21 ноября 2018  10:56 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза


 

Виктория Хислоп


Остров


(Окончание, начало в 38 номере)

 

 

Анна обещала поговорить с девушкой, и на какое-то время основания для недовольства исчезли.

Тем временем жизнь на Спиналонге шла своим чередом. Доктор Лапакис бывал на острове каждый день, а Кирицис получил от больницы в Ираклионе разрешение увеличить количество своих приездов с одного раза в неделю до трех. Однажды осенним вечером, когда он возвращался из Спиналонги в Плаку, его как громом поразило одно зрелище. Уже смеркалось, солнце опустилось за горы, унеся с собой свет и погрузив все побережье в почти кромешную тьму. Оглянувшись, Кирицис увидел, что Спиналонгу по-прежнему омывает золотое сияние последних лучей солнца. Кирицис решил, что так и должно быть.

Именно Плаке были присущи многие из тех качеств, которые обычно приписываешь острову, – замкнутость, сдержанность и отгороженность от внешнего мира, в то время как на Спиналонге жизнь била ключом. В газете «Звезда Спиналонги», которую по-прежнему выпускал Яннис Соломонидис, печатались обзоры мировых новостей наряду с пространными аналитическими статьями. А еще на страницах газеты появлялись рецензии на фильмы, которые должны были выйти в прокат в ближайшие месяцы, и отрывки из романов Никоса Казанзакиса. Неделя за неделей в газете печатались главы его провидческого романа «Свобода и смерть», и колонисты жадно впитывали каждое слово, с нетерпением ожидая продолжения, которое затем долго обсуждалось в кофейне. Когда в июне того же года критского писателя наградили Международной премией мира, газета даже перепечатала его благодарственную речь. «Если мы не хотим позволить миру погрузиться в хаос, мы должны выпустить на волю любовь, заключенную в людских сердцах», – сказал Казанзакис. Эти слова сразу нашли отклик у читателей Спиналонги, наслышанных о военных ужасах и страданиях, от которых их спасла только жизнь на острове. Многие из них были рады возможности поразмыслить и, бывало, часами сидели, обсуждая последние высказывания этого титана литературной и политической мысли Греции или других современных питателей и мыслителей. Из Афин ежемесячно присылали новые книги, что позволяло расширить и без того внушительную общественную библиотеку острова. Видимо, оттого, что многие островитяне мечтали уехать со Спиналонги, они так любили читать о местах, расположенных далеко от их постылого острова.

У кафе и таверны, по вечерам ломящихся от посетителей, даже появился конкурент в виде еще одной маленькой таверны. По-видимому, все участки в дальней части острова, отведенные под огороды, давали хороший урожай, и на ярмарке, которая проходила дважды в неделю, торговля шла полным ходом. Остров никогда еще не был на таком подъеме – и даже в то время, когда турки начали строить здесь свои дома, жизнь не была так хороша.

Тем не менее время от времени Мария позволяла себе выплеснуть раздражение в беседе с Фотини.

– Теперь я знаю, что есть надежда на исцеление, и наше заточение переносится все тяжелее, – говорила она, сжимая руки. – Можно ли нам мечтать о новой жизни, или мы должны просто радоваться тому, что имеем?

– Всегда хорошо довольствоваться тем, что имеешь, – отвечала Фотини.

Мария знала, что ее подруга права. Когда человеку нечего терять, он жаждет перемен, ей же не давала покоя мысль о последствиях выздоровления.

– Что же тогда будет? – спрашивала она.

– Ты снова будешь жить вместе с нами, в Плаке, разве нет? Так же, как раньше.

«Ну как Фотини может быть такой непонятливой?».

Мария долго разглядывала свои руки, а затем искоса взглянула на подругу, которая все время, пока они разговаривали, обвязывала крючком кромку детского пальтишка. Фотини снова носила под сердцем дитя.

– Но если меня не будет на Спиналонге, я никогда больше не увижу доктора Кирициса, – сказала она.

– Конечно, увидишь! Если ты больше не будешь здесь жить, он уже не будет твоим доктором, и все может пойти по-другому.

– Я знаю, что ты права, но все это пугает меня, – ответила Мария.

Она указала на лежащую на столе газету, которая была открыта на очередной главе из книги Казанзакиса.

– Взгляни, – сказала она. – «Свобода и смерть». Вот точные слова для моего положения. Я, быть может, стану свободной, но когда это случится, свобода будет для меня ничем не лучше смерти, ведь я не смогу больше видеть доктора Кирициса.

– Он до сих пор так ничего тебе и не сказал?

– Ничего, – кивнула Мария.

– Но он видится с тобой каждую неделю. Разве этого недостаточно?

– А ты как думаешь?! – резковато ответила Мария. – Хотя я, кажется, понимаю, почему он не решается признаться. Это было бы неправильно.

Но когда Мария виделась с Кирицисом, то ничем не выдавала своей тревоги. Более того, она тратила время, проведенное с ним, на то, чтобы расспросить доктора, как лучше помочь пациентам, за которыми она ухаживала в «коробке». Эти люди отчаянно нуждались в облегчении болей, которые постоянно их мучили. Некоторые болезни зашли слишком далеко, но другие можно было облегчить с помощью правильно назначенных физиотерапевтических процедур. Мария хотела убедиться, что дает им правильные советы относительно физических упражнений, ведь некоторые из этих пациентов слишком редко попадали на прием к доктору. С еще большим рвением, чем прежде, девушка занялась работой. Ей некогда было размышлять на тему возможного – всего лишь возможного! – расставания со Спиналонгой. Шанс вернуться домой вызывал смешанные чувства не только у нее, но и у многих других колонистов. Спиналонга была для них надежным убежищем от мирских волнений, и в их мыслях о возможном возвращении домой сквозила легкая горечь. Даже когда лепра уйдет из их тела, многие будут носить на себе следы болезни: рубцы, необычные пятна на коже, иссохшие руки, изуродованные ноги… На восстановление здоровья не хватит и целой жизни!

Мария не знала, что врачи вновь и вновь берут анализы у пациентов, которым первыми стали колоть дапсон чуть более года назад. И организм пяти человек из этой группы, похоже, полностью освободился от болезни. Одним из этой пятерки был Димитрий Лимониас, другим – Теодорос Макридакис. Все те годы, пока Пападимитриу раз за разом опережал его на президентских выборах, Макридакис оставался в политической оппозиции к афинянам, которые без особых усилий превратились в правящий класс острова. Располневший и поседевший, он все еще участвовал в ежегодных выборах, но с каждым годом количество сторонников Пападимитриу росло – соответственно, уменьшалось число голосующих за Макридакиса. Не то чтобы его это сильно задевало: с тех пор, как он много лет назад приехал на остров, условия жизни здесь стремительно улучшались, и главный оппозиционер знал не хуже остальных, что это произошло главным образом благодаря его друзьям-афинянам. С годами его отношение к ним стало более терпимым, и, можно сказать, он оставался в оппозиции лишь для того, чтобы иметь возможность от души поспорить с афинянами в кофейне.

Под конец длинного, трудного дня Кирицис и Лапакис сели просмотреть результаты очередных анализов. Кое-что в этих результатах становилось все очевиднее.

– Ты знаешь, что скоро у нас уже не будет оснований держать этих людей на острове? – спросил Кирицис, радостно улыбаясь.

– Знаю, – ответил Лапакис. – Но сначала нужно получить разрешение властей, а они, вероятно, не захотят дать его так скоро.

– Я потребую отпустить пациентов с острова – при условии, что они будут продолжать курс лечения еще несколько месяцев, а потом в течение года приходить на осмотры.

– Согласен. Как только мы получим распоряжение властей, сразу же сообщим об этом пациентам. Но не раньше.

Письмо с ответом пришло лишь через несколько месяцев. Там говорилось, что пациентов разрешается отпустить с острова лишь после того, как анализ на наличие бациллы Хансена в организме в течение года будет давать отрицательный результат. Кирициса порядком раздражала эта необоснованная задержка, но даже она не меняла главного: победа в битве с лепрой становилась все ближе. Анализы, которые они брали в течение следующих нескольких месяцев, по-прежнему говорили об отсутствии бациллы в организме пациентов, а значит, первая дюжина сможет покинуть остров еще до Рождества.

– Может быть, нам пора рассказать им? – спросил Лапакис как-то утром. – Меня постоянно спрашивают, когда уже можно будет поехать домой, и становится все труднее выдумывать отговорки.

– Да, думаю, пора. Уверен, ни в одном из наших случаев рецидивы невозможны.

Первые излечившиеся пациенты встретили сообщение о том, что они абсолютно здоровы, слезами радости. И хотя они пообещали еще хотя бы несколько дней хранить эту новость в тайне, ни Лапакис, ни Кирицис ни секунды не сомневались, что вскоре она будет известна всему острову.

В четыре часа пришел Димитрий и уселся в коридоре, ожидая своей очереди. Пациентка, которая зашла в кабинет до него – эта женщина работала в пекарне, – вышла заплаканная, вытирая покрытые рубцами щеки большим белым платком. «Должно быть, ей сообщили плохие вести», – подумал Димитрий. В две минуты пятого Кирицис просунул голову в дверь и пригласил его в кабинет.

– Садись, Димитрий, – сказал доктор. – У нас есть для тебя новости.

Лапакис наклонился над столом, лицо его сияло.

– Нам разрешили отпустить тебя из колонии, – торжественно объявил он.

Димитрий знал, что от него ждут взрыва радости, но казалось, что онемение, которое в прошлом не раз охватывало его руки, теперь вернулось, чтобы сковать ему язык. Он мало что помнил о своей жизни до Спиналонги. Здесь был его дом, а колонисты были его семьей. Его настоящие родственники давно перестали с ним общаться, и Димитрий понятия не имел, как теперь их отыскать. Левая половина его лица была вся покрыта шишками, что было самым обычным делом на Спиналонге, но вне острова это наверняка будет привлекать к нему всеобщее внимание. Чем он будет заниматься, когда уедет, и кто будет преподавать в школе колонии?

Эти и многие другие вопросы вихрем пронеслись у него в голове, и прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.

– Я бы хотел остаться здесь, – сказал он Кирицису. – Здесь я буду полезен, и мне пока не хочется бросать Спиналонгу и отправляться в неизвестность.

Он оказался не одинок в своем нежелании покинуть остров. Были и другие пациенты, которые боялись, что лепра навсегда оставила на их внешности несмываемые следы, и их надо было убедить, что они смогут безболезненно влиться в общество. Никому не хотелось еще раз становиться «подопытным кроликом».

Несмотря на страх и растерянность, охватившие некоторых колонистов, это было знаменательное событие в истории острова. Более пятидесяти лет больные приезжали на Спиналонгу, чтобы навсегда остаться здесь, теперь же на глазах у всех зарождался пока совсем слабый, но обратный поток. В церкви отслужили благодарственный молебен, а в кафе был устроен пир горой. Теодорас Макридакис и Панос Склавунис, афинянин, который открыл процветающий в последние годы кинотеатр, должны были уехать первыми. Чтобы пожелать им счастливого пути, у входа в туннель собралось несколько десятков островитян. И Макридакис, и Склавунис безуспешно пытались сдержать слезы, пожимая руки мужчинам и женщинам, которые столько лет были их товарищами по несчастью. Никто не знал, что ждет их за узкой полосой пролива. Они уселись в поджидающую их лодку Гиоргиса и отправились навстречу неизвестности.

Они вместе доехали до Ираклиона и там расстались. Макридакис долгое время пытался склеить осколки своей прошлой жизни, а Склавунис сел на паром до Афин, хорошо понимая, что возобновить актерскую карьеру ему уже не удастся – по крайней мере, при теперешней внешности. Оба еще долго держали наготове свои справки, в которых говорилось, что они незаразны: в первые несколько недель новой жизни они не раз попадали в ситуации, когда приходилось предъявлять документ, чтобы доказать, что они «официально» излечились от лепры.

Несколько месяцев спустя Гиоргис привез на Спиналонгу письма от Макридакиса и Склавуниса. В этих письмах описывались огромные трудности, с которыми мужчины столкнулись при попытках снова влиться в общество, и говорилось, что к ним относятся как к изгоям все, кто узнаёт в них бывших обитателей лепрозория. Одним словом, письма наводили тоску, и Пападимитриу, которому они были адресованы, даже не стал никому о них рассказывать. Остальные члены первой группы «подопытных кроликов» доктора Кирициса к этому времени тоже уехали с острова. Все они были критянами, и родные приняли их с распростертыми объятиями. Вскоре почти всем им удалось подыскать себе работу.

Весь следующий год излечение колонистов продолжалось по сложившейся уже схеме. Врачи тщательно фиксировали дату начала лечения, а также записывали, сколько месяцев анализы на бациллу Хансена давали отрицательный результат.

– К концу этого года мы останемся без работы, – с усмешкой заявил Лапакис.

– Никогда не думала, что потеря работы станет целью моей жизни, – ответила Афина Манакис, – но так оно и есть.

Если не считать нескольких десятков пациентов, организм которых так остро отреагировал на начало лечения, что пришлось его прекратить, и еще нескольких, на которых дапсон вообще не подействовал, выздоровление шло полным ходом, и в конце весны возник вопрос об окончательном закрытии колонии. В июле врачи и Никос Пападимитриу уже вовсю обсуждали будущее острова.

Гиоргис, который переправил на Крит первую группу излечившихся обитателей Спиналонги, теперь считал дни до той минуты, как Мария сможет снова сесть в его лодку. Невероятное стало реальностью, но Гиоргис все равно боялся, что может возникнуть какая-то заминка, какое-то непредвиденное обстоятельство, которое снова все испортит.

Он ни с кем не делился ни своим волнением, ни тревогой, и когда в баре в очередной раз звучали грубые шуточки в адрес островитян, то с большим трудом сдерживался, чтобы не повысить голос на односельчан.

– Уж я-то точно не собираюсь встречать их цветами и оркестром, – заявил один из рыбаков.

– Да ладно тебе! – ответил другой. – Прояви к ним хоть капельку сострадания.

