалы не понимали.

Тогда их возмущенные отцы, являвшиеся членами парламента, добились небольшого отступления от правил, позволившего горничным сопровождать их дочерей в вагонах первого класса. После этого девушки выезжали самостоятельно гораздо охотнее, ведь если в метро они ехали одни менее часа, то при поездке на поезде из одного города в другой путешествие занимало несколько часов. Они чувствовали себя защи- щеннее в обществе знакомых людей, даже если это была всего лишь горничная.

В то время грузового вагона еще не было и дорогие саквояжи и ручную кладь, принадлежавшую пассажирам, грузили на крышах вагонов первого и второго классов. Меблировка в них была дорогой и очень комфортной. Красивые обои на стенах, удобные кресла и диванчики, газовые лампы, всегда слегка запаздывавшие осветить эту роскошь. За определенную плату в поездах даже предлагали пледы и нагреватели для ног (наполненные солью уксусной кислоты, которая плавилась при 200 градусах по Фаренгейту и в процессе рекристаллизации выделяла тепло в течение двадцати часов).

Путешествие для пассажиров третьего класса было лишено удобств. С 1883 года специальные поезда для рабочих стали регулярно довозить трудяг до центра Лондона. Стоимость билета на них была гораздо дешевле, и большинство населения, независимо от пола, добиралось с их помощью до работы. Грубо сколоченные скамейки, на которых, стиснутые плечами работяг в замызганных пиджаках, робко жались, сжимая коленки, девушки в скромных юбках. Они старались занимать как можно меньше места и держались подальше от расставленных ног в клетчатых заплатанных брюках, на которых лежали потертые картузы и кепки. Газовые лампы в открытых вагонах были очень тусклы, и бедняжкам то и дело приходилось сбрасывать с себя сильные лапищи желавших воспользоваться темнотой. Прибывших на станцию пассажиров можно было определить только по фигуре и одежде. Лица у всех пассажиров третьего класса были черны от копоти, так же как и у машиниста, – передний вагон которого, где находилась топка, тоже не имел крыши.

На некоторых станциях были очень сильны разделения по классовому признаку. Существовали отдельные входы для «чистой публики» и «грязной», отдельные лестницы, комнаты ожиданий и даже залы для продажи билетов и бронирования. Рестораны и буфеты также разделялись и, кроме того, считались прерогативой мужского населения. Любая входившая туда дама должна была быть сопровождаема спутником мужского пола. Леди поэтому предпочитали оставаться в вагонах, ожидая отправления поезда.

Железная дорога являлась не только самым удобным, но и самым быстрым видом транспорта. К середине XIX века на поезде можно было доехать из Лондона до Брайтона – расстояние почти в пятьдесят миль – быстрее, чем по шоссейной дороге от той же станции до следующей. Это и неудивительно, поскольку пробки на дорогах, даже по стандартам сегодняшнего времени, были ужасными. Не существовало светофоров, улиц с односторонним движением, регулировщиков. Экипажи занимали гораздо больше места на тротуаре, чем сегодня машины, лошади пугались и, не желая ехать, кусали напиравших на них встречных коней. В часы, когда делались покупки: с одиннадцати до двенадцати тридцати утра и зимой – с трех до четырех, на главных, центральных улицах покупатели перемешивались с теми, кто делал утренние визиты. Повозки цеплялись и не могли разъехаться, кучера, размахивая кнутами, кричали друг на друга, требуя дать дорогу, лошади вставали на дыбы, пассажиры грозили тростями, мальчишки свистели и улюлюкали, дамы прикладывали ладошки к ушам – словом, был полный хаос! Джанет Маршалл находилась в экипаже своего отца, когда, возвращаясь из концерта в «Альберт-холле», под их лошадь попала пожилая дама. Количество наездов, поломок, столкновений увеличивалось при плохой погоде, особенно в дождь, туман, снег.

За въезд в город нужно было платить определенную сумму. В I860 году в Лондоне все еще было 178 ограждений, которые не позволяли въезжать в город бесплатно. На колесах, без оплаты, разрешалось въезжать только тележкам и коляскам, которые катили их хозяева. Тогда же французский историк зафиксировал в своем дневнике, что видел овцу около здания парламента, а когда гулял на Грин-парке (где сейчас отель «Риц»), мимо него пробежали три барана и ягненок. Это неудивительно, потому что на «Ковент-Гардене», там, где профессор Хиггинс встретил Элизу Дулитл, до середины XIX века продолжали пригонять на продажу скот.

После открытия метро все предпочитали пользоваться подземным транспортом. Его считали самым безопасным, несмотря на то, что террористы викторианского периода неоднократно взрывали линии между Черинг-Кросс и Вестминстером. Лондонцы были очень горды своим метро не только потому, что оно было первым в мире и со всего света съезжались посмотреть на это чудо современной техники, ввод его в эксплуатацию позволил людям устраиваться на работу в других районах города и при передвижении рассчитывать не только на свои ноги. К концу века подземка стала гораздо более демократичной. В ней остались вагоны только двух классов, она стала быстрее и удобнее. Но конечно, даже путешествие во втором классе не все могли позволить себе каждый день, тем более что оно обходилось не дешевле, чем стоила поездка на гужевом транспорте. Чиновники, клерки – голубые воротнички, как они назывались, имея постоянную работу или клиентуру, всегда заполняли вагоны второго класса. Усевшись поудобнее и положив трость и котелок на стол, просматривали газеты при мерцании ламп и, спросив дозволения у дам, курили взамен трубки недавно изобретенные сигареты. К концу правления королевы Виктории в Лондоне уже существовали разветвленная сеть подземных линий и около сотни станций. Если наложить старую карту подземки на новую, то, к сожалению, линий XIX века на ней практически нет. Только несколько станций осталось от этого чуда позапрошлого века, как, например, Bakker Street,связанная с именем Шерлока Холмса. Остальные были переделаны под магазины, жилые дома, а то и вовсе разрушены. Лондонская подземка была гордостью англичан, и вскоре в других крупных городах тоже стали прокладывать метро. Его строительство в шестидесятых годах XIX века демонстрирует то, как сильно индустриальная революция повлияла на всю жизнь населения, когда из сельскохозяйственной страны Британия стала промышленной державой.