Те, кто всегда открыто возмущался соседством с колонией, со стыдом вспоминали тот вечер, когда планы нападения на остров чуть было не воплотились в жизнь.

Как-то в конце дня вечером Пападимитриу и трое врачей обсуждали в кабинете Лапакиса, как следует отметить будущее закрытие колонии.

– Я хочу, чтобы мир знал: мы уезжаем, потому что вылечились, – заявил Пападимитриу. – Если люди будут уезжать по двое, по трое, растворяясь во внешнем мире, это не даст того эффекта. «Интересно, почему они уезжают украдкой?» – спросят люди. Я хочу, чтобы правду знали все.

– Но как вы предлагаете это сделать? – тихо опросил Кирицис.

– Думаю, мы должны уехать все вместе. И я хочу это отпраздновать. Да, я хочу устроить праздник благодарения на большой земле. Неужели я прошу слишком многого?

– Но нам нужно думать и о тех, кто еще не исцелился, – заметила Афина Манакис. – Им-то нечего праздновать.

– Мы надеемся, что пациенты, которым предстоит более длительное лечение, – дипломатично проговорил Кирицис, – также покинут остров.

– Как это? – поинтересовался Пападимитриу.

– В настоящее время я ожидаю от властей разрешения перевести их в больницу в Афинах, – ответил доктор. – Там им будет обеспечен необходимый уход, к тому же как только на Спиналонге останется слишком мало больных, правительство перестанет финансировать колонию.

– В таком случае, – сказал Лапакис, – я хотел бы предложить вот что: пусть больные покинут остров раньше тех, кто выздоровел. Думаю, так им будет легче.

С этим предложением согласились все. Пападимитриу был рад тому, что получит желанную возможность прилюдно продемонстрировать освобождение от болезни, а тех, кто еще не выздоровел, без лишнего шума переведут в афинскую больницу Святой Варвары. Осталось лишь выполнить все необходимые приготовления. Подготовка должна была занять несколько недель, но уже вскоре дата закрытия колонии была объявлена. Это закрытие должно было состояться двадцать пятого августа – в день Святого Тита, покровителя всех критян. Едва ли не единственным, кого терзало то, что дни Спиналонги как лепрозория теперь были сочтены, оставался Кирицис. Он не мог не думать о том, что, возможно, никогда больше не увидит Марию.

 

Глава двадцать вторая


1957

 

Как обычно, жители Плаки начали приготовления к празднествам в честь святого. Однако этот год обещал стать особенным. Они будут отмечать праздник вместе с обитателями Спиналонги, своими соседями, которые столько лет существовали где-то на краю их мира. Для некоторых сельчан это будет долгожданное возвращение домой почти забытых друзей, для других – встреча с собственными глубоко укоренившимися предрассудками и попытка перебороть их. Крестьянам и рыбакам предстояло сесть за стол и разделить угощение с доселе невидимыми соседями.

Гиоргис был одним из очень немногих жителей Плаки, кто был знаком с подлинной жизнью колонии. Многие из них годами пользовались денежными выгодами от близкого соседства с лепрозорием, обеспечивая его всеми необходимыми товарами, и для таких людей перспектива закрытия колонии означала потерю дохода. Другие в открытую признавали, что закрытие колонии на Спиналонге станет для них большим облегчением. Такое количество больных людей совсем близко всегда их беспокоило, и даже зная, что эта болезнь не так уж заразна, они по-прежнему боялись ее как чумы. Эти люди упорно не допускали в свое сознание мысль, что проказу теперь можно вылечить.

Были и такие, кто в этот исторический вечер с нетерпением ожидал прибытия гостей. Для матери Фотини Савины Ангелопулос, все еще бережно хранившей воспоминания о своей подруге Элени, смерть которой она оплакивала долгие годы, мысль о том, что она увидит Марию снова свободной, доставляла огромную радость. Судьба смилостивилась над семьей Петракис, не дав свершиться второй трагедии.

Не считая Гиоргиса, больше всех закрытию колонии радовалась Фотини. Она и лучшая подруга снова будут вместе! Им больше не нужно будет встречаться в полутемном доме Марии на Спиналонге, и они опять смогут до ночи сидеть на площадке у таверны, обсуждая события дня.

Во влажной жаре августовского дня Стефанос, стоя на кухне таверны, готовил в огромных металлических казанах тушеную козлятину, рыбу-меч, плов и пирожные закаропластион, выпекал целые противни медово-сладкой пахлавы и катефи. По обилию предложенных угощений это должен был быть пир на весь мир.

Вангелис Лидаки также был в восторге от предстоящего события. Он наслаждался всеобщим волнением, вызванным этим необычным днем. К тому же Лидаки знал, как много все это значит для Гиоргиса, одного из его постоянных, пусть и самых неразговорчивых клиентов. Затем ему пришло в голову, что некоторые из обитателей Спиналонги могут поселиться в Плаке, увеличив местное население, а значит, и число его клиентов. Успех для Лидаки измерялся количеством пустых бутылок от пива и раки, скапливающихся в его ящиках для мусора под конец дня, и он надеялся, что шум от них станет еще громче.

Колонистов одолевали такие же смешанные чувства, как и людей, готовившихся к их встрече. Некоторые из островитян не осмеливались признаться даже самим себе, что предстоящий отъезд наполнял их не меньшим ужасом, чем когда-то приезд на Спиналонгу. Остров подарил им безопасность, о которой они и не мечтали, и многие боялись ее потерять. Некоторые из колонистов – даже те из них, у которых не было ни отметин, ни физических изъянов, безошибочно указывающих на близкое знакомство с лепрой, – опасались, что никогда не смогут зажить нормальной жизнью. Димитрий был не единственным из островитян помоложе, у кого не сохранилось воспоминаний о жизни за пределами Спиналонги. Она стала их миром, а все за ее границами было не более реальным, чем картинки в книжке. Даже деревушка, на которую они каждый день смотрели через пролив, казалась им почти что миражом.

В отличие от них Мария хорошо помнила жизнь на большой земле, но когда она оглядывалась назад, то ей казалось, что это прошлое принадлежит не ей, а кому-то другому. Что ждет ее – женщину, которая свои лучшие годы провела в лепрозории? Ведь вернувшись на большую землю, она вновь окажется в кружке деревенских старых дев. Вглядываясь в землю, лежащую за неспокойной полоской моря, Мария видела лишь одно – неопределенность.

Некоторые обитатели Спиналонги весь последний месяц перед отъездом тщательно упаковывали пожитки, чтобы забрать их с собой. Кое-кто написал родным письмо, в котором сообщил приятную новость о близком освобождении, и получил сердечный ответ с обещанием теплого приема. Эти люди знали, что им будет где распаковать свою одежду, посуду, кастрюли и другую домашнюю утварь. Другие старались не думать о том, что вот-вот должно было произойти, продолжая жить по заведенному порядку до самой последней минуты, словно надеясь, что жизнь никогда не переменится. Август выдался более жарким, чем обычно. Постоянно дул яростный северный ветер мелтеми, который пригибал розы к земле и срывал с бельевых веревок рубахи, парившие в воздухе подобно огромным белым чайкам. Днем все, кроме ветра, затихало, а он продолжал хлопать дверями и дребезжать стеклами, пока люди, укрывшись от зноя в комнатах, спали за закрытыми ставнями.

Настал день отъезда. Всем колонистам – как готовым к этому дню, так и со страхом ожидающим новой жизни, – пришло время покинуть остров. На этот раз на Спиналонгу приплыл не только Гиоргис, но и с полдюжины других рыбаков из деревни, которые поверили наконец, что бояться нечего, и должны были помочь переправить с острова людей вместе с нажитым ими добром. В полдень двадцать пятого августа к острову со стороны Плаки двинулась целая флотилия рыбацких лодок.

Последнее богослужение отслужили в крохотной церквушке Святого Пантелеймона еще вчера, но до сих пор люди непрерывным потоком шли в церковь, чтобы поставить свечи и прочитать молитвы. Они благодарили Бога за то, что он сделал для них, а потом, глубоко дыша, чтобы хоть немного успокоиться, и вбирая густой, словно патока, запах свечей, мерцающих вокруг, просили Господа дать им смелость встретить то, что уготовил мир за узкой полоской пролива.

Пожилых и все еще не выздоровевших колонистов усадили в лодки первыми. Ослам в этот день пришлось потрудиться как следует: они сновали взад-вперед по туннелю, нагруженные пожитками островитян, или тянули за собой телеги, доверху уставленные коробками. На пристани выросла огромная куча самых разных вещей, и давняя мечта об отъезде со Спиналонги превратилась в осязаемую реальность. Некоторые только теперь поверили, что старой жизни пришел конец, а новая вот-вот начнется. Когда колонисты проходили через туннель, им казалось, что они слышат стук собственных сердец, эхом отражающийся от стен.

Кирицис хлопотал на пристани в Плаке, следя за там, чтобы никто не обидел его пациентов, переезжающих в афинскую больницу для продолжения лечения.

В числе последних остров покинули Лапакис и Мария. Доктору нужно было собрать бумаги и упаковать все папки в коробку. Эти медицинские карточки, свидетельствовавшие, что его пациенты совершенно здоровы, должны были оставаться у Лапакиса до той минуты, пока все не переправятся на противоположный берег. Только тогда он раздаст справки, которые станут для островитян пропуском на свободу.

В последний раз сворачивая из переулка, ведущего к ее дому, Мария бросила взгляд в сторону больницы на холме. Она увидела Лапакиса, который медленно шел вниз по улице, сгибаясь под тяжестью огромных коробок, и направилась к нему, чтобы помочь. Повсюду видны были признаки поспешного отъезда: некоторые колонисты до последней минуты отказывались верить, что на самом деле уезжают. Кто-то не смог закрепить оконную створку, и теперь она стучала на ветру; щеколды на некоторых ставнях разболтались, и занавески хлопали на окнах, как паруса. На столиках кафе стояли забытые чашки и блюдца, а на парте в здании школы лежала открытая книга. На доске до сих пор были нацарапаны мелом алгебраические формулы. В одной из витрин осталась шеренга консервных банок, словно владелец предполагал, что в один прекрасный день снова может открыться. Яркая герань, высаженная в старых бочонках из-под оливкового масла, уже начала увядать.

Этим вечером ее никто не польет.

– Не стоит, Мария, я сам! – сказал багровый от натуги доктор. – Вам и без того есть чем заняться.

– Нет, я помогу. Ведь нам все это нужно больше, чем вам, – ответила девушка, взяв одну из коробок с карточками. – Мы же теперь все здоровы, верно?

– Вы так точно, – ответил доктор, – да и многим другим больше не о чем волноваться…

Доктор запнулся, поняв, какую чушь он только что сказал. Ему захотелось найти слова, которые сгладили бы неловкость.

– У вас будет новая жизнь. Вот что я имею в виду… Вы сможете все начать заново.

Лапакис не знал, что меньше всего на свете Марии хотелось что-то изменить в своей жизни. Ведь в этом случае она оставит позади все, чем жила на острове. Откуда доктору было знать, что если бы не ссылка на этот остров, самого дорогого для себя она никогда бы не нашла, и вместо того чтобы оставить позади свою жизнь на Спиналонге, Мария хотела бы забрать с собой лучшие ее моменты?

Девушка в последний раз окинула взглядом главную улицу поселка, и ей стало невыносимо грустно. На нее нахлынули воспоминания о прошедших годах. Замечательные друзья, которых она здесь завела, сердечная обстановка в дни всеобщих постирушек, веселые праздники, удовольствие от просмотра новых фильмов, удовлетворение от помощи людям, которые в ней нуждались, смутный страх, который порождали у нее кипевшие в кофейне яростные споры – главным образом между афинянами и обычно на темы, которые практически не касались их повседневной жизни… Казалось, лишь совсем недавно она впервые прошла по этой улице. Четыре года назад ее снедала ненависть к Спиналонге. Тогда смерть казалась ей несравнимо более привлекательной, чем пожизненное заключение на этом острове, а теперь ей приходится отгонять грустные мысли, вызванные предстоящим отъездом. Через несколько минут у нее начнется другая жизнь, и кто знает, что ей готовит будущее?

Лапакис видел отражение всех этих мыслей на лице девушки. Теперь, когда работа на Спиналонге завершена, в его жизнь тоже должна была прийти неопределенность. Он собирался поехать в Афины и следующие несколько месяцев посвятить своим старым пациентам, которые по-прежнему нуждались в лечении, а потому должны были переехать в больницу Святой Варвары, но дальнейшая жизнь была так же покрыта мраком неизвестности, как обратная сторона луны.

– Что ж, с Богом, – сказал он. – Наверное, ваш отец уже ждет нас.

Они прошли по улице и вошли в туннель. От древних стен вибрирующим эхом отскакивал звук их шагов.

Гиоргис действительно ждал их на пристани. Нервно затягиваясь сигаретой, он сидел на стене в тени мимозы и ждал, когда дочь выйдет из туннеля. Ему казалось, что этого не случится никогда. Не считая Марии и Лапакиса, остров теперь был полностью безлюдным. Переправили даже ослов, коз и кошек, лодки с которыми напоминали Ноев ковчег. Предыдущая лодка отчалила минут десять назад, и пристань опустела. На ней валялись металлический ящичек, связка писем и полная пачка сигарет – немые свидетельства торопливого отплытия последней партии островитян. «Может быть, что-то произошло? – с тревогой думал Гиоргис. – Но что могло помешать Марии уехать?»

Что если доктор не подписал ее справку?

Но когда эти глупые мысли уже стали казаться пожилому рыбаку реальностью, из темного полукруга туннеля вышла Мария и, раскинув руки, бросилась к Гиоргису. И как только она очутилась в объятиях отца, все мрачные мысли и сомнения разом отодвинулись куда-то на задворки ее сознания.

Не произнося ни слова, Гиоргис наслаждался прикосновением шелковистых волос дочери к своей загрубевшей коже.

– Поехали? – через какое-то время спросила Мария. Ее вещи уже лежали на дне лодки. Лапакис спрыгнул в лодку первым и повернулся, чтобы подать Марии руку. Девушка стала одной ногой на переднее сиденье. Долю секунды ее вторая нога оставалась на каменистой земле причала, но потом и она очутилась в лодке. Жизнь Марии на Спиналонге закончилась.

Гиоргис отвязал старое суденышко и оттолкнул его от пристани. Затем он проворно для человека своего возраста запрыгнул в лодку и развернул ее. Спустя несколько секунд они уже плыли к берегу Крита.

Пассажиры Гиоргиса сидели по ходу лодки, не свода глаз с ее носа, который, подобно стреле, летел к цели. Гиоргис же смотрел на Спиналонгу. Темные квадраты окон глядели на него как запавшие, незрячие глаза, и их невыносимая пустота наводила его на мысли о тех больных лепрой, которые прожили остаток своих дней в слепоте. Внезапно ему привиделась Элени – такая, какой он в последний раз видел ее на этой пристани, и на мгновение радость от того, что дочь снова рядом, померкла в его сердце.

Путь до гавани занял считанные минуты. Маленькая пристань Плаки была запружена народом. Многих из колонистов встречали близкие или друзья; другие просто обнимались, стоя на земле родного острова, – некоторые очутились здесь впервые за четверть века. Громче всех вели себя афиняне. Несколько их друзей и даже бывших коллег преодолели весь долгий путь из столицы, чтобы вместе с ними отпраздновать это эпохальное событие. Все знали, что сегодня они будут гулять до глубокой ночи, а завтра утром поедут в Ираклион, а оттуда в Афины. А пока что они покажут этой деревушке, как надо веселиться! Среди афинян было несколько музыкантов, и утром они успели даже, порепетировав с местными, сформировать внушительный оркестр, в котором были почти все инструменты – от лиры, лютни и мандолины до бузуки, волынки и пастушьей флейты.

Со вторым ребенком, Петросом, на руках на пристани стояли, встречая Марию, Фотини, Стефанос и Матеос, их кареглазый мальчуган, который пританцовывал от возбуждения и пьянящей атмосферы, не имея представления о том, насколько значителен этот день, но в восторге от витавшего в воздухе предвкушения карнавала.

– Добро пожаловать домой, Мария, – сказал Стефанос и чуть отступил, чтобы жена смогла обнять лучшую подругу. – Мы так рады, что ты вернулась!

Он начал грузить коробки Марии в свой автомобиль – до дома Петракисов было близко, но не настолько, чтобы нести все в руках. Молодые женщины пересекли площадь пешком, оставив Гиоргиса привязывать лодку. Они пойдут пешком. Уже были установлены столы на козлах, стояли стулья. Яркие флажки, которыми площадь была украшена с четырех сторон и по диагонали, радостно трепетали на ветру. До начала праздника осталось совсем немного.

К тому времени как Мария и Фотини подошли к дому, Стефанос уже выгрузил тюки, которые теперь стояли у двери в прихожей. Мария вошла в дом и почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Со дня ее отъезда ничего здесь не изменилось. Все стояло на своих местах, как и всегда: все та же вышивка с гостеприимным «Калимера» («Доброе утро»), которую мать закончила как раз к свадьбе, висела на стене напротив двери, приветствуя посетителей; хорошо знакомый Марии набор кухонной утвари висел над печью, а привычный комплект фарфоровых тарелок с цветочным узором выстроился на полке. Скоро Мария достанет из одной из своих коробок несколько таких же тарелок и чашек, и части сервиза вновь соединятся.

Даже в такой солнечный день в доме было сумрачно. И хотя все знакомые предметы по-прежнему были на месте, сам дом, казалось, пропитался безмерным отчаянием, которое жило здесь. Его стены излучали одиночество, в котором отец прожил предыдущие несколько лет. Все казалось прежним, но только казалось…

Когда несколько мгновений спустя вошел Гиоргис, он увидел в доме Стефаноса, Фотини, Петроса, Матеоса с букетиком цветов и Марию. Наконец-то отдельные осколки его прошлой жизни возвращались на свои места! Его красавица дочь стояла перед ним – одна из трех женщин, изображенных на фотографиях в рамках, на которые Гиоргис смотрел каждый божий день. В его глазах она была еще прекраснее, чем когда-либо.

– Что ж, мне пора, – сказала Фотини. – Надо готовить еду. Увидимся на площади?

– Спасибо тебе за все. Как хорошо, что мне удалось вернуться к старым друзьям. И к новому другу тоже! – сказала Мария, глядя на маленького Матеоса, который наконец собрался с духом, чтобы шагнуть вперед и отдать ей цветы.

Мария улыбнулась. Это были первые цветы, которые она получила от кого-то с тех пор, как Маноли подарил ей букет года четыре назад – всего за неделю до того, как она отправилась в Ираклион сдавать анализы на лепру. У девушки стало еще теплее на душе.

Полчаса спустя, надев другое платье и расчесав волосы так, что они заблестели ярче зеркала, Мария почувствовала, что готова выйти из дому под любопытные взгляды односельчан. Она знала: кто-то встретит ее радушно, но большинство будут придирчиво рассматривать ее, выискивая признаки болезни. Их ждало разочарование – болезнь не оставила на теле Марии следов. Некоторые из островитян пострадали намного сильнее: кто-то всю жизнь будет ковылять на искалеченных ногах, а кто-то потерял зрение и теперь будет зависеть от родных. Впрочем, у многих язвы исчезли, уродливые пятна на коже побледнели, хотя все еще были заметны, а в те части тела, которые немели, вернулась чувствительность.

Мария с отцом пошли на площадь вместе.

– Мне слабо верится, – заявил Гиоргис, – но твоя сестра сказала, что, возможно, придет этим вечером. Вчера я получил от нее записку.

– Анна? – спросила Мария в изумлении. – И Андреас тоже?

– Так она написала в записке. Наверное, хочет поздравить тебя с возвращением.

Он был не прочь восстановить отношения со старшей дочерью и предположил, что Анна сочла этот праздник удачным моментом, чтобы сгладить свое некрасивое поведение в последние несколько лет. Если бы ему удалось вернуть двух дочерей вместо одной, это сделало бы его счастливым. Но Марию возможность встретиться с Анной этим вечером совсем не радовала. Сегодня ей нужен был праздник, а не примирение с сестрой: для нее главным было то, что все обитатели Спиналонги наконец-то получили свободу.

Тем временем в Элунде Анна готовилась к празднеству в Плаке, аккуратно закалывая волосы и тщательно нанося помаду, чтобы контур точно повторял изгиб ее полных губ. Сидя на коленях у бабушки, София сосредоточенно наблюдала за тем, как ее мама накладывает на лицо макияж. В конце концов щеки Анны стали яркими, как у куклы.

В комнату размашистыми шагами вошел Андреас.

– Ты что, еще не готова? – не глядя ни на жену, ни на дочь, холодно спросил он.

– Почти, – ответила та и поправила перед зеркалом тяжелое бирюзовое ожерелье.

Затем подняла голову, чтобы в полной мере насладиться своим отражением в зеркале, и окутала себя густым облаком французских духов.

– Идем мы или нет? – повторил Андреас.

Но Анна, казалось, даже не заметила ледяного тона мужа – в отличие от Элефтерии. Пожилую женщину привело в замешательство то, как ее сын обращался к жене. До этого она никогда не слышала в его голосе такого холода и не замечала, чтобы он бросал на жену столь мрачные взгляды.

«Быть может, у него наконец открылись глаза на «дружбу» между Анной и Маноли?» – подумала Элефтерия.

Однажды она высказала Александросу свои опасения. Лучше бы она этого не делала – Александрос пришел в ярость и поклялся выкинуть из дома этого «никчемного Дон Жуана», если тот позволит себе еще что-нибудь. После этого Элефтерия старалась держать свои тревоги при себе.

– Пока, солнышко, – Анна повернулась к дочурке, которая протянула к ней пухлые ручки. – Веди себя хорошо.

С этими словами она поставила на лобик Софии идеально ровный отпечаток губ и вышла из комнаты.

Муж уже ждал ее в машине, двигатель урчал на холостом ходу. Но Анна даже не догадывалась, что Андреас знает, почему она так много внимания уделяет своей внешности. Мало того, знает, что все это она делает не для него.

На то, что жена ему неверна, Андреасу раскрыла глаза сущая мелочь – сережка под подушкой. Анна всегда была аккуратна в этом отношении и, прежде чем отправиться спать, снимала украшения, аккуратно складывая их в обитый бархатом ящичек туалетного столика. Андреас был уверен, что заметил бы, если бы накануне ночью она легла в постель в брильянтовых сережках в золотой оправе. Увидев золотой отблеск на белой ткани, он ничего не сказал и молча забрался под безукоризненно застеленные простыни – но сердце его в один миг обратилось в лед. В это мгновение его филотемо, чести и гордости мужчины, была нанесена смертельная рана.

Два дня спустя Андреас пришел домой раньше обычного, поставив машину чуть поодаль и пешком преодолев оставшиеся до дома пятьдесят метров. Он даже не удивился, увидев автомобиль Маноли, стоящий у входа. Андреас знал, что его кузен будет в доме. Тихо открыв парадную дверь, он шагнул в переднюю. Если не считать тиканья часов, в доме стояла мертвая тишина. Внезапно безмолвие раскололось: где-то издала крик страсти женщина. Под ногами Андреаса поплыл пол, и он вцепился в перила. Страстные стоны жены вызывали у него тошноту. Ему захотелось взлететь по лестнице, ворваться в спальню и разорвать обоих на части, но что-то его остановило. Он – Андреас Вандулакис! Он должен быть рассудительным, должен как следует все обдумать.

Когда Мария подошла к площади, там уже собралась немалая толпа. Девушка заметила Димитрия, стоящего в центре небольшой компании вместе с Герасимо Вилакисом – тем самым, который держал в колонии кафе, – и весело улыбающейся Кристиной Крусталакис. Улыбка изменила ее до неузнаваемости. Повсюду слышался возбужденный гул голосов, доносились неясные обрывки музыки – на противоположной стороне площади кто-то бренчал на бузуки.

Как только Мария вышла на площадь, со всех сторон послышались приветствия. Афиняне стали наперебой знакомить ее со своими друзьями и родственниками, которым представляли ее как «святую Марию» и «нашу травницу». Последнее пришлось ей по душе, а вот возведение в ранг святой – определенно нет.

Последние несколько часов выдались такими насыщенными, что она почти не вспоминала о докторе Кирицисе. Они не попрощались, а значит, она наверняка встретит его снова – и чем раньше, тем лучше. Когда Мария пробралась в самую гущу толпы, ее сердце вдруг забилось так громко, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Вот и он – сидит за одним из длинных столов рядом с Лапакисом. Вокруг болтали и смеялись какие-то люди, но Мария видела лишь Кирициса. Его серебристые волосы светились в рассеянных солнечных лучах. Врачи были погружены в беседу, потом Лапакис поднял глаза и увидел девушку.

– Мария! – воскликнул он, поднимаясь. – Какой чудесный день, правда? И каково это – вернуться домой через столько лет?

К счастью, никто не ожидал от нее ответа, иначе она, наверное, не нашлась бы, что сказать. В этот миг подошел Пападимитриу с женой и двумя мужчинами, которые были так похожи на него, что всем сразу становилось ясно – это его братья. Президент колонии хотел познакомить своих близких с людьми, которые подарили ему новую жизнь. Вечером должен был пролиться целый водопад тостов и слов благодарности, но братьям Пападимитриу хотелось и в этом быть первыми.

Кирицис держался чуть поодаль, но Мария постоянно ощущала на себе его пристальный взгляд, а когда Лапакис заговорил с Пападимитриу, Николаос отвел Марию в сторонку.

– Можно вас на минутку? – спросил он вежливо, но достаточно громко, чтобы перекрыть стоявший вокруг шум. – Отойдем куда-нибудь, где потише, – добавил он.

– Можно пройтись к церкви, – предложила Мария. – Я хочу поставить свечку.

Они оставили набитую народом площадь, где какофония возбужденных голосов уже достигла пика. Мария и Кирицис двинулись по пустынной улице к церкви, и вскоре шум толпы превратился в едва слышное жужжание. И тогда Кирицис совершил нечто крайне необычное для него. Болезнь и так забрала немалую часть жизни женщины, которую он любил, и он не собирался ждать больше ни секунды. Сдержанность оставила его, вытесненная приливом смелости, и у порога церкви он повернулся к Марии лицом.

– Я хочу кое-что сказать. Все просто, – заявил он. – Ты будешь моей женой.

Это было утверждение, а не вопрос, и прозвучало оно так, как если бы ответ даже не требовался. У Марии уже давно почти не оставалось сомнений, что Кирицис любит ее, но она заставляла себя оставить надежду на то, что все это может к чему-то привести. За последние несколько лет она пришла к выводу, что лучше просто отгонять мечты, как только они начинают принимать четкие очертания, и жить сегодняшним днем, а не пустыми фантазиями.

Некоторое время девушка молчала, лишь смотрела на Кирициса, который держал ее за плечи, словно ее необходимо было убедить в серьезности его намерений. Кирицис нарушил молчание.

– Никогда и ни к кому я не испытывал таких чувств, как к тебе. Но если ты не хочешь выходить за меня замуж, я просто уйду и никогда не покажусь тебе на глаза.

Руки Кирициса еще крепче стиснули ее плечи.

– Но как бы то ни было, мне нужно знать ответ прямо сейчас, – продолжал он.

Так это все-таки был вопрос! Во рту у Марии пересохло, и лишь громадным усилием воли она справилась с собственным языком.

– Да, – только и смогла она выдавить хриплый звук. – Да!

– Ты выйдешь за меня?!

Казалось, доктора поразил ее ответ. Эта темноволосая девушка, его пациентка, которую он знал так хорошо и в то же время так мало, соглашалась стать его женой! Лицо Кирициса расплылось в улыбке, и Мария ослепительно улыбнулась в ответ. Поначалу неуверенно, а затем со все возрастающей страстью он стал целовать ее, но потом, внезапно осознав, что за зрелище они, вероятно, являют собой на пустынной улице, Кирицис с Марией отстранились друг от друга.