 
Три великих корабля Брюнеля
 

Англия, окруженная со всех сторон водой, веками считалась одной из сильнейших морских держав мира. В викторианское время, в период индустриального прогресса, благодаря Исамбару Брюнелю – великому инженеру, строителю и изобретателю – кораблестроительный бизнес страны достиг своего апогея. Как только был изобретен паровой двигатель, Исамбар задумал пересечь Атлантику на корабле, плывущем при помощи пара. В доках Бристоля началось строительства «Грейт Вестерна». Это был самый большой и остойчивый корабль в мире. Чтобы укрепить корпус, Брюнель впервые стал прокладывать ребра корабля стальными полосками, державшимися с помощью металлических заклепок. Огромные колеса с каждой стороны, приводимые в движение паровым двигателем, посылали судно вперед или назад. Однако вращение колес заставляло корабль рыскать по курсу, что приводило к большой потере топлива и времени. Чтобы выправить движение, Исамбар установил мачты с парусами. Благодаря этим новшествам, парусник Брюнеля достиг Нью-Йорка в рекордные сроки – за 15 дней! Триумф подстегнул его на строительство еще большего судна. Однако дерево ограничивает размеры, и Брюнель решился на небывалый шаг – строительство «Великой Британии» – первого в мире корабля с металлическим корпусом. Задача ставилась непосильная! Недоставало необходимых инструментов. Например, величина размаха молота, поднимаемого вращающимся колесом водяной мельницы, была меньше метра. Брюнель начал использовать механический молот, поднимаемый силой пара, изобретенный Джеймсом Нейсмитом. Это изобретение открыло колоссальные возможности для металлообработки и дальнейшего развития индустриализации. Таким инструментом можно было, прикладывая небольшое усилие, ковать металл любой толщины. Тут же, по ходу строительства судна, создавалась новая технология. Корпус обшивался стальными пластинами. Отверстия для заклепок сверлили с ювелирной по тем временам точностью. При создании «Великой Британии» Брюнель использовал совершенно новый способ передвижения, добавив к колесам вращающийся винт, заимствованный им у изобретателя Фрэнсиса Смита. В 1845 году корабль наконец торжественно был спущен на воду в Бристоле. За год судно семь раз пересекло Атлантику. Это был грандиозный успех! Однако 27 сентября 1846 года «Великая Британия» налетела на рифы. Прибывший на место крушения Брюнель писал друзьям: «Я был потрясен, увидев мой корабль брошенным без всякого присмотра. Как родитель на свое чадо, смотрел я на него».

Под наблюдением Брюнеля через шесть месяцев корабль был возвращен в Бристоль, где он стоит до сих пор. Второй корабль изобретателя доказал, что стальной корпус гораздо крепче и долговечнее, чем деревянный, что натолкнуло Исамбара на идею создания еще большего судна-гиганта, превышающего размерами «Великую Британию» в шесть раз. Трудности сопровождали строительство с самого начала. Нехватка железа, недостаток средств, разногласия с партнером. Но главная проблема заключалась в том, как спускать колоссальный корабль на воду. Обычно судно идет в воду носом, постепенно соскальзывая со стапелей. Однако «Грейт Истерн» был таким огромным, и Брюнель боялся, что при вхождении в воду корабль просто врежется в противоположный берег. Тогда он решился на невиданный шаг – спускать судно бортом. На подготовку спуска ушло полгода. Несмотря на постоянные боли в печени, Брюнель не оставлял своего детища ни на час. И наконец в 1858 году судно было спущено на воду. «Грейт Истерн» опережал свое время на 50 лет. Он маневрировался колесом и передвигался с помощью винта. Вдоль трюма корабля располагалось десять поперечных водонепроницаемых отсеков. И в случае, если судно расколется надвое, обе его отдельные части могли плавать самостоятельно. На нем могли путешествовать 1100 пассажиров первого и второго класса, и оно перевозило столько угля, сколько было достаточно для нахождения в пути 45 дней без захождения в порт. «Грейт Истерн» был самым большим кораблем в мире. Он принимал участие в 1865 году в прокладке электрического кабеля по дну Атлантического океана, благодаря которому было установлено телеграфное сообщение между Европой и Северной Америкой. Когда работы были закончены, Виктория решила опробовать новую связь: через пять минут после скачек Дерби имя выигравшей лошади стало известно за 8 тысяч километров в Калькутте (Индия).

Брюнель не успел порадоваться успехам своего детища. Он умер почти сразу после спуска судна на воду. «До сих пор я никогда не посвящал всего себя работе так, как я посвятил себя этому кораблю!» – писал Исамбар. Идеи великого мастера живут и по сей день. Его технологии использовались и при строительстве «Квин Мэри» – самого большого современного корабля, и при создания «Роял Арк» – авианосца, гордости английского военного флота.

 
Одна ступень вниз
 

Пропасть между сословиями в XIX веке была огромной. Она выражалась не только в материальном положении, размере домов и количестве прислуги, но и в воспитании, круге общения, времяпровождении, развлечениях. Как образ жизни сословий отличался друг от друга, так расходились и их понятия о нравственных и гигиенических нормах. Чем приземленнее были люди в неприглядной среде своего существования, тем грязнее были их руки и лица. Обозначения «чистая публика» и «нечистая» буквально передавали положение дел. Даже имевшие угол не всегда беспокоились о том, чтобы умыться, а порой и работа их была такова, что грязь намертво въедалась в кожу. Не имевшие же крыши над головой беспокоились о гигиене в последнюю очередь. С грязью было даже теплее. Недаром Элиза Дулитл из «Пигмалиона» так сопротивлялась, когда ее засунули в ванну. У нее не было такой привычки! Стирать одежду беднякам не пришло бы и в голову, и приобретя «обновку» на барахолке, до этого долго носимую предыдущим хозяином, они спокойно донашивали ее, добавляя к въевшейся грязи новую. В то время вполне нормальным и привычным считалось то, что дамы разговаривали с людьми из нижнего сословия, держа нюхательную соль около носа, для заглушения неприятного запаха. Причем последних это совсем не обижало, они понимали, что у дам очень чувствительная природа.