– Мы должны вернуться на площадь, – наконец сказал Кирицис, вновь становясь прежним. – Людей может заинтересовать, куда мы пропали.

Он был прав: нужно было возвращаться, ведь эту ночь они должны были провести все вместе – даже если завтра каждый пойдет своей дорогой. К тому времени, как они вернулись на площадь, начались танцы. Сформировался огромный круг, и медленный танец пентозали был в самом разгаре. К танцующим присоединился даже Гиоргис: пожилой рыбак, который, что бы ни происходило, всегда сидел в сторонке, вышел в общий круг и без оглядки отдался всеобщему веселью.

Фотини первая заметила, что ее подруга вернулась на площадь под руку с доктором, и сразу поняла, что Мария наконец-то нашла свое счастье. Правда, парочка решила ничего никому не говорить этим вечером – Марии хотелось, чтобы Гиоргис узнал обо всем первым, а пьянящая атмосфера празднества была не той обстановкой, в которой она хотела бы сообщить отцу радостную новость.

Когда танец закончился, Гиоргис отыскал дочь и Кирициса. Сейчас ему хотелось задать Марии лишь один вопрос.

– Ты видела Анну? Она здесь?

В последнее время он практически оставил надежду на то, что его семья когда-нибудь воссоединится, но сегодня для этого появилась реальная возможность. Правда, Гиоргиса озадачивало долгое отсутствие Анны, ведь она написала, что собирается приехать.

– Отец, я уверена: раз она пообещала, то приедет, – бодро произнесла Мария и тут же почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова. – Почему бы нам не потанцевать? – предложила она. – У тебя сегодня, похоже, подходящее настроение.

Она отвела отца назад на площадку, и, когда зазвучала новая мелодия, они присоединились к танцующим.

Фотини трудилась в поте лица, поднося к столу тарелки с едой. Она обратила внимание, что доктор неотрывно наблюдает за тем, как танцует Мария, и порадовалась за любимую подругу, которая наконец встретила такого славного мужчину.

Уже успело стемнеть, ветер утих, и море было абсолютно гладким. Температура, похоже, не понизилась ни на градус – было так же душно, как днем. И люди, подходя к столам передохнуть между танцами, залпом опрокидывали себе в рот бокалы молодого вина, при этом проливая немалую его часть в пыль.

Когда закончился танец, Мария вернулась к столу, отыскала место возле Кирициса, и они одновременно подняли свои бокалы. Со стороны это выглядело как безмолвный тост.

Анна и Андреас были уже недалеко от Плаки. По дороге никто из них не произнес ни слова: оба были слишком поглощены своими мыслями. Андреасу пришло в голову, что теперь, когда Мария вернулась, Маноли мог бы возобновить помолвку, и когда они подъехали к деревне и издалека увидели бурлящую толпу, то он наконец нарушил молчание, заранее предвкушая, как подействует на жену его вопрос.

– Маноли? Женится на Марии? Только через мой труп! – завизжала Анна, внезапно придя в такую ярость, которой Андреас никогда еще не видел.

Казалось, в ее душе прорвало невидимую плотину.

– С чего это ты взял? – стала допытываться Анна, осознав, что назад дороги нет.

– А почему бы и нет? Они до этого были обручены и собирались пожениться, – поддел ее Андреас, останавливая машину.

– Замолчи! Да замолчи же! – с кулаками накинулась на мужа Анна.

Столь неистовая реакция как громом поразила Андреаса.

– О Боже! – проревел он, защищаясь от сыпавшихся чувствительных ударов. – Так ты и впрямь его любишь!

– Да как ты смеешь так говорить! – визжала Анна.

– Давай же, Анна, признайся! Я ведь не полный идиот, – сказал Андреас, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно.

Анна замолчала. Казалось, ее ярость утихла в одно мгновение.

– Я знаю, что это правда, – сказал Андреас ровным голосом. – На прошлой неделе я рано пришел домой, и он был там, с тобой. Как давно…

Анна теперь плакала и смеялась одновременно, она была на грани истерики.

– Много лет… – бормотала она, – Много, много лет…

Андреасу казалось, что алые губы жены улыбаются, словно даже сейчас она испытывала исступленный восторг. Если бы Анна все отрицала, это позволило бы ему отступить, оставило бы надежду на то, что он все же ошибся, но ее признание показалось ему сущим издевательством. Сейчас ему больше всего хотелось стереть эту улыбку с ее лица.

Уверенным движением он запустил руку во внутренний карман пиджака и вытащил пистолет. Анна даже не смотрела в его сторону. Ее голова была закинута назад, и круглые бусины ожерелья тряслись в такт неистовому смеху. Она была словно в бреду.

– Я никогда… – выдохнула женщина, полностью обезумев, опьяненная тем, что наконец говорит правду. – Я никогда никого не любила так, как Маноли.

Эти слова хлестнули воздух в салоне, словно кнут.

Стоя на площади, Кирицис наблюдал, как в ясное небо взмывают первые огни фейерверка. Ракеты планировалось запускать в воздух каждый час, пока не наступит полночь, и каждая из них взрывалась с раскатистым грохотом и снопом искр, которые отражались в спокойном море россыпью драгоценных камней. Когда первые залпы салюта смолкли, на мгновение воцарилась тишина, и музыканты уже собрались затянуть очередную мелодию. Однако до того как они успели это сделать, прозвучали еще два громких, каких-то необычных хлопка. Кирицис поднял голову, ожидая увидеть сноп мерцающих искр, падающих с неба, но сразу же стало ясно, что их не будет.

Около машины, припаркованной неподалеку от въезда на площадь, поднялась суматоха. Автомобиль подъехал всего несколько минут назад, а теперь на пассажирском сиденье лежала женщина. Кирицис бросился туда. На мгновение толпу охватило оцепенение. Мысль о том, что какое-то несчастье могло прервать их веселье, словно парализовала присутствующих, но они расступались, пропуская Кирициса.

Кирицис нащупал пульс женщины. Хотя он почти не чувствовался, она все еще была жива.

– Нужно ее перенести, – сказал Кирицис доктору Лапакису, который уже очутился рядом. Как по волшебству, из близлежащего дома появились половики и подушки, и двое крестьян осторожно спустили женщину на землю. По просьбе врачей толпа отодвинулась на пару шагов, чтобы не мешать им.

Мария энергично проталкивалась вперед, решив, что постарается чем-нибудь помочь. Когда женщину положили на одеяла, она сразу поняла, чья жизнь оборвалась в этот праздничный вечер. Многие в толпе тоже узнали женщину, и по рядам прошелестел вздох ужаса.

 

Обознаться было невозможно. Ухоженная, с волосами цвета воронова крыла, пышногрудая, одетая в пропитанное кровью платье, которое никто другой на этой площади не смог бы купить, даже месяц прожив на хлебе и воде, – это была, конечно же, Анна Вандулакис. Мария опустилась на колени возле нее.

– Это моя сестра, – всхлипывая, шептала она Кирицису. – Моя сестра…

Слышно было, как кто-то в толпе крикнул: «Найдите Гиоргиса!» Спустя полминуты Гиоргис уже стоял на коленях возле Марии и тихо плакал, глядя на свою старшую дочь, которая угасала у всех на глазах.

Через несколько минут все было кончено. Анна так и не пришла в сознание, но последние мгновения перед смертью она провела рядом с двумя людьми, которые любили ее больше всего на свете и истово молились о спасении ее души.

– За что? За что? – повторял Гиоргис сквозь слезы.

Мария знала ответ на этот вопрос, но молчала, понимая, что только усилит его горе. Молчание было сейчас единственным, чем могла девушка помочь отцу. Она знала, что Гиоргис и без того достаточно скоро узнает правду. Отныне его вечно будет терзать то, что в один и тот же вечер он отпраздновал возвращение одной дочери и потерял другую навсегда.

 

Глава двадцать третья


Свидетели нашлись быстро. Кто-то, проходя мимо машины за несколько минут до выстрелов, слышал через открытое окно, как сидящая там пара ссорилась, а одна крестьянка утверждала, что сразу после этого видела, как мужчина бежал вниз по улице. Вооружившись этими сведениями, группа мужчин отправилась к церкви и уже через десять минут вернулась с подозреваемым. Он все еще держал в руке оружие, но даже не пытался сопротивляться. Марии не надо было его видеть, чтобы понять, кто убил ее сестру. Это был Андреас.

Жители Плаки были потрясены до глубины души. Эта ночь с самого начала обещала стать памятной – но вовсе не убийством. Какое-то время люди стояли вокруг тела и тихо переговаривались. Не понадобилось много времени, чтобы всех облетел слух, что застреленная женщина приходится Марии сестрой и что ее муж уже арестован. Долгожданные торжества закончились до срока, и ничего не оставалось, кроме как завершить праздник и разойтись. Музыканты ушли, со стола убрали остатки еды. Вполголоса попрощавшись, афиняне начали разъезжаться: родные и друзья забирали их в новую жизнь.

Тем, кому не нужно было ехать так далеко, местные жители предложили ночлег, и они остались в Плаке, чтобы утром выехать в свои деревни и городки в других частях Крита. Андреаса Вандулакиса под конвоем полиции отвезли в тюремную камеру в Элунде, а тело Анны перенесли в маленькую часовню у моря, где оно должно было оставаться до похорон.

Дневная жара так и не спала. Даже сейчас, когда ночь почти отступила под натиском нарождающегося дня, воздух оставался неподвижным и теплым. Во второй раз за двадцать четыре часа маленький домик Гиоргиса был переполнен. В прошлый раз гости предвкушали праздник, а теперь готовились к поминкам. Приходил священник, но увидев, что в таких трагических обстоятельствах вряд ли можно чем-то утешить родственников, сразу же ушел.

В четыре утра Гиоргис вернулся, обессиленный, в свою комнату. Его охватило оцепенение, и он не знал, горе ли так на него действовало или у него просто не осталось никаких чувств. Долгожданное возвращение Марии как-то померкло на фоне убийства ее сестры.

Некоторое время Кирицис оставался в доме Петракисов, но этой ночью он больше ничем не мог помочь. Доктор решил, что завтра, а точнее уже сегодня, поможет Марии и Гиоргису готовиться к похоронам, а пока попробует урвать несколько часов сна в свободной комнатке над таверной Фотини и Стефаноса.

Даже в самые скупые на события времена сельчане любили посплетничать, теперь же они едва успевали переводить дыхание. Человеком, которому удалось пролить свет на события, приведшие к убийству Анны, стал Антонис. Ранним утром, сидя в компании нескольких мужчин за столиком в баре, он рассказал о том, что видел своими глазами. За несколько недель до этого он заметил, что Маноли всякий раз посреди дня уезжает на несколько часов с плантации. Это было косвенным свидетельством, но даже оно могло хоть как-то приблизить к объяснению причин, побудивших Андреаса убить свою жену. В последнее время Андреас с каждым днем становился все мрачнее. Он был на ножах со всеми, с кем ему доводилось общаться, и работники начали его избегать. Возможно, его дурное настроение объяснялось тем, что он стал догадываться об изменах жены? Андреас так долго оставался в счастливом неведении относительно того, что творит Анна, что когда его глазам наконец открылась истина, то ему оставалось только одно. Пьянчужки в баре отнеслись к его судьбе не без сочувствия, и многие говорили, что если бы им наставили рога, они тоже запросто могли бы убить неверную. Не в обычае греков терпеть такое бесчестье!

По-видимому, Лидаки стал последним, кто видел Маноли: он бесследно исчез, хотя его драгоценная лира все еще висела на стене за стойкой бара.

– Вчера он пришел сюда часов в шесть вечера, – рассказал Лидаки. – Был как обычно в отличном настроении, и мне показалось, что он собирается остаться на праздник.

– Похоже, после этого Маноли никто не видел, – добавил Ангелос. – Я думаю, ему не хотелось встретиться с Марией.

– Да неужто он по-прежнему считает себя обязанным жениться на ней? – воскликнул кто-то.

– Зная Маноли, я сомневаюсь в этом. И все же ему, наверное, неловко перед девушкой, – сказал Лидаки.

– Лично я уверен, что Мария тут ни при чем, – заметил Антонис. – Думаю, он просто знал, что его время вышло.

Тем же утром Антонис отправился к дому Маноли. Он ничего не имел против этого обаятельного бездельника – с ним было всегда приятно пообщаться и пропустить по стаканчику, – поэтому Антониса встревожила мимолетная мысль, что Маноли может лежать у себя дома в луже крови. Если уж Андреас убил жену, что могло помешать ему убить заодно и двоюродного брата?

Антонис заглянул в окно. Все выглядело как обычно: хаос холостяцкого жилища, кастрюли и тарелки громоздятся одна на другую, занавески наполовину задернуты, крошки на столе, полупустая бутылка вина… Нечто подобное Антонис и ожидал увидеть.

Антонис тронул дверь и, обнаружив, что она открыта, решил войти. Наверху, в спальне, глазам его открылось зрелище, которое хотя и могло быть очередным доказательством того, что хозяин дома не склонен к порядку, скорее говорило о поспешном отъезде. Все ящики были выдвинуты, а вещи разбросаны, как после извержения вулкана. Двери шкафа были распахнуты настежь и демонстрировали взгляду пустые вешалки. Неубранная постель со смятыми простынями и невзбитыми подушками была такой, как и ожидал увидеть Антонис. Но по-настоящему его убедили в том, что пустота воцарилась в доме навсегда, лежащие на комоде фотографии в рамках. Похоже, их опрокинули в спешке, а две рамки были пусты – фотографии просто вырвали из них. Все признаки были налицо. Автомобиль Маноли исчез, и он уже мог быть в любом уголке Греции. Искать его было бессмысленно.

Отпевание Анны проходило не в главной церкви Плаки – той, где Андреас искал убежища, – а в часовне на окраине деревни. Небольшое здание выходило окнами на море, и из него открывался превосходный вид на Спиналонгу. Лишь узкая полоска соленой воды отделяла кладбище от места последнего упокоения прокаженных, где в земле лежали останки Элани.

Менее чем через двое суток после смерти Анны в сырой часовне собрались одетые в темное люди. Никто из Вандулакисов так и не пришел – со дня убийства они не покидали своего дома в Элунде. Мария, Гиоргис, Кирицис, Фотини, Савина и Павлос стояли, склонив головы, а священник читал над гробом молитву. Из кадильницы поднимался дым ладана. Священнослужитель дочитал длинную молитву о прощении грехов, и все стали почти беззвучно повторять за ним слова «Отче наш». Когда настало время предать тело земле, все вышли наружу, под неослабевающий жар солнца. По щекам, смешиваясь с потом, текли слезы. Никому не верилось, что в деревянном ящике, который скоро навсегда исчезнет во тьме, находится то, что осталось от Анны.

Когда гроб опускали в могилу, священник взял немного земли и высыпал ее крест-накрест на крышку гроба.

– Господня земля и исполнение ее, – проговорил он, – вселенная и все живущие на ней…

Хлопья пепла из кадильницы летели вниз, смешиваясь с землей, а священник продолжал:

– В покоищи Твоем, Господи: идеже все святые Твои упокоеваются, упокой и душу рабы Твоей…

Священник читал эти слова почти нараспев. Он произносил их, наверное, уже тысячу раз, и горстка прихожан завороженно слушала, как они срываются с его едва шевелящихся уст.

– Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души ее…

Фотини немного покоробило упоминание чистой и непорочной девы Марии, молящей о спасении Анны.

«Если бы в Анне оставалось хоть что-то непорочное, возможно, мы бы здесь не стояли», – подумала она.

Служба подходила к концу, и казалось, что священник соревнуется с хором из тысяч цикад, чей неослабевающий стрекот достиг своего апогея как раз тогда, когда он дошел до завершающих слов.

– …И в недрех Авраама упокоит, и с праведными причтет… Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи, усопшей сестре нашей и сотвори ей вечную память…

– Кири элисон… Кири элисон… Кири элисон… Вечная память… Вечная память… Вечная память…

Прошло несколько минут, прежде чем все вышли из оцепенения. Мария заговорила первой, поблагодарив священника за отпевание. Пришло время возвращаться в деревню. Мария с отцом отправились домой. Гиоргис сказал, что хочет спать, – видно, это было все, в чем он сейчас нуждался. Фотини и ее родители должны были вернуться в таверну к Стефаносу, который присматривал за Петросом и играл на берегу с озорником Матеосом. Стоял тихий, безветренный полдень.

Кирицис ждал Марию на площади у лавки в тени раскидистого дерева. Марии нужно было хотя бы на несколько часов уехать из Плаки, и они планировали побывать в Элунде. Эта поездка должна была стать для нее первой за четыре года – не считая короткого плавания со Спиналонги к большой земле. Марии хотелось хотя бы часок побыть наедине с Николаосом.

Она помнила, что в Элунде у самого моря стояла маленькая кофейня. Именно туда она обычно ходила с Маноли, но все это было уже в прошлом. Она не позволит тени Маноли преследовать себя! Когда официант провел Кирициса и Марию к столику, совсем рядом с которым нежно плескалось о камни море, события прошедших двух дней уже казались им очень далекими – как будто они произошли с кем-то другим и в другом месте. Однако когда Мария бросила взгляд через пролив, то увидела Спиналонгу. С этого места остров выглядел так же, как всегда, и было трудно поверить, что теперь он обезлюдел. Плаки не было видно: она пряталась за скалистым мысом.

В первый раз с того ночного разговора возле церкви Марии и Кирицису представилась возможность побыть наедине. Всего лишь на час в ее жизни забрезжила надежда на счастливое будущее, но теперь Марии казалось, что за этим огромным шагом вперед последовало несколько шагов назад. Она до сих пор даже ни разу не обратилась к любимому мужчине по имени!

Вспоминая эти минуты несколько недель спустя, Кирицис корил себя за поспешность. Возбуждение при мысли об общем будущем заставило его завести разговор о квартире в Ираклионе.

– Я надеюсь, что она нам подойдет, – говорил Кирицис. – Не слишком просторная, но там есть рабочий кабинет и отдельная комната для гостей. Если понадобится, мы в любую минуту сможем переехать. Зато эта квартира расположена рядом с больницей.

Он протянул руки и взял ладони Марии в свои. Она выглядела какой-то потерянной, и неудивительно: они только что похоронили ее сестру, а тут еще и он, нетерпеливый как дитя, лезет обсуждать практические стороны их совместной жизни! Несомненно, чтобы прийти в себя, Марии нужно время.

«Как приятно ощущение его рук на моих пальцах! И сколько же в нем доброты и великодушия!» – думала Мария.

Ну почему они не могут остаться за этим столиком навсегда? Никто не знает, где они, и ничто не будет их беспокоить.

Ничто, кроме совести, которая, словно разбуженная этой мыслью, вдруг диким зверем набросилась на Марию.

– Я не могу выйти за тебя, – внезапно сказала она. – Я должна остаться в Плаке и присматривать за отцом.

Эти слова прозвучали для Кирициса как гром среди ясного неба. Потрясение его было велико, однако через несколько минут, обдумав все, он понял, что такое решение Марии было вполне логичным. Если вспомнить драматические события последних двух дней, как он мог рассчитывать, что все пойдет по-прежнему? Он был глупцом. Как можно ожидать от этой женщины, в которой его привлекала не только красота, но и честность и самоотверженность, что она покинет несчастного отца после того, как тот потерял вторую дочь? Всю жизнь Кирицис руководствовался разумом, и стоило на миг позволить эмоциям взять верх, как он оступился.

Что-то подмывало его возражать, уговаривать, убеждать, но вместо этого он продолжал, нежно сжав, держать руки Марии в своих. А когда наконец заговорил, в его голосе зазвучало такое понимание и всепрощение, что у Марии заныло сердце.

– Ты права, будет лучше, если ты останешься, – сказал он. – Вот почему я люблю тебя, Мария. Ты всегда поступаешь так, как нужно.

Он сказал это от всего сердца, но еще более искренними были его следующие слова:

– Я никогда не полюблю никого, кроме тебя!

Владелец кафенион держался от их столика на расстоянии. Он заметил, что по щекам женщины текли слезы, и не хотел нарушать уединения своих посетителей. Никто не повышал голоса, это не была заурядная ссора. Затем хозяин обратил внимание на то, как мрачно одета эта пара. Если не считать старых вдов, никто на Крите не носил летом черное, и ему пришло в голову, что эти люди, вероятно, совсем недавно потеряли кого-то из близких.

Мария высвободила руки и теперь сидела, опустив голову. Она утратила власть над собой, и слезы полились ручьем. Скорбь, которую она испытывала на краю могилы, лишь ненадолго запечатала неудержимую реку печали, которая вырвалась теперь из берегов и не успокоится, пока не выльется и не высохнет вся, до последней капли. То, что Кирицис проявил такое понимание, заставило ее заплакать сильнее, сделав принятое решение еще более мучительным.

Все это время Кирицис сидел, глядя на опущенную голову Марии. Когда рыдания стихли, он нежно коснулся плеча девушки.

– Мария, пойдем? – прошептал он.

Они вышли из-за стола, держась за руки. Голова Марии лежала на плече Кирициса. Все так же молча они поехали назад в Плаку. Синяя, как сапфир, вода еще поблескивала отраженным солнцем, но небо уже начало менять цвет. Наметился едва уловимый переход от лазурного к розовому, да и скалы успели окраситься в теплые тона. Наконец-то этот ужасный день подошел к концу!

Когда они добрались до деревни, доктор произнес:

– Я не могу сказать тебе «прощай».

И действительно – в этом слове было ощущение тупика. А как могло подойти к концу то, что никогда и не начиналось?

– Я тоже не могу, – ответила Мария, которая уже успела прийти в себя.

– Будешь писать мне? Рассказывать, как поживаешь и чем занимаешься? Я хочу знать, чем обернется для тебя жизнь в свободном мире, – сказал Кирицис с напускной бодростью.

Мария кивнула.

Не было смысла затягивать прощание: чем скорее Кирицис уйдет, тем лучше будет для них обоих. Он поставил машину у дома Марии и вышел, чтобы открыть перед девушкой дверь. Некоторое время они стояли лицом к лицу; а затем под влиянием порыва на несколько секунд обхватили друг друга руками – не столько обнялись, сколько прижались друг к другу, словно дети в грозу. Затем, собрав силы, оба одновременно опустили руки. Мария повернулась и вошла в дом, а Кирицис сел в машину и завел мотор. Он знал, что не остановится, пока не доберется до Ираклиона.

Невыносимая тишина, царящая в доме, быстро выгнала Марию снова на улицу. Сейчас ей нужны были стрекот цикад, лай собак, жужжание мотороллера, крики детей… Все эти звуки нахлынули на нее, когда она шла к центру деревни. Проходя перекресток, девушка невольно повернула голову, чтобы посмотреть, не видно ли еще машину Кирициса. Но даже большое облако пыли, поднятое колесами, уже успело осесть.

Марии хотелось увидеть Фотини. Она быстро дошла до таверны, где ее подруга застилала столики бумажными скатертями, закрепляя их резинками, чтобы не сдувал ветер.

– Мария, это ты? – обрадовалась Фотини, увидев подругу, но была потрясена ее мертвенно-бледным лицом.

Впрочем, бледности Марии не приходилось удивляться: подумать только, за последние двое суток она вернулась из изгнания на Спиналонгу и успела пережить смерть и похороны родной сестры!

– Заходи, садись, – сказала Фотини, отодвигая стул и помогая Марии сесть. – Давай принесу тебе чего-нибудь выпить? Могу поспорить, ты весь день не ела.

Мария действительно не ела больше суток, но сейчас ей было не до еды.

– Не стоит, со мной все хорошо. Правда!

Но Фотини видела, что это совсем не так. Она сразу задвинула список дел, которые нужно было сделать до прихода первого вечернего посетителя, в дальний уголок памяти. Все это может подождать. Выдвинув еще один стул, она села рядом с Марией и обхватила ее за плечи.

– Я могу чем-нибудь помочь? – мягко спросила она. – Ну хоть чем-нибудь?

От доброты, прозвучавшей в ее голосе, Мария вновь затряслась в рыданиях, и сквозь них Фотини удалось разобрать несколько слов, которые выдали причину бездонного отчаяния ее подруги.

– Он уехал… Я не могла поехать… не могла оставить отца…

– Погоди! Расскажи, что случилось.

Постепенно Мария успокоилась.

– Прямо перед тем как Анну застрелили, доктор Кирицис предложил мне стать его женой. Но теперь я не могу уехать – пришлось бы оставить отца. Я просто не могла этого сделать.

– Так значит, он уехал? – тихо спросила Фотини.

– Да.

– И когда ты снова его увидишь?

Мария тяжело вздохнула:

– Не знаю. Правда, не знаю. Может быть, никогда.

Теперь она уже знала, что сил в ее душе достаточно, чтобы выдержать и этот удар. Судьба часто была к ней неблагосклонна, но с каждым новым ударом девушка все более стойко принимала следующий.

Какое-то время подруги сидели молча. В конце концов пришел Стефанос и убедил Марию поесть. Он сказал, что коль она и впрямь собирается пожертвовать всем ради отца, то ей надо быть сильной – иначе какой от нее толк? Если она доведет себя до болезни, все жертвы окажутся напрасными.

Спустилась ночь, и в конце концов Мария встала и пошла домой. Когда она зашла в дом, он по прежнему был погружен в молчание. Войдя в пустовавшую несколько лет спальню, которая отныне снова должна была стать ее комнатой, девушка легла в постель и погрузилась в глубокий сон. Проснулась она лишь ближе к полудню.

Смерть Анны оставила за собой след из других разбитых, разрушенных судеб – не только судеб ее сестры, отца и мужа, но и дочери. Софии не было еще и двух лет, и скоро она заметила, что ее родители куда-то исчезли. Бабушка с дедушкой сказали, что те ненадолго уехали. Первое время девочка постоянно плакала, но потом начала забывать родителей. Что же до Александроса и Элефтерии Вандулакисов, в один вечер они потеряли и сына, и надежды на будущее, и репутацию семейства. Все, чего они так опасались, когда Андреас женился на девушке ниже их по положению, исполнилось до последней точки. Элефтерии, которая с такой готовностью приняла Анну Петракис, пришлось горько пожалеть об этом. Вскоре их внимание привлекло отсутствие Маноли, и Вандулакисы догадались, что стало причиной ужасающих событий на празднике Святого Тита. Эта женщина навлекла на них глубочайшее бесчестье, а мысли о сыне, томящемся в тюремной камере, еще много лет наполняли сердца Александроса и Элефтерии неизбывной мукой.

Суд над Андреасом проходил в Агиос Николаос и продолжался три дня. Мария, Фотини и несколько жителей деревни были вызваны в качестве свидетелей, а из Ираклиона приехал, чтобы дать показания, доктор Кирицис. Он остался после суда, чтобы переговорить с Марией. Элефтерия и Александрос с каменными лицами сидели в зале, мучимые тревогой и стыдом при мысли о том, что на них все смотрят. Известие об убийстве прогремело по всему Криту, и теперь его подробности обсасывались на каждом углу, а ежедневная газета неизменно помещала на первую полосу материалы об этом деле. Гиоргис присутствовал на всех заседаниях, от первого до последнего. И хотя пожилой рыбак жаждал справедливости, он ничуть не сомневался, что именно поведение его дочери спровоцировало яростную реакцию Андреаса. Впервые за четырнадцать лет он благодарил Бога, что Элени нет в живых.