Многих аристократов и богатых людей угнетало, когда они видели на улицах обездоленных бедняков и детей, искалеченных нищетой. Сострадая им, многие аристократки, под впечатлением «Оливера Твиста» Чарлза Диккенса, брали домой на воспитание сироток из работных домов, другие организовывали бесплатные обеды для нищих, где сами, подвязавшись фартуками, разливали суп и раскладывали хлеб. Грязных, бездомных людей сначала заставляли мыть руки, но потом отказались от этого, потому что на них был такой слой грязи, что воды хватало только на нескольких бедолаг.

Если же человек еще не пал так низко и не желал продавать свою свободу за миску размазни и кусок хлеба в работном доме, грубую одежду и крышу над головой, для таких правительство устраивало Casual Ward– приют и пищу на три дня за тяжелую работу. Там бездомные люди, отстояв около входа среди огромного числа желавших целые сутки на холоде и дожде, наконец, когда подходила очередь, оказывались внутри, в палате. Если они попадали в приют в понедельник, то до утра среды им были гарантированы чистая постель на набитых соломой матрасах, ужин и завтрак. Работа была тяжелой. Такую же исполняли преступники в тюрьмах. Разбивание камней, щипание пакли, но здесь за нее получали деньги. Те, кто трудились хорошо и тем самым демонстрировали свое желание всеми силами встать на ноги, могли быть рекомендованы для устройства на постоянную работу. Однако для некоторых это становилось невыполнимой задачей, поскольку ежедневные нормы были слишком велики. Полтонны камня в день тяжело разбить даже для сытого, здорового человека, а не то что для изголодавшихся, часто больных людей. Мало кому удавалось выполнить ежедневную норму по щипанию пакли, поскольку она была даже больше, чем у заключенных в тюрьмах. Если бедняги оказывались не в состоянии представить свое дневное задание, их тащили в магистрат и могли посадить в тюрьму, хотя для многих это в своем роде тоже был выход из положения.

Некоторых либералов возмущало такое положение вещей. Они говорили о том, что даже в русской Сибири такой объем работы считался бы чудовищным, не то что в Англии! Однако обсуждение оставалось кулуарным и ситуация менялась очень медленно. Женщины спали в отдельных палатах и либо щипали паклю (половину мужской нормы), либо работали в прачечных, где стирали несметное количество грубой солдатской или тюремной одежды и до крови истирали свои руки. Единственной поблажкой было то, что там они могли постирать и собственную одежду. Инспектор, следивший за порядком, мог зайти в женскую спальню в любое время дня и ночи. Иногда это приводило к тому, что женщины вынуждены были уступать его домогательствам, надеясь в будущем получить здесь место вне очереди.

На подобный труд соглашались люди, которые не имели возможности найти ничего другого, но при постоянно растущем населении города очень многие оказывались вообще без какой-либо работы. Тогда сначала они теряли комнату или угол, не имея возможности оплачивать проживание, а затем распродавали или просто обменивали на еду те жалкие пожитки, которые у них оставались. Правительству полагалось помогать таким обездоленным людям, но, как всегда, те, кто особенно нуждался, не получали ничего. До тех пор, пока у человека оставалась хотя бы единственная личная вещь, кроме того, что на нем было надето, он не имел права ни на что рассчитывать, даже на место в вышеописанном заведении.

Самую низшую ступень на социальной лестнице человек занимал, устраиваясь в работный дом – жуткое место, где к людям относились как к работавшим скотам и где из них выжимались последние остатки сил и здоровья. Сюда шли отчаявшиеся, обездоленные, обнищавшие люди, зная, что выход из этого жуткого государственного учреждения только один – на кладбище. Матерей здесь разлучали с детьми, которых они могли видеть только один час по субботам, если те выживали при ужасном питании и изнурительной работе. Чарлз Диккенс в своем произведении «Оливер Твист» описывал это «чудесное» местечко, откуда маленький сирота Оливер, привыкший к людской подлости и жестокости, стремился бежать как можно скорее. Чарлз Диккенс оставил свои личные воспоминания о работном доме.

«В одно из воскресений я посетил собрание, которое происходило в часовне в большом рабочем доме. Кроме чиновников, которые должны были, но не присутствовали на службе, там были только бедняки и те, кто за ними приглядывал. Лица бедняков… были покорны и равнодушны. Всех их роднило совершенное отсутствие какого-либо цвета. Старые люди были собраны во всем своем немощном разнообразии: бормочущие, глухие, глупые, хромые, моргающие на непривычный для них солнечный свет; с бельмами на глазах, с трясущимися, иссохшими руками, бессильно опущенными на Библию… Там были странно выглядевшие старые женщины, в капорах и без них, похожие на скелеты, постоянно вытиравшие глаза грязными тряпками, в которые превратились их носовые платки, там же были уродливые старые вороны мужского и женского пола с жутким видом довольства, от которого передергивало; были там и слабые и беззубые, и тяжело дышавшие, и, возможно, уже не дышавшие совсем.

Когда служба была закончена, я прошел по всему работному дому с джентльменом, вид которого говорил, что его трогало все, что здесь происходило. В его обязанности входило совершать обход по воскресеньям через клетушки, населенные бедняками, число которых постоянно менялось от полутора тысяч до двух. Осмотр начинался от новорожденных детей и заканчивался стариками, умиравшими на казенных кроватях. И везде, где бы ни проходили, мы наталкивались на тупое, угрюмое, почти летаргическое безразличие людей, которые не верили, что в их жизни уже что-то может измениться к лучшему, и ни о чем не просили.

– Все ли в порядке здесь? – спрашивал джентльмен, проходя из закутка с сидевшими и лежавшими, оборванными людьми. Ответа не следовало.

– Достаточно ли вам еды?

Опять безразличное молчание…

Вдруг к нам подошел высокий пожилой человек с осанкой, показывавшей, что он получил хорошее воспитание. Он заговорил с отличной правильностью.

– У меня нет жалоб, сэр. Умереть от голоду нельзя. Нам бы немного хлеба, сэр. Нам его дают так мало!

– Вы же получаете шесть унций в день, – вмешалась сестра, служившая там, – разве этого недостаточно? И потом вам ночью дают чай.

– Да.

– Значит, хлеб, что вам дают утром, вы можете оставить себе на вечер, – заметил джентльмен.

– Да, сэр. Если, конечно, удастся что-то оставить.

– Вы что же, хотите больше?

– Да, сэр, – ответил старик с озабоченным лицом.

Как только мы уже хотели уйти, с кровати, как из могилы, приподнялся другой старик.

– Прошу прощения, сэр, могу ли я взять на себя смелость кое-что сказать?

– Да, что вы хотите?

– Мне уже лучше, сэр, но что я хочу – это немного свежего воздуха, сэр. Это всегда очень хорошо для меня. Нам разрешают выходить так редко, и если один джентльмен в следующую пятницу разрешит мне выйти погулять, но даже тогда это будет всего лишь на один час! А ведь он может не разрешить и этого!»

Система работных домов позволила чиновникам отчитаться перед королевой о своей помощи неимущим, о предоставлении им крыши над головой и пищи, и к тому же сэкономить средства на практически бесплатном рабочем труде и решить проблему с детскими домами. Так было написано в отчете. На практике все было ужасно! Грубые, безжалостные надсмотрщики, палками напоминавшие о необходимости работать на минуту остановившимся передохнуть людям, администрация, объедавшая голодных и продававшая продукты на сторону, детский разврат, унижения, холод и грязь. Сердца, огрубевшие от горя и нужды, не реагировали на чужие несчастья, люди ломались, превращаясь от безысходности в тупые, безразличные механизмы, реагировавшие только на лишнюю порцию отвратительной похлебки.

Можно только представить себе, какова же была жизнь у них вне работного дома, если они предпочли ей жуткие кошмары последнего. Вся система была построена так, что хотя все обитатели подобных заведений работали практически бесплатно, они считались в постоянном долгу за заботу о себе. Расплатиться с долгом за кров и пищу они не могли и оставались пленниками работного дома до конца жизни.

Богатые люди и аристократы предпочитали не сталкиваться с реальной жизнью, а проливать сентиментальные слезы над произведениями Диккенса. Если же они действительно хотели помочь и пытались войти в положение низшего класса, то свое же сословие осуждало их.

«Безработные мужчины собирались около железнодорожных станций и поджидали экипажи, ехавшие с сошедшими с паровозов пассажирами домой. Они надеялись, что, пробежав несколько миль, заработают шесть пенсов или шиллинг, помогая переносить багаж в дом. Довольно часто они проделывали этот путь напрасно и, понуря голову, возвращались опять на станцию, чтобы вновь бежать за следующим экипажем.

Тетя Этти никогда не позволяла им войти в дом. И вообще она предпочитала заранее нанимать человека, который помогал вознице перетаскивать всю поклажу. Мой отец при этом высовывал голову из окна кеба и говорил бегунам, что они не понадобятся, но они продолжали бежать за нами… Однажды один из них зарыдал, и отец мой, стыдясь, дал ему шиллинг, но так, чтобы этого никто не видел. Его бы осудили, ведь он помог тому, кто умолял дать, а не тому, кто действительно нуждался!»

 
Создание полиции
 

С ростом городов стала расти и преступность. Ранее все соседи на улице знали друг друга, а все жители городов узнавали друг друга в лицо. Дома в это время не запирались даже по ночам. В ходе индустриализации население менялось так быстро, что не только на улице люди не знали друг друга, им даже были неизвестны имена их соседей. Наличие в домах крепких засовов стало жизненной необходимостью, а создание полиции, следившей за порядком в городе, – неизбежностью.

Строительство фабрик и заводов сделало некоторых людей очень богатыми и миллионы – очень бедными, отобрав у них возможность кормиться своим семейным трудом. Если крестьяне, в случае потери работы на ферме, могли как-то выжить с помощью леса, диких фруктов, орехов и грибов и протопить дом с помощью веток и корневищ, то городским жителям в случае потери работы приходилось туго. Найти заработок было чрезвычайно трудно из-за того, что на каждое рабочее место приходилось по десять, двадцать и более желающих. Увольнялись за малейшую провинность, а порой и вовсе без вины, просто потому, что предпочтение отдавалось молодым, здоровым и холостым. Не су- ществоЬало никакой социальной помощи больным и старым людям, потерявшим свое здоровье на производстве. Выброшенные из домов, за которые они больше не могли платить, люди умирали от голода или замерзали на улицах.

В это время помощь бездомным оказывали благотворительные организации и протестантская церковь, которые понимали, что люди бедны не от лени, как считалось, а от обстоятельств жизни. Правительство помогало очень мало, зато много наказывало. Создавая работные дома, оно боялось, что бесплатная помощь стимулирует бездельников, желавших сесть государству на шею. Уход там был хуже тюремного, и население как огня боялось этих государственных организаций и было готово на все, даже на преступление, лишь бы не попасть туда. Безвыходность ситуации и растущие долги приводили к тому, что женщины шли на панель, а мужчины становились преступниками. Однако, несмотря на тяжелую жизнь, не все спешили пополнить криминальную среду, когда ситуация становилась безвыходной. Преступники карались очень сурово. При этом убийство человека на дуэли считалось приемлемым с общественной точки зрения и не наказывалось до 1840 года. После экзекуции тела преступников вывешивались на цепях на перекрестках в назидание остальным, еще не пойманным, или оставляли на виселице, чтобы было видно издалека. До организации полицейских войск такие меры считались необходимыми, поскольку в одном только Лондоне с 1805 до 1848 года преступность выросла в восемь раз, а весь порядок в городе поддерживался только за счет стражей, которых называли «чарли», поскольку именно при короле Карле II была организована служба. «Чарли», вооруженные тесаками и дубинами, освещая себе дорогу масляными фонарями, патрулировали на улицах. Они ходили взад и вперед и каждый час извещали жителей о времени и погоде: «Полночь! Идет дождь! Все спокойно!» Если нужна была подмога, они гремели колотушкой, рассчитывая управиться с нарушителями с помощью тех людей, которые прибегали на их зов. После обхода «чарли» возвращались в крошечные, узкие будки, стоявшие на перекрестках, чтобы укрыться в них от непогоды.