 

Глава двадцать четвертая

1958

 

Несколько месяцев Вандулакисы и Петракисы не общались. Однако нужно было подумать о Софии – ледяному периоду отчуждения следовало положить конец хотя бы ради девочки. Элефтерия согласилась с идеей примирения быстрее мужа, но и Александрос, поразмыслив, начал понимать, что пострадала не только его семья. Он осознал, что печальные события тяжко отразились на обеих сторонах, и с присущей ему почти математической скрупулезностью взвесил потери каждого семейства. Со стороны Вандулакисов: один сын-заключенный, один опозоренный племянник, одна фамильная репутация, разрушенная до основания. Со стороны Петракисов: одна мертвая дочь, одна семья, почти уничтоженная в результате убийства, а до этого – лепры. По мнению Александроса, счет был примерно равным. Где-то посередине стояла София, и их обязанностью было хоть как-то наладить общение ради маленькой девочки.

В конце концов Александрос отправил Гиоргису письмо.

«У нас были некоторые разногласия, но пора положить им конец. София растет без родителей, и лучшее, что мы можем ей предложить, – это любовь и дружба остальных родственников. Мы с Элефтерией будем очень рады, если вы с Марией сможете приехать к нам на обед в следующее воскресенье».

В доме Гиоргиса не было телефона, поэтому он поспешил в бар и позвонил оттуда. Гиоргис хотел как можно быстрее дать знать Александросу, что его приглашение принято и они с Марией будут рады прийти. Это сообщение он передал через экономку Вандулакисов. Однако когда письмо прочитала Мария, ее охватили более разноречивые чувства.

– «Некоторые разногласия»! – фыркнула она. – Что он хочет этим сказать? Как он мог назвать то, что его сын убил твою дочь, некоторыми разногласиями?

Гиоргис молчал.

– Он что, совсем не признает за собой вины? Где его раскаяние? Где извинения? – все более распаляясь, кричала Мария.

– Мария, послушай меня! Успокойся. Он не признает за собой вины, потому что никакой вины за ним нет, – сказал Гиоргис. – Отец не должен отвечать за поступки сына, ведь так?

Подумав, Мария решила, что отец прав. Если бы на родителей возлагали тяжесть ошибок их детей, мир был бы совсем другим. В этом случае и Гиоргиса можно было бы винить в том, что его старшая дочь своим безрассудством и неверностью довела мужа до того, что он ее застрелил.

– Все правильно, отец, – согласилась Мария. – Ты прав. Единственное, что сейчас важно, – это София.

После этого семьи начали постепенно налаживать более-менее дружеские отношения, негласно признав, что ответственность за трагедию лежит на них обеих. Софию с самого начала оградили от всего, что случилось. Она жила с дедом и бабушкой, но каждую неделю приезжала в Плаку, чтобы провести день со вторым дедом и Марией, которые развлекали ее, как могли. Они катались на лодке, ловили рыбу, крабов и морских ежей, плескались в море и отправлялись на короткие прогулки по скалистым тропкам. К шести вечера, когда они привозили Софию обратно в дом Вандулакисов под Элундой, все уже валились с ног от усталости. Оба деда и бабушка души не чаяли в девочке, так что ей грех было на что-то жаловаться.

Когда весну сменило раннее лето, Кирицис подсчитал, что с похорон Анны, а значит, и того дня, когда он отвез Марию в Элунду, прошло ровно двести дней, и осознал, что у них с Марией, по-видимому, так ничего и не получится. Каждый день он пытался заставить себя не думать о том, как могло бы все обернуться. Он вел такую же размеренную жизнь, как и всегда: ровно в семь тридцать утра уходил в больницу, возвращался около восьми и проводил вечер в одиночестве, за чтением, исследованиями и написанием писем. Это занимало все время, и многие коллеги и знакомые искренне завидовали его рвению и очевидной увлеченности своим делом.

После переезда больных со Спиналонги прошло лишь несколько недель, а новость о том, что остров больше не является колонией для прокаженных, уже распространилась по Криту. Многие из тех, кто ранее боялся показаться врачам, осмелели и стали приезжать в больницу из своих деревень. Стало известно, что лечение лепры еще не означает пожизненное заключение в колонию для прокаженных, и люди валом валили к человеку, который, как все знали, принес Криту лекарство от лепры. И хотя скромность не позволяла доктору Кирицису открыто нежиться в лучах славы, он стал намного более популярен, чем раньше. Как только диагноз подтверждался, больные начинали приезжать к нему за регулярными уколами дапсона, и, как правило, не позднее чем через несколько месяцев в их состоянии отмечались улучшения.

Еще некоторое время Кирицис продолжал исполнять обязанности начальника отделения в шумной главной больнице Ираклиона. Для него не было более высокой награды, чем видеть, что его пациенты вылечились от еще недавно смертельной болезни. Однако теперь в его жизни чего-то очень недоставало. Он ощущал эту пустоту и в больнице, и дома, и с каждым днем ему требовалось все больше усилий, чтобы выбраться из постели и отправиться на работу. Кирицис даже начал сомневаться, так ли необходимо, чтобы он сам прописывал больным лекарства. Неужели с этим не сможет справиться кто-то другой?

И именно в то время, когда его чувство собственной ненужности и опустошенности особенно обострилось, Кирицис получил письмо от доктора Лапакиса, который со дня закрытия Спиналонги успел жениться и занять пост начальника отделения дерматовенерологии в городской больнице Агиос Николаос.

«Мой дорогой Николаос!

Я все думаю, как ты поживаешь. Как быстро полетело время с тех пор, как мы все уехали со Спиналонги! И все эти месяцы я собирался с тобой связаться, но как-то руки не доходили. Здесь, в Агиос Николаос, жизнь бьет ключом, и больница очень разрослась с тех пор, как я начал работать на полную ставку. Приезжай нас повидать, если захочешь отдохнуть от Ираклиона. Моя жена много слышала о тебе и будет очень рада познакомиться.

Твой Кристос».

Это заставило Кирициса задуматься. Если уж такой уважаемый им человек, как Кристос Лапакис, доволен работой в Агиос Николаос, вероятно, и ему там понравится. Если Мария не может приехать к нему, ему придется переехать к ней. Каждый вторник ежедневная газета Крита публиковала объявления о медицинских вакансиях, и всякий раз он просматривал их, надеясь найти работу поближе к женщине, которую любил. За последнее время было несколько любопытных объявлений о работе в Ханье, однако такой переезд еще больше отдалил бы его от любимой женщины. Кирицис вновь погрузился в хандру, но в один прекрасный день получил от Лапакиса еще одно письмо.

«Дорогой Николаос!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Уверен, ты подумаешь, что я под каблуком у жены, но я планирую оставить свою нынешнюю работу. Жена хочет жить поближе к своим родителям в Ретимно, поэтому в ближайшие месяцы мы переезжаем. Я подумал, что ты, возможно, заинтересуешься моим местом в отделении. Больница быстро расширяется, и вскоре, возможно, появятся новые перспективы. В общем, я решил, что следует дать тебе знать о моих планах.

Искренне твой,

Кристос».

Хотя они никогда не обсуждали этот вопрос, Лапакис знал, что его коллега очень привязался к Марии Петракис, и был искренне огорчен, услышав, что Кирицис вернулся в Ираклион один. Он догадывался, что Мария посчитала своей обязанностью остаться с отцом, и сожалел о несостоявшемся счастье своих друзей.

Прежде чем положить письмо в нагрудный карман своего белого халата, Кирицис несколько раз перечитал его. Да и потом не раз доставал его и пробегал глазами аккуратные строчки. Хотя работа в Агиос Николаос могла закрыть ему возможности карьерного роста, возникла бы другая возможность, которая интересовала его намного больше: он жил бы неподалеку от Марии. Той же ночью Кирицис написал старому другу ответ, спросив, как лучше воспользоваться подвернувшимся шансом.

«Нужно уладить кое-какие формальности, провести собеседования с другими кандидатами и так далее, – ответил Лапакис. – Но если ты сможешь в течение недели подать официальное заявление, вполне вероятно, что твою кандидатуру утвердят».

Впрочем, они оба прекрасно понимали, что Кирицис слишком хорош для этой работы. Переход с должности начальника отделения в больнице главного города Крита на такую же, но в намного меньшей больнице не мог не показаться несколько странным. Зато вряд ли кто-то усомнился бы, что он справится со своими обязанностями.

Начальство больницы в Агиос Николаос пришло в восторг, хотя слегка и удивилось тому, что человек уровня и известности доктора Кирициса подал заявление о переходе к ним. Кирициса вызвали на собеседование, и уже спустя несколько дней пришел ответ, что его хотели бы видеть на этом посту.

Кирицис решил, прежде чем связываться с Марией, обустроиться на новом месте. Ему не хотелось, чтобы девушка смутилась, поняв, что стало причиной таких перемен в его карьере, поэтому он собирался просто поставить ее перед фактом. Менее чем через месяц, обосновавшись в маленьком домике недалеко от больницы, Кирицис отправился в Плаку, которая была всего в двадцати пяти минутах езды от его дома. Это случилось в мае, в теплый воскресный полдень, и когда Мария открыла дверь и увидела стоящего на пороге Кирициса, то от неожиданности побледнела.

– Николаос! – выдохнула она.

Вдруг послышался тоненький голосок. Казалось, он шел от юбки Марии. И из-за нее, чуть выше колена девушки появилось настороженное личико.

– Кто это, тетя Мария?

– Это доктор Кирицис, София, – ответила Мария едва слышно.

Она отошла в сторону, без слов приглашая гостя войти. Кирицис переступил через порог. Когда он проходил мимо, девушка посмотрела на его спину – все ту же аккуратную, прямую спину, за которой она столько раз наблюдала, когда Кирицис из ее дома уходил по главной улице Спиналонги в больницу. Внезапно ей показалось, что прошло лишь мгновение с тех пор, как она жила на острове, мечтая о несбыточном будущем.

Когда Мария расставляла чашки и блюдца, ее руки дрожали и посуда громко дребезжала. Несколько минут спустя они с Кирицисом уже сидели, удобно расположившись на твердых деревянных стульях, и прихлебывали кофе точно так же, как когда-то на Спиналонге. Мария безуспешно пыталась придумать, что бы сказать. Кирицис, однако, перешел прямо к делу.

– Я переехал, – сказал он.

– И куда же? – вежливо поинтересовалась Мария.

– В Агиос Николаос.

– В Агиос Николаос?

Мария словно поперхнулась этими словами. А когда попыталась оценить их значение, в ее сердце в равной мере мешались изумление и восторг.

– София, – обратилась она к девочке, которая что-то рисовала за столом, – сбегай-ка наверх и найди свою новую куклу, покажешь ее доктору Кирицису…

Девчушка кинулась на второй этаж за игрушкой, а Кирицис, не теряя драгоценного времени, наклонился, и третий раз в жизни Мария услышала слова: «Выходи за меня замуж!»

Она знала, что Гиоргис теперь способен позаботиться о себе. Они уже смирились со смертью Анны, а София принесла в их жизнь радость, отвлекая их от дурных воспоминаний. До Агиос Николаос было совсем близко, а значит, Мария могла приезжать к отцу несколько раз в неделю и по-прежнему видеться с малышкой. Все эти мысли меньше чем за секунду промелькнули у нее в голове, и она, набрав в грудь воздуха, дала ответ.

Вскоре вернулся Гиоргис. Так рад он не был с того дня, когда узнал, что Мария выздоровела. На следующий день всю Плаку облетела новость, что Мария Петракис выходит за человека, который ее вылечил. Немедленно начались приготовления к свадьбе. Фотини, которая никогда не теряла надежду, что Мария и Кирицис поженятся, с головой ушла в праздничные хлопоты. Им со Стефаносом досталась честь организовать праздничный стол, за которым молодые и их гости соберутся после венчания.

Переговорив со священником, дату свадьбы назначили через две недели. Ждать дольше было незачем. У молодых был дом, куда можно было вселиться, они знали друг друга несколько лет, и у Марии уже было какое-никакое приданое. Кроме того, у нее было свадебное платье – то, которое она купила для брака с Маноли.

Пять лет оно лежало на дне сундука, обернутое в несколько слоев ткани. Через день или два после второго предложения Кирициса Мария достала его, разгладила складки и примерила.

Платье сидело на ней так же хорошо, как в день, когда было куплено. Значит, ее фигура не изменилась ни на йоту…

– Само совершенство! – заявила Фотини.

В канун свадьбы обе молодые женщины сидели у Фотини, раздумывая, какую прическу сделать Марии.

– Ты не думаешь, что это плохая примета – выходить замуж в том же платье, в котором я должна была быть на другой свадьбе? Свадьбе, которая так и не состоялась?

– Плохая примета? – переспросила Фотини. – Мария, думаю, ты исчерпала уже все плохие приметы, отпущенные на твой век. Да, судьба не жалела их для тебя, но теперь все позади.

Стоя перед высоким зеркалом в спальне Фотини, Мария приложила платье к груди. Воздушные ярусы пышного кружевного подола спадали каскадом, и ткань шуршала при ходьбе. Запрокинув голову, Мария начала кружиться по комнате, как ребенок.

– Ты права… Ты права… Ты права… – нараспев повторяла она. – Ты права… Ты права… Ты права…

Только когда закружилась голова, девушка остановилась и упала на кровать.

– Я самая везучая женщина на земле. В целом мире нет никого счастливее меня!

– Ты этого заслуживаешь, Мария, честное слово, – ответила ее верная подруга.

В дверь постучали. В комнату заглянул Стефанос.

– Простите, что побеспокоил, – весело произнес он. – Завтра свадьба, и надо подготовиться к застолью. Мне бы не помешала чья-нибудь помощь.

Молодые женщины засмеялись, и Мария спрыгнула на пол, бросив платье на стул. Они с Фотини сбежали вниз за Стефаносом, хихикая, как девчонки, какими когда-то были. Казалось, воздух искрится от охватившего их возбуждения: завтра будет самый лучший день в жизни Марии!

Настало замечательное майское утро. Все до одного жители деревни вышли, чтобы вслед за свадебной процессией пройти от дома Марии до церкви на другом конце деревни. Односельчане прекрасной темноволосой девушки в белом платье хотели убедиться, что она без помех доберется до алтаря и ничто не встанет на пути к ее счастливому браку. Во время обряда двери церкви были открыты, и толпа вытягивала шеи, чтобы хотя бы краешком глаза увидеть происходящее у алтаря. Доктор Лапакис был шафером, кумбарос. В Плаке его хорошо знали – из памяти сельчан еще не успели выветриться его ежедневные приезды на Спиналонгу, но Кирициса помнило меньше людей. Его появления здесь были мимолетными, хотя все знали о его важной роли в закрытии лепрозория.