Первые попытки организовать полицейские войска предпринимались еще в XVIII веке. Тогда было выбрано семь респектабельных домовладельцев, которым платили за совместную работу по предотвращению преступлений. Они организовали группы людей, которые довольно успешно ликвидировали крупные банды воров, действовавших в районе. К концу XVIII века они назывались «бегунами Боу-стрит», поскольку скорость им была нужна, чтобы угнаться за ворами. Еще неоднократно жители пытались своими силами собираться в группы, чтобы противостоять преступным элементам, однако дисциплины не было, а отсутствие униформы не позволяло установить, на чьей стороне в конфликтах они выступали. Укомплектованная и выделявшаяся из масс своей красивой строгой формой полиция появилась впервые в Лондоне на Боу-стрит в 1805 году. Отряд из 52 всадников, заметных издалека, вооруженный дубинами, наручниками и пистолетами, патрулировал улицы. Интересно, что даже после утверждения полиции как государственного органа «бегуны Боу- стрит» продолжали оставаться самостоятельной организацией до ее закрытия в 1839 году. Через три года после этого их бывший инспектор основал детективное агентство.

К 1800 году действие государственных охранительных органов (до создания полиции) было развернуто на Темзе с целью контроля контрабанды. Корабли, нагруженные экспортным или импортным товаром, были очень притягательны для разного вида воров, которые неустанно совершенствовались в способах освобождения торговцев от их грузов. Залезая ночью на корабли, частенько они просто выбрасывали товар за борт. Затем его выуживали из воды и делились с подельниками, бизнес которых состоял в том, чтобы вытаскивать после отлива из воды все, что стоило хоть ка- ких-либо денег. Чтобы перегрузить бочки с бренди на берег, хозяева обычно нанимали грузчиков, перекидывавших их в маленькие лодки, чтобы затем доставить на место. «Случайно» сброшенные одна-две бочки с каждого судна, чтобы быть подобранными позже, были обычным делом. Речная полиция, организованная в 1798 году, и создавалась для пресечения подобных махинаций. Это первая в мире организация, в функции которой входили обнаружение и предотвращение преступлений до того, как они были совершены. Было образовано тридцать пять групп, каждая – из десяти докеров, во главе которых стояли констебли. Докеры были вооружены фонарями, дубинами и трещотками, а также саблями и пистолетами для защиты. Их униформа выделялась прежде всего отсутствием карманов, чтобы не было искушения, воспользовавшись ситуацией, самим что-нибудь прихватить. В течение первого года работы речная полиция сумела обезвредить более двух тысяч преступников, из которых двоих повесили и двести сослали в тюрьмы. Речная полиция действует и по сей день, хотя с уменьшением потока грузов, идущих через Лондон по Темзе, их обязанности теперь связаны более с безопасностью на реке, чем с арестом контрабандистов.

Секретарь офиса внутренних дел Роберт Пиил решил расширить существовавшие полицейские войска актом 1829 года и к четыремстам полицейским добавить тысячу только что взятых на службу. Он хотел, чтобы они действовали на суше так же успешно, как речная полиция на воде. Вновь образованные войска называли в честь него «пилерские» или «боби». Каждому служаке были выданы униформа и недельная плата, шесть шиллингов, которые он получал в основном офисе в Скотленд-Ярде. Следующий город, в котором в 1839 году появилась своя полиция, был Бирмингем. Успешная работа новой контролирующей преступность системы привела к тому, что в 1862 году в парламенте было принято решение о создании собственной полиции в каждом городе Англии.

Первая униформа для констеблей была довольно забавной. Поскольку они считались слугами народа, ведь именно народ платил им жалованье, то должны были носить одежду подобную той, в какой ходят слуги. Отсюда решение одеть их во фраки. Но в их обязанности входило и контролировать ситуацию, приказывая жителям, что делать, поэтому на головы им водрузили цилиндры – символы власти. Работать в высоких головных уборах было крайне неудобно. В начале 1850-х годов цилиндры заменили более практичными шлемами. Они не только защищали голову от удара, но, как и цилиндр, добавляли высоту и заметность полицейским, которых теперь легко можно было узнать в толпе. Униформа не была теплой, промокала от дождя, и для службы требовалось хорошее здоровье. Главной задачей полицейских всегда являлось предотвращение преступлений, и поэтому сам их вид порой заставлял преступника бросить свою жертву и скрыться. Страж порядка подпоясывался тяжелым кожаным ремнем, с которого свешивались наручники, дубинка и сабля. Пустить последнюю в ход он мог только после прямого приказа высшего командования против выстроившихся в линию бунтовщиков. Сабля висела скорее для устрашения. Известна история, приключившаяся с одним полицейским, который при подавлении кулачных боев в Бирмингеме сам был атакован одним из разгоряченных бойцов. Недолго думая он выхватил саблю и отсек ухо напавшему на него. После приведенного случая этот вид оружия был изъят у патрулировавших улицы полицейских. Они ежедневно рисковали жизнью, не имея даже достойного оружия.

Передвигаться во время патрулирования, по уставу, полицейские должны были по краю тротуара, ближе к проезжей части. Это считалось необходимым не только для того, чтобы быть более заметными, но и чтобы уберечь себя на узких английских улицах от резко открывавшихся дверей или от помоев, выливаемых горничными из окон. Работа констебля состояла в том, чтобы вышагивать по улицам со скоростью две мили в час и на определенных точках, встречая сержанта, докладывать ему о всех своих наблюдениях. Глаз у патрульного должен быть острым, все замечать вокруг: волнения, крупные беспорядки, продажу с рук краденого, драки, взломы, погнутые фонари и даже грязь на мостовых. Если он не заметил что-то или забыл доложить, то ему грозил штраф. Иногда в обязанности полицейских входило также зажигать лампы на улицах, оповещать голосом жителей, который час, предупреждать о пожарах или просто помогать тем, кто просил об этом.