Пара встала у алтаря, и священник возложил на них венцы из цветов и трав. В церкви царила полная тишина. Даже толпа, собравшаяся на солнцепеке снаружи, притихла, пытаясь разобрать слова.

– Венчается раба Божия Мария рабу Божию Николаосу… Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, и ныне, и присно, и во веки веков. Господи, Боже наш, славою и честию венчай их.

Священник долго читал всем хорошо знакомые венчальные молитвы, послание Святого Павла к Ефесянам и Святому Иоанну. В том, как проходила служба, не было спешки. Это была чрезвычайно торжественная и обстоятельная церемония, и ее продолжительность лишь увеличивала значимость происходящего для тех, кто стоял у алтаря. Более чем через час священник дошел до завершающей части обряда.

– О еже низпослатися жениху и невесте милости, долгожития, мирней, здравия и спасения, Господу помолимся. Господи Боже наш, во спасительном твоем смотрении, в Кане Галилейстей пришествием своим честен брак показавый, заступи и помилуй нас Боже, твоею благодатию, Господи, помилуй.

Гулкое «Аминь» многократно отразилось от стен церкви. Наконец брак был заключен. Гостям и всем, кто стоял снаружи, раздали засахаренный миндаль. Он был символом достатка и радости, которые, как все надеялись, ждут теперь Марию и Кирициса. Во всей деревне не было ни единой души, которая желала бы им чего-то иного.

Гиоргис сидел в переднем ряду вместе с Элефтерией и Александросом Вандулакисом. Это стало публичным знаком их окончательного примирения, а между ними устроилась маленькая София, зачарованная и восхищенная торжественностью и великолепием свадебной церемонии. Гиоргису очень нравилось, что девочке пришлось по душе венчание, – начиналась новая жизнь, и он был уверен, что все прошлые беды остались позади. Впервые за долгие годы у него было спокойно на душе.

Когда Мария вышла под руку со своим седовласым мужем, толпа разразилась приветственными криками. Затем все отправились в залитую солнцем таверну, где должно было начаться празднование. Пир, который Стефанос закатил тем вечером для гостей, был великолепен. Вино лилось рекой, и пробки вылетали из бутылок с цикудой до глубокой ночи. Под звездами музыканты дергали струны и водили смычками, пока у танцоров не начали подкашиваться ноги. Решили обойтись без фейерверка.

Первые две ночи своего брака молодожены провели в величественном отеле, выходящем на гавань Агиос Николаос, но обоим не терпелось перейти к следующему этапу своей жизни. За две недели, предшествующие свадьбе, Марии уже довелось несколько раз побывать в доме, который должен был стать их семейным гнездом. Впервые ей предстояло жить в большом шумном городе, и девушка радовалась предстоящей перемене. Дом стоял на пологом холме неподалеку от больницы, в нем были кованый балкон и окна от пола до потолка – как и во всех остальных домах на улице. Это было высокое узкое здание с двумя лестничными пролетами, выкрашенное в нежнейший цвет морской волны.

Доктор Кирицис и сам недавно обосновался в городе, поэтому когда он привел домой невесту, то это не вызвало нездорового любопытства соседей, а новое жилье находилось достаточно далеко от прежнего дома Марии, так что девушке казалось, что она начинает все с чистого листа. Здесь никто, кроме мужа, не знал, какую болезнь она перенесла.

Фотини приехала к ним первой, захватив с собой Матеоса и малыша Петроса, и Мария с гордостью показала подруге свой новый дом.

– Ты только посмотри на эти окна! Они просто огромные! – воскликнула Фотини. – И отсюда можно увидеть море. Посмотрите, мальчики, здесь даже есть маленький садик!

Дом был просторнее и богаче любого жилища в Плаке, а мебель – не такой грубой и простой, как в те времена у большинства. Кухня была оборудована гораздо лучше, чем в доме, где выросла Мария: впервые в жизни у нее был холодильник, современная плита и электроснабжение, которое не отключалось ни с того ни с сего.

Несколько месяцев Мария прожила как в сказке. Она сразу полюбила свой новый дом на холме рядом с больницей. Вскоре после переезда она украсила его по своему вкусу, не забыв развесить на стенах вышивки и семейные фотографии.

Как-то утром в начале сентября она услышала звонок недавно установленного телефона. Это был Гиоргис. Он звонил редко, поэтому Мария тотчас поняла, что что-то случилось.

– Элефтерии больше нет, – сказал Гиоргис в своей обычной грубоватой манере. – Она умерла сегодня утром.

За последние несколько месяцев Гиоргис сблизился с четой Вандулакис, и Мария не могла не заметить в его голосе печали. Пожилая женщина почти не болела – удар прервал ее жизнь неожиданно для всех. Через несколько дней состоялись похороны, и только под конец церемонии, когда Мария увидела свою маленькую племянницу, держащуюся за руки двух дедушек, до нее дошла вся серьезность ситуации. Софии нужна была мать.

Долгое время Мария не могла избавиться от этой мысли. Она преследовала ее, липла, как репей. Девочке было всего три года – что же с ней будет дальше? А что, если Александрос тоже умрет? Он по меньшей мере лет на десять старше Элефтерии, и такой исход, был вполне вероятным. Мария знала, что Гиоргису не под силу присматривать за девочкой самостоятельно. Что же касается отца маленькой Софии, то, несмотря на мольбы Андреаса о снисхождении, судья вынес ему очень суровый приговор, который гарантировал, что, в лучшем случае, тот выйдет из тюрьмы, когда Софии исполнится шестнадцать.

Они сидели и пили вино в полумраке гостиной Вандулакисов в Элунде, которая, казалось, была специально создана для похорон и поминок, – все эти мрачные семейные портреты, тяжелая мебель… Решение пришло внезапно. Но сейчас не время было обсуждать его, хотя Марии и не терпелось поделиться своими соображениями. Казалось, об этом шептали сами стены: здесь всегда разговаривали приглушенными, сдержанными голосами, чувствуя, что даже звяканье бокала может нарушить строгую торжественность атмосферы. И хотя Марии хотелось встать и во весь голос объявить о том, что она собиралась сделать, следовало подождать хотя бы час: лишь выйдя из этого дома, она сможет открыть свои мысли Кирицису. Не успели супруги сесть в машину, как она схватила его за руку.

– Мне пришла в голову одна мысль, – выпалила она. – Насчет Софии.

Ей незачем было продолжать: как оказалось, Кирицис обдумывал ту же самую возможность.

– Знаю, – ответил он. – Девочка уже потеряла мать, отца и бабушку, и кто знает, сколько еще протянет Александрос.

– Он так любил Элефтерию! Сердце его разбито. Не могу даже представить, как он будет жить без нее.

– Нам нужно все тщательно взвесить. Возможно, сейчас не лучшее время забирать Софию к нам, но оставить ее с дедом – это в любом случае лишь временная мера, ведь так?

– Давай через несколько дней приедем и поговорим с ним об этом.

Спустя два дня, заранее предупредив о своем приезде по телефону, Мария и Николаос Кирицис снова оказались в гостиной Александроса Вандулакиса. Некогда статный старик, казалось, успел усохнуть со дня похорон, а его всегда прямая спина ссутулилась.

– София уже легла, – заметил он, наливая гостям из бутылки, стоявшей на буфете. – Иначе она обязательно пришла бы поздороваться с вами.

– Как раз из-за Софии мы и приехали… – начала Мария.

– Я так и предполагал, – ответил Вандулакис. – Тут и говорить не о чем.

Мария побледнела. «Возможно, приехав сюда, мы совершили ужасную ошибку», – подумалось ей.

– Мы с Элефтерией как раз обсуждали этот вопрос несколько месяцев назад, – продолжал Вандулакис. – Мы говорили о том, что будет с Софией, если один из нас умрет, – хотя мы, конечно же, предполагали, что первым этот мир покину я. Решили мы следующее: если кто-то из нас останется один, для внучки будет лучше, если о ней позаботится кто-нибудь помоложе.

Александрос Вандулакис десятилетиями распоряжался судьбами других людей, но даже сейчас супругов поразило то, как уверенно он взял дело в свои руки. Им и слова не удалось вставить.

– Для Софии будет лучше, если она переедет к вам, – заявил Александрос. – Подумайте над этим, хорошо? Мария, я знаю, что ты очень привязана к ней. И потом, ты ее тетя, а значит, ближайшая кровная родственница.

Несколько секунд Мария безуспешно пыталась сказать что-нибудь подобающее, и Кирицису пришлось отвечать за нее.

На следующий день, когда Кирицис закончил работу в больнице, они с Марией вернулись в дом Вандулакиса и принялись готовить Софию к переменам в ее жизни. К концу следующей недели она переехала в Агиос Николаос.

Сначала Мария изрядно волновалась. За короткий год, прошедший с отъезда со Спиналонги, она стала сначала женой, а теперь, практически за одну ночь, и матерью трехлетнего ребенка. Однако тревожилась она напрасно. София сама подала им пример, с замечательной легкостью приспособившись к людям, которые были моложе и энергичнее ее деда с бабушкой. Первые годы жизни Софии были отмечены трагическими событиями, но все это ничуть не сказалось на ее характере: в частности, она легко сходилась с детьми, которых немало жило на их улице.

Кирицис тоже порядком беспокоился, выйдет ли из него хороший отец. Хотя среди его пациентов всегда были дети, ему редко приходилось иметь дело с такими малышами, как София. Сначала девочка отнеслась к нему весьма настороженно, но затем поняла, что ничего не стоит заставить его серьезное лицо расплыться в улыбке. Кирицис души в ней не чаял, и вскоре Мария даже начала выговаривать ему за это.

– Ты ее избалуешь, – укоряла она Николаоса, когда видела, как София со счастливым смехом бегает вокруг него.

Как только София пошла в школу, Мария поступила на курсы, чтобы иметь возможность работать в больничной аптеке. Это оказалось прекрасным дополнением к ее увлечению травами, которыми она продолжала заниматься. Раз в неделю Мария, которая после свадьбы научилась водить машину, возила Софию к деду со стороны отца, где та ночевала в специально отведенной для нее спальне. На следующий день Мария ее забирала, и обычно они ехали дальше по побережью – в Плаку, где встречались с Гиоргисом. Почти каждый раз они заезжали к Фотини, и пока София с Матеосом и Петросом играли на песчаном берегу рядом с таверной, женщины обменивались последними новостями.

Какое-то время эта счастливая, размеренная жизнь шла своим чередом. Софии пришлись по душе еженедельные встречи с дедушками и все те восхитительные возможности, которые открывало ребенку детство в шумном прибрежном городке. Со временем то, что Мария и Николаос – не настоящие ее родители, стерлось из ее памяти. Дом, в котором они жили в Агиос Николаос, был для нее единственным воспоминанием о раннем детстве.

Супругов огорчало только одно: отсутствие у Софии братьев и сестер. Они редко говорили на эту тему, но на Марию тяжким грузом давило то, что она так и не смогла произвести на свет собственное дитя.

Когда Софии было девять лет, умер Александрос Вандулакис. Он мирно скончался во сне, до мельчайших деталей оговорив все в своем завещании, согласно которому поместье было разделено между его двумя дочерьми и их семьями. Не забыл он и положить крупную сумму в доверительный фонд на имя Софии. Спустя три года Гиоргис оказался прикованным к постели в результате грудной инфекции, и его пришлось перевезти в Агиос Николаос, под опеку Марии. Следующие два года юная внучка ежедневно проводила с ним по несколько часов, сидя рядом на стеганом покрывале и играя с дедом в нарды.

Осенним днем, незадолго до того как София вернулась из школы, Гиоргис умер. Его близкие были безутешны. Лишь немного облегчило их скорбь то, что на похороны Гиоргиса пришли и приехали десятки людей со всей окрестности. Эти похороны проходили в Плаке, деревне, где он жил почти всю свою жизнь, и в церковь набилось более сотни прихожан, с большой теплотой вспоминавших молчаливого рыбака, который с таким стоицизмом нес свой тяжкий крест.

В начале следующего года темным промозглым утром прибыл конверт с напечатанным на нем адресом и маркой Ираклиона. Он был адресован «опекунам Софии Вандулакис». Когда Мария увидела это имя, у нее на миг сжалось сердце. София не подозревала, чью фамилию она носит, так что Мария схватила письмо с коврика у двери и немедленно спрятала на самое дно комода. У письма, надписанного таким образом, мог быть лишь один отправитель, и Мария сгорала от тревоги, однако решила дождаться возвращения мужа и лишь потом узнать, оправданы ли ее страхи. Тем вечером Николаос пришел домой около десяти – в больнице оказалось очень много работы. София отправилась спать за час до этого. Слегка церемонно Николаос вскрыл конверт серебряным ножом и вытащил плотный лист бумаги.

«Всем, кого это может касаться».

Они сидели рядом на диване, соприкасаясь коленями. Рука Николаоса, державшая письмо, слегка дрожала.

«С прискорбием сообщаем, что первого января скончался Андреас Вандулакис. Причиной смерти стала пневмония. Похороны состоятся 14 января. Пожалуйста, подтвердите получение сего письма.

Искренне ваш,

комендант тюрьмы г. Ираклион».

Долгое время они молчали, вновь и вновь перечитывая официальное уведомление. Андреас Вандулакис. Это имя всегда вызывало мысли о достатке и власти. Даже после ужасных событий, случившихся десятилетием ранее, трудно было поверить, что жизнь такого привилегированного члена общества в конечном итоге закончилась в сырой тюремной камере. Не говоря ни слова, Николаос поднялся, сунул письмо назад в конверт и пересек комнату, чтобы запереть его в своем бюро. «София никогда это не прочтет», – про себя решил он.