Вскоре после поступления на службу констебль, патрулировавший один и тот же участок, становился знакомым лицом для жителей. Правила были строги, и если патрулировавшего полицейского замечали стоявшим без дела, сплетничавшим с горожанами, болтавшим с проститутками или пившим свою пинту пива в пабе в рабочее время, то к провинившемуся применялись строгие меры наказания. Дневной патрульный находился на службе в течение 14 часов, без перерыва с семи утра до девяти вечера. Покинуть пост он мог только после того, как ночной патрульный приходил его сменить. Констебли носили с собой еду из дома, запивая ее водой из питьевых фонтанов. Поскольку униформа была без карманов, то принесенное старались побыстрее съесть, чтобы освободить руки. С собой не разрешалось иметь даже блокнота. Всю информацию патрульный должен был держать в голове. В случае, если он чувствовал, что не может сам справиться с ситуацией, полицейский начинал вращать трещотку, издававшую резкий неприятный звук, и на него сбегались ближайшие констебли. В 1880 году трещотку заменил свисток, троекратный звук которого означал: «…нужна срочная помощь!» Свистки вскоре вошли в обиход всех полицейских участков, и их трели наводили ужас на криминальный мир.

С изобретением фотографии идентификация преступников значительно облегчилась. Галерея жуликов – как называлась картотека лиц, которые были осуждены ранее и разыскивались вновь, стала широко применяться в полиции. Однако засветившемуся в одном месте преступнику достаточно было отъехать всего на несколько миль и сменить имя, чтобы он мог быть уверен, что местные власти его не поймают.

Шерлок Холмс – герой, созданный гением Артура Конан Дойла, настолько прочно вошел в жизнь с момента публикации первой книги, что многие читатели верили в его реальное существование. В Лондоне на Бейкер-стрит предприимчивыми любителями истории даже создан музей знаменитого детектива, где он якобы жил вместе с доктором Ватсоном у милой миссис Хатсон. Первое расследование Шерлока Холмса «Красный кабинет», опубликованное в 1887 году, поразило читателей описанием метода логической дедукции, сплава науки и необыкновенной наблюдательности, с помощью которой герой объяснял совершенно невероятные вещи. Некоторые из его фраз современны и сегодня: «Если исключить возможное, то все что останется, даже маловероятное, должно быть правдой!» «Самая главная ошибка – это придумывать версии. Не осознавая, человек начинает переворачивать факты, чтобы они подходили к его теории, вместо того, чтобы теория соответствовала фактам!»

Научный метод Шерлока Холмса отражал развитие системы судебной науки. В 1856 году сэр Уильям Хер- чел в Индии – тогдашней колонии Британии, начал использовать на документах вместо росписи людей, не умевших ни читать, ни писать, отпечатки пальцев. В 1880 году шотландский доктор 1Ънри Фолдс использовал тот же метод, чтобы исключить невинных подозреваемых при задержании домушника в Токио. Он написал статью в научный журнал «Природа», где объяснил свою идею. С этого момента отпечатки пальцев стали привычной уликой при работе с преступниками. Химия тоже значительно прогрессировала. К началу 1860-х годов уже можно было узнать, какая кровь принадлежала тому или иному человеку, хотя группы крови были открыты в 1900 году. С того момента даже по мельчайшей капле на одежде преступника становилась понятна его виновность.

Отравление – популярный метод убийства – стало возможным доказать после того, как Джеймс Марш, шотландский химик, открыл метод, устанавливавший наличие в организме мышьяка. Этот яд покупали для того, чтобы травить крыс и мышей, и он был почти в каждом доме. По этой причине он чаще всего использовался для избавления от слуг и членов семьи. Во Франции его даже называли «порошок для наследников», посколько жадные претенденты на состояние именно им ускоряли кончину старых родственников. Жертва испытывала некоторое недомогание при постоянном и грамотном подсыпании его в пищу, но не догадывалась о его причинах. Когда же мышьяк накапливался в организме в чрезмерном количестве, наступала смерть, причину которой трудно было установить. Джеймс Марш заметил, что присутствие яда выдавалось коричневым высыпанием на коже, но его можно было спутать с пигментацией. В метод Марша включалась как раз обработка кусочка кожи химикатами. При наличии там мышьяка он выделялся в газ и при горении над холодной, фарфоровой чашей откладывался черным металлическим порошком, как нагар от свечи на подсвечнике. Этот метод был так эффективен, что правду можно было доказать даже после эксгумации трупа.

Развитие науки во многом помогало поиску преступников, но и в ней были свои перегибы. Под воздействием всевозможных исследований в обществе появилось устойчивое мнение, что преступниками рождаются. Некоторые ученые утверждали, что могут узнать вора или бандита по форме черепа, и, рассматривая структуры голов бедняков, предсказывали их будущность. Однако не все преступники были из низшего класса. Воры, фальшивомонетчики, убийцы часто выходили совсем из другой общественной среды, как мы это видим в произведениях того же Конан Дойла.

В музее полиции в Вест-Мидленде хранятся дела с 1839 года. По ним видно, что справедливость торжествовала не всегда. В 1860 году, например, братья шестнадцати и семнадцати лет были посажены в тюрьму на восемь месяцев за изготовление фальшивых монет, а другого молодого человека посадили на десять лет за кражу кролика. Можно только догадываться, что, видимо, он был замешан во многих преступлениях ранее, и такая малая вина являлась лишь поводом, чтобы он получил по заслугам за прошлые провинности. Телесное наказание было очень распространено. Провинившихся привязывали к лавке и били: подростков – за кражу тридцати шиллингов по шесть ударов хлыстом, взрослых – до ста ударов и более за серьезные провинности. В 1800 году в Англии вешали за воровство в магазине, за кражу хлеба, за поломку оборудования на фабриках. Эта мера наказания назначалась более чем за 200 мелких и крупных преступлений.

И все же за время правления Виктории меры пресечения постепенно стали менее беспощадными и в конечном итоге к повешению приговаривали только за убийство и за измену стране. В 1860 году было окончательно прекращено депортирование преступников. Ранее их приковывали цепями в трюме корабля, чередуя пары в сидячем и лежачем положении, располагая так близко друг к другу, как только было возможно, чтобы разместить как можно больше человек. Их отправляли в колонии, в основном в Австралию. Если подготовленный к отплытию корабль по погодным условиям задерживался в порту на несколько дней, то преступников так и оставляли прикованными к палубе, отчего многие умирали еще до отправления. Смертность в пути была очень большая, ведь оставаться без движения в течение плавания, составлявшего три-четыре недели, страшная мука. Иногда депортируемых меняли местами, давая возможность полежать сидевшим и наоборот, но выгуливать на палубе чаще всего забывали или не решались, зная, какой опасный везут контингент. Сегодняшнее население Австралии в большой своей части – предки выживших преступников, которые, отбыв наказание на каменоломнях, шахтах, галерах, осели в стране и начали новую жизнь.

Самым известным убийцей викторианского времени был Джек Риппер-потрошитель, зарезавший нескольких проституток в районе Уайтчапел в восточном Лондоне в 1888 году. Об этом написано очень много книг, ставились пьесы, даже снимались фильмы. Делались всевозможные предположения, однако так никем и не было с полной достоверностью доказано, кто же был на самом деле этот человек чудовищной, по тем временам, жестокости.

Полиция была убеждена, что только один преступник был ответственным за убийство Мэри Энн Николе в пятницу 31 августа в 3.40 утра, Энни Чепмэн в субботу 8 сентября ранним утром, Элизабет Страйд в субботу 30 сентября в час ночи, Кейт Эдцоуз приблизительно еще через час в ту же ночь и Мэри Джейн Келли в пятницу 9 ноября около четырех утра. Два первых убийства и четыре последних, с их точки зрения, принадлежали одному и тому же человеку, но в то же время не было доказательств, указывавших точно на определенное лицо.

Из пяти жертв только у Элизабет Страйд в момент ее обнаружения было перерезано горло. Преступник был потревожен. Возница кеба почти застал его за этим занятием. У всех остальных были также вырезаны внутренние органы. Это обстоятельство навело полицию на мысль, что преступник был знаком с анатомией.

27 сентября 1888 года Центральное Агентство Новостей получило странное письмо от неизвестного:

«Дорогой Босс!

Я обрушусь на шлюх и не перестану драть их, пока не скрючусь!»

Подписано: «Совершенно Ваш, Джек Риппер».

Удивительно то, что в письме он использовал слово драть, рвать ( ripping), как бы уже этим подчеркивая, что это было его предназначение, ведь он назвал себя как Jack Ripper.

1 октября от него была получена открытка, в которой он хвалился двумя, совершенными им 30 сентября убийствами.

Было увеличено число констеблей, патрулировавших в этом районе, и даже использовались собаки, с помощью которых полиция намеревалась напасть на след. Пока ищейки находились в Лондоне – убийств не совершалось. Но вскоре полицейское начальство решило, что слишком дорого кормить псов, и сняло их с патрулирования. И через несколько дней – новая жертва.

Полицию здорово критиковали за то, как велось это дело. В результате тщательного анализа всех убийств в Скотленд-Ярде остановили свое внимание на четырех подозреваемых: польском еврее Косминском, адвокате и учителе Джоне Друтте, русском воре и жулике – Михаиле Острогове и американском «докторе» Фрэнсисе Тамблети. Джон Друтт покончил с собой в декабре 1888 года. Тамблети, возможно, знал анатомию, поскольку он назывался доктором и оказывал за плату медицинские услуги. Он был арестован в ноябре за неприличное поведение сексуального характера, затем был освобожден под залог и покинул страну. Острогов также был арестован и провел некоторое время в изоляции. Однако полиция так и не смогла никогда собрать строгих доказательств вины этих подозреваемых, и ужасные убийства остались нераскрытыми. Население было чрезвычайно напугано событиями. Королева Виктория написала секретарю Офиса внутренних дел и выразила свое беспокойство. Везде только и говорили о случившемся, и газеты печатали все новые и новые подробности, которые первоначально были завуалированы соответственно морали эпохи. Многие читатели с трудом верили в жуткие детали совершенных преступлений и подозревали, что репортеры специально придумывают их, чтобы повысить продажу газет.

Другая убийственная история была связана с именем Мари Энн Коттон, которая потеряла четверых своих мужей и двенадцать детей. Первоначально все это выглядело как непрекращавшаяся трагедия. Она впервые вышла замуж в 1844 году, когда ей было 22 года. От мужа Уильяма у нее было пятеро детей, которые умерли от «гастрической температуры» еще в младенчестве. Затем Уильям тоже умер по той же причине. Мари устроилась работать младшей медсестрой, и у нее был доступ к мышьяку. Вскоре она опять вышла замуж, и через пятнадцать месяцев умер второй муж Так же как и первый, он застраховал свою жизнь. Следующим мужем был Джон Робинсон, у которого было тоже пятеро детей. Трое из них умерли в тот же год от той же «гастрической температуры». Самому мужу повезло, так как Мари от него сбежала, прихватив его ценности. Вскоре она поехала навестить старую мать, которая вслед за тем покинула этот свет все по той же причине. После этого Мари вышла за богатого вдовца и отравила его и их общего ребенка. Наконец местный доктор стал подозревать ее в совершении преступлений. Когда после смерти сына ее нового мужа взяли анализ Марша, то обнаружили, что для отравления было использовано количество мышьяка, достаточное для убийства пятерых человек. Мари Энн Коттон убила в общей сложности 21 человека и была повешена 24 марта 1873 года. Драматические изменения в этом виде казни стали происходить в 1875 году. Сапожник Марвууд из Хорнкасла придумал, что обычная система, при которой повешенный остается жив в течение 10 минут после казни, бесчеловечна. Даже если родственники, желая сократить время агонии, тянули его за ноги, бедняга все равно продолжал еще жить некоторое время в страшных мучениях. Марвууд предложил более «человечный» метод, когда у заключенного переламывался шейный позвонок и наступала мгновенная смерть. Разница была в том, что узел веревки помещался не сзади приговоренного, а под углом к челюсти под левым ухом. Марвууд очень гордился своим нововведением и хвалился: «Они их вешают, а я казню!» Сам он вскоре стал местной достопримечательностью. Люди издалека приходили посмотреть на изобретателя, и он, показывая на шнурках изготовленных им ботинок, как нужно завязывать петлю, продавал обувь за двойную цену.

 

Строительство канализации
 

В Лондоне в 1890 году насчитывалось 116 600 лошадей, которые оставляли после себя на улицах города сотни тонн навоза в день, большая часть которого стекала в реку. Помойные ямы имелись в каждом дворе. Во время дождя они переполнялись и вся грязь текла на улице по открытым углублениям для нечистот, через которые были перекинуты мостки. Собираясь в низких местах в один большой поток, лавина со всевозможным мусором заканчивала свой путь в реке.

Майкл Фарадей однажды решил проехаться по Темзе на пароходе и был поражен, насколько грязна была вода. Вот что он написал в газете «Таймс» 7 июля 1855 года:

«Я разорвал несколько белых карточек на кусочки, намочил, чтобы они легко тонули, и в каждом месте, где пароход причаливал, опускал их в воду. Вода была так мутна, что при погружении их на толщину пальца при ярком, солнечном дне они были совершенно неразличимы. Запах от реки был такой, что казалось, мы плывем по открытой канализации». В некотором роде слова Фа- радея стали пророческими, поскольку жарким летом, через три года после их публикации в «Таймс», канализация протекла в реку и с приливом направилась сначала вверх по реке к центру города, а затем с отливом потекла в сторону Гринвича. Освободившийся после отлива берег был весь покрыт разлагавшимися фекалиями, и запах становился все нестерпимей. Дышать в городе стало совершенно нечем из-за постоянно висящего смога от домов, топившихся углем. Люди падали на улицах замертво, а больницы, переполненные пациентами, не могли спасти ослабленных изнурительной работой и плохим питанием людей, так как сами находились в зоне жуткого смрада. Наконец невыносимая вонь из Темзы достигла такого предела, что в новом, только что построенном здании парламента, стоящем на реке, которым правительство так гордилось, все шторы были пропитаны хлором и дезинфектами в тщетной попытке защитить комнаты от запаха. Изобретатель вентиляции Герней, чьи идеи живы и поныне, написал спикеру парламента, что в таких условиях он снимает с себя всю ответственность за только что внедренную систему. Этот кризис вошел в историю под названием «Great Stink of London» («Великий смрад Лондона»). Спасаясь от запаха и поднося то и дело к носу платки с розовой водой, члены парламента решили срочно выделить деньги на строительство новой канализации и водопровода. Ими тогда же был принят закон, обязывавший определенные организации осуществить проект в кратчайшие сроки. В истории Англии это был, пожалуй, единственный случай, когда от решения до принятия закона прошло всего 18 дней.Задача непомерной важности по созданию проекта и осуществлению его на практике была поручена итальянскому архитектору Джозефу Базалгетти. Он решил возвести пять основных перехватывающих систем, три – на севере реки Темзы и две – на юге. Для строительства канализации русло Темзы во многих местах было несколько изменено. Идея заключалась в том, чтобы, сузив течение реки, заставить ее бежать быстрее и прочистить всю грязь и нечистоты, которые скапливались в ней на протяжении многих веков. Каким образом удалось отгородить воду на время строительства стены, определившей ее русло, чтобы она не вымывала с приливами и отливами новую кладку? Как средствами того времени смогли так утрамбовать новую насыпь еще не осевшего грунта, чтобы уровень его до сих пор был равен естественно образованному?

Базалгетти при устройстве укреплений береговой линии применял кирпичную кладку и был новатором в способе соединения кирпичей. Ранее они клались на известковый раствор. Однако он затвердевает очень медленно и не может наноситься на влажную поверхность, поэтому гениальный строитель решил использовать портландский цемент, который был изобретен в 1824 году каменщиком из Йоркшира. Этот вид цемента использовался только для отделочных работ, но Базалгетти был убежден, что он прекрасно подойдет для его строительства, потому что затвердевает даже под водой. Он приказал каменщикам смешивать его с грубым песком, вместо привычного мелкого, и даже использовать гравий для этих целей, то есть применил бетон для строительного раствора, что было к тому же дешевле. Гравий до сих пор виден в соединениях между кирпичами, и укрепляя время от времени берег реки, строители утверждают, что старую кладку разрушить неимоверно сложно. Качество работы было таким, что до сих пор на ней нет ни трещин, ни крошек.

После того как стена была сложена и граница нового берега стала соответствовать задумке Базалгетти, выкачали воду и образовавшееся пространство заполнили колоссальным количеством земли, расширив тем самым набережную на большом отрезке реки. Но даже все эти с неимоверным трудом преодоленные препятствия ничто по сравнению со строительством самих туннелей, которые не только пролегали гораздо глубже дна реки, но и шли вдоль нее на протяжении 82 миль. Пропускная способность туннеля составляла сто миллионов галлонов в день. Можно только восхищаться мужеством и стойкостью людей, работавших при постоянной угрозе упасть с лестниц при укладке кирпичных стен канализационного туннеля, быть либо засыпанными землей, либо затопленными рекой, либо задавленными лошадьми в темном, бескрайнем коридоре.

Постоянный риск для жизни присутствовал каждую секунду! Большинство строительных работ проводилось под землей совершенно незаметно для населения, однако когда Базалгетти строил что-то наверху, то это было достойно внимания. Гросснесс – станция с элегантными чугунными лестницами и четырьмя огромными паровыми двигателями. Очень интересная с архитектурной и инженерной точки зрения и станция Абби Миле с восемью паровыми двигателями, поднимавшими содержимое канализации уже на высоту 42 футов. Великолепные архитектурные сооружения – превосходные монументы фекалиям! Обе эти станции были недавно реставрированы и открыты для желающих полюбоваться красотой производственного дизайна XIX века. Закончена была прокладка канализации к 1870 году.Тримиллиона фунтов пошло на ее строительство. Автор книги «Что викторианцы сделали для нас!» Адам Харт-Дэвис лично спускался в зловонную темноту, туда, где Базалгетти начинал строительство в январе 1859 года. И вот через 140 лет современный исследователь был восхищен великолепным строем кирпичной кладки стен, крепостью труб, которые, несмотря на непрекращающийся поток ядовитых, разлагающихся веществ, стоят крепко, прочно, насмерть! Воистину в викторианское время все делали на века! Базалгетти не только подарил городу чистый воздух, но и утвердил использование портландского цемента и бетона, применяемых повсеместно при современном строительстве.

(продолжение следует)

Свернуть