Два дня спустя гроб с телом Андреаса опустили в убогую могилу. Мария единственная присутствовала на похоронах: ни одна из сестер Андреаса не пришла. На самом деле они даже не рассматривали такую возможность всерьез – для них брат был мертв уже очень давно.

Подходили к концу шестидесятые годы, и на Крит начали накатываться первые волны туристов, многие из которых посещали Агиос Николаос. Остров как магнитом тянул жителей северной Европы, привлеченных солнцем, теплым морем и дешевым вином. Софии было четырнадцать, и она становилась неуправляемой. С такими консервативными родителями, которые к тому же были истинными столпами общества, девочка вскоре обнаружила, что лучший способ выказать свое неповиновение – это болтаться по городу с парнями из Франции и Германии, которые были только рады составить компанию прекрасной гречанке с восхитительной точеной фигуркой и волосами до пояса. Хотя Николаос терпеть не мог вступать в перебранку с Софией, в летние месяцы ссоры происходили в их доме почти ежедневно.

– Беда в том, что кроме внешности матери она унаследовала и ее характер, – как-то поздно вечером сказала Мария.

Они уже несколько часов дожидались возвращения Софии с прогулки.

– Что ж, теперь я знаю, на какую сторону становиться в спорах о том, что важнее – наследственность или воспитание, – уныло проговорил Кирицис.

Хотя во всех отношениях София была бунтаркой, в школе она занималась очень усердно, и когда ей сравнялось восемнадцать, пришло время задуматься о поступлении в университет. Марии в свое время так и не представилась такая возможность, о чем она не раз жалела, и приемные родители очень хотели, чтобы София получила высшее образование. Мария предполагала, что София поедет учиться в Ираклион, но ее ждало разочарование. С детства София с волнением наблюдала за огромными кораблями, приходящими на Крит с материковой части Греции. Девушка знала, что Николаос учился в Афинах, и решила, что тоже поедет туда. Марию, которая сама никогда не покидала берегов Крита, встревожил замысел Софии уехать так далеко от дома.

– Но университет в Ираклионе ничем не хуже любого другого на материке, – уговаривала она Софию.

– Я уверена, что так оно и есть, – отвечала та. – Но что плохого в том, чтобы уехать подальше?

– Да ничего плохого, – начинала защищаться Мария. – Но Крит, как мне кажется, достаточно велик. У него есть своя богатая история, свои обычаи…

– Именно об этом я и говорю, – повысила голос София, в очередной раз показывая зубки. – Он слишком погружен в себя. Иногда мне кажется, что он почти отгородился от внешнего мира. Я хочу поехать в Афины или Салоники – они хотя бы сообщаются с остальным миром. Там так много всего происходит, а нас здесь почти ничего из этого даже не коснулось!

София всего лишь проявляла тягу к путешествиям, вполне естественную для девушки ее возраста. Казалось, в последнее время повидать мир стремятся все без исключения ее ровесники. Однако в Марию мысли о предстоящем расставании вселяли сильный страх. Помимо опасения потерять дочь, в голове у нее вновь возник вопрос об отце Софии. Когда-то Маноли говорил то же: что Крит – всего лишь маленький островок на огромной планете и за его пределами открываются поистине восхитительные возможности. В смутной тяге Софии к путешествиям было что-то удивительно знакомое.

К июню София приняла решение: она поедет в Афины, и сколько бы ни отговаривали ее родители, в конце августа она оставит отчий дом.

Вечером накануне того дня, когда паром должен был отвезти их дочь в Пирей, Мария и Николаос сидели в саду под старой виноградной лозой, усыпанной гроздьями созревающих фиолетовых ягод. Софии не было дома. Николаос смаковал последние капли из большой бутылки бренди «Метакса».

– Мария, мы должны рассказать ей все, – сказал он.

Ответа не было. В последние несколько месяцев супруги вновь и вновь перебирали доводы за то, чтобы рассказать Софии, что они не являются ее настоящими родителями. Только когда Мария наконец признала, что Маноли вполне мог быть отцом девочки, Кирицис принял решение: София должна все знать. Поскольку существовала вероятность того, что ее отец может жить и работать в Афинах – или где-то еще, если уж на то пошло, – ей необходимо было рассказать правду. Мария и сама знала, что Николаос прав, и Софии нужно рассказать обо всем еще до того, как она уедет в Афины, но каждый день она откладывала это на потом.

– Послушай, я могу и сам с ней поговорить, – сказал Николаос. – Просто мне кажется, что тянуть дальше некуда.

– Да, да! Я знаю, что ты прав, – ответила Мария с глубоким вздохом. – Мы сегодня же скажем ей все.

Стояла теплая летняя ночь. Они сидели и наблюдали за тем, как в свете свечей подобно балеринам кружатся мотыльки. Время от времени тишину нарушал шорох очередной ящерки – ее хвост задевал сухой лист, а затем она бросалась вверх по стене дома.

«Интересно, что эти яркие звезды уготовили нашей семье?» – размышляла Мария. Казалось, звезды всегда наблюдают за ними, заранее зная содержание следующей главы их жизни.

Время шло, а Софии все не было. Но Мария с Кирицисом и не думали сдаваться и идти спать. Они просто не могли отложить то, что нужно было сделать, еще на один день. В начале одиннадцатого немного похолодало, и Мария задрожала – то ли от холода, то ли от волнения.

– Может, зайдем внутрь? – предложила она.

Время тянулось мучительно медленно, но в конце концов они услышали, как хлопнула входная дверь. София вернулась.

 

ЧАСТЬ 4

Глава двадцать пятая

 

Когда Фотини дошла в своем рассказе до этого места, она столкнулась с неприятной необходимостью описывать чувства того, кто и сам вполне способен рассказать о собственной судьбе. Хотя Фотини, как и любой человек, понимала, что должна была чувствовать София, кто мог рассказать эту историю лучше ее, на себе испытавшей удары безжалостной правды? Ведь это София в ту августовскую ночь снова и снова безуспешно пыталась перевести дух, когда родители признавались, что они вовсе ей не родители; ведь это Софии пришлось услышать, что ее настоящей матери уже нет в живых, а о личности ее биологического отца нельзя сказать ничего определенного. Девушка знала, что больше никогда не сможет быть ни в чем уверена. Даже если бы земля разверзлась у нее под ногами, а остров Крит потрясло величайшее землетрясение, она чувствовала бы себя в большей безопасности, чем тогда.

Фотини понимала, что есть только один выход, и все, что для этого нужно, – это позвонить Софии в Лондон. Она вышла, оставив Алексис созерцать уже ставший для нее привычным вид на Спиналонгу.

Взяв трубку, София сразу поняла, кто ей звонит.

– Фотини! Это ты?

– Я. Как поживаешь, София?

– Очень хорошо, спасибо. Моя дочь Алексис заезжала? Я передала с ней письмо для тебя.

– Конечно, заезжала, и она все еще здесь. Мы с большой пользой провели время, и я сделала почти все, о чем ты просила.

На другом конце линии молчали. Фотини почувствовала, что нужно поторопить события.

– София, сколько времени тебе понадобится, чтобы доехать сюда? Я рассказала Алексис все, что могла, но, думаю, есть вещи, которые я не вправе рассказывать. Скоро ей нужно будет уехать, чтобы встретиться со своим парнем, но если бы ты сумела добраться сюда до того, как она уедет, то мы могли бы провести пару деньков вместе. Что скажешь?

Снова молчание.

– София? Ты еще там?

– Да, конечно…

Приглашение было таким неожиданным! Существовала тысяча причин, по которым София не могла все бросить и вылететь в Грецию, но так ли все это важно на самом деле? София отбросила сомнения почти мгновенно. Она завтра же будет на Крите, а дальше будь что будет!

– Послушай, я сейчас узнаю, смогу ли попасть на ближайший рейс. Было бы здорово приехать в Плаку спустя столько лет.

– Хорошо. Я не стану ничего говорить Алексис, но буду держать кулаки на удачу, чтобы ты смогла добраться вовремя.

София без труда взяла билет на рейс до Афин. В это время года спрос на них в Грецию был невелик – к счастью, самолет вылетал из аэропорта Хитроу в тот же день. София поспешно сложила все самое необходимое в небольшую сумку и оставила Маркусу сообщение на автоответчике, в котором объяснила, куда отправляется. Самолет взлетел точно по расписанию, и к восьми вечера София уже мчалась в такси по направлению к Пирею, где успела сесть на ночной паром до Ираклиона. Пока он, мягко покачиваясь, двигался на юг, женщина с тревогой думала о том, с чем ей предстоит столкнуться по прибытии. Она до сих пор не могла до конца поверить, что сама приняла это решение. Приехав в Плаку, она неизбежно должна была столкнуться с неприятными воспоминаниями, но Фотини говорила так настойчиво! Возможно, ей и впрямь пришло время встретиться с прошлым лицом к лицу.

На следующее утро, менее чем через двадцать четыре часа после телефонного разговора между Плакой и Лондоном, Фотини увидела, как у бокового входа в таверну остановилась машина. Из нее вышла полная блондинка. Хотя с тех пор как она видела Софию в последний раз, прошло двадцать лет, а светлые волосы могли сбить с толку кого угодно, Фотини немедленно поняла, кто перед ней. Она поспешила навстречу.

– София, это ты? Поверить не могу! – воскликнула она. – Я до последней минуты сомневалась, что ты приедешь!

– Конечно, я приехала. Я много лет хотела вернуться, но каждый раз мне казалось, что время еще не пришло. К тому же ты никогда меня не приглашала, – добавила София шутливо.

– Ты же знаешь: чтобы приехать, тебе не нужно было ждать приглашения. Ты могла приехать когда угодно.

– Знаю.

София помолчала и оглянулась.

– Все выглядит так же, как раньше.

– Да, почти ничего не изменилось, – согласилась Фотини. – Ты же знаешь, что такое деревня. Стоит хозяину местной лавки покрасить ставни в другой цвет, как это вызывает бурю возмущения соседей!

Как и обещала, Фотини ни словом не обмолвилась Алексис о предстоящем приезде матери, и когда заспанная молодая женщина появилась на террасе и увидела мать, то пришла в изумление и поначалу даже подумала, не вызвал ли выпитый накануне бренди галлюцинации.

– Мама? – только и смогла вымолвить она.

– Да, это я, – ответила София. – Фотини пригласила меня, и мне это показалось отличным поводом побывать здесь.

– Вот так сюрприз! – воскликнула Алексис.

Три женщины уселись за стол под навесом и некоторое время потягивали холодные напитки.

– Как твой отпуск? – спросила София.

– Да так себе, – ответила Алексис, неопределенно пожав плечами. – Вернее, был так себе, пока я не приехала сюда. Теперь все пошло намного интереснее. Я отлично провела время в Плаке.

– Эд здесь, с тобой? – спросила София.

– Нет, я оставила его в Ханье, – ответила Алексис, глядя на свой кофе. За последние несколько дней она и думать забыла об Эде, и внезапно ей стало стыдно, что она бросила его так надолго. – Но я планирую завтра вернуться, – добавила она.

– Так скоро? – воскликнула София. – Но я ведь только что приехала.

– Что ж, – сказала Фотини, подходя к столу с новыми стаканами, – в таком случае у нас не так уж много времени.

Все трое знали, что собрались здесь не просто так. Иначе зачем было приезжать Софии? Голова у Алексис все еще шла кругом от того, что рассказала ей Фотини за последние несколько дней, но она знала, что в этой повести осталась последняя глава. Именно для того, чтобы ее рассказать, и прилетела мать.

 

Глава двадцать шестая


На следующее утро София должна была поехать в Афины, где ее ждала новая жизнь – жизнь студентки университета. Сундук с ее вещами надо было перевезти на несколько сотен метров вниз по дороге, к порту, и там погрузить на паром, который должен был отвезти ее в столицу Греции – город, расположенный километрах в трехстах к северу. Решимость Софии начать самостоятельную жизнь почти уравновешивалась одолевавшими ее страхом и беспокойством. Весь день она боролась с соблазном распаковать вещи и вернуть их на свои места: одежда, книги, письменные принадлежности, будильник, радиоприемник, картинки… Оставить хорошо знакомое ради неизвестного было непросто, и девушка сама не знала, чего ждет от Афин больше – радости или несчастий. Что-то среднее восемнадцатилетняя София даже представить себе не могла. Каждая косточка в ее теле ныла от предчувствия морской болезни, но возврата уже не было. В шесть часов вечера она пошла попрощаться с друзьями, с которыми ей предстояло надолго расстаться. Девушка знала, что общество приятелей отвлечет ее от дурных мыслей.

Вернувшись домой около одиннадцати, София увидела, что отец беспокойно меряет комнату шагами. Мать сидела на краешке стула, нервно сжав руки с белыми от напряжения костяшками пальцев. Ее лицо казалось каменным.

– Вы еще не спите? Простите, что задержала вас, – сказала София. – Но вы могли и не дожидаться меня.

– София, мы хотели поговорить с тобой, – мягко произнес отец.

– Сядь, пожалуйста, – попросила мать.

София встревожилась.

– Так официально… – проговорила она, опустившись на стул.

– До того как ты уедешь в Афины, мы хотели бы поведать тебе кое-что, – сказал отец.

Мать взглядом попросила его замолчать – в конце концов, почти все, что они собирались рассказать девушке, касалось ее жизни.

– Сама не знаю, с чего лучше начать, – сказала она. – Но в истории нашей семьи есть нечто такое, что тебе надо знать.

В ту ночь родители рассказали Софии все – точно так же, как это сделала несколько десятилетий спустя Фотини. Услышанное стало для девушки полной неожиданностью – у нее даже мысли не возникало, что в прошлом ее семьи могли иметь место подобные события. Ей казалось, что она стоит на вершине высокой горы, которую на протяжении тысячелетий складывали из тайн, и каждый последующий слой все прочнее запечатывал то, что было внутри. «Шила в мешке не утаишь», – почему-то вспомнила София, хотя все было как раз наоборот: родителям удалось сделать так, чтобы у нее не зародилось ни малейших подозрений, что что-то в ее происхождении нечисто. Все это выглядело как настоящий заговор. Позже, обдумывая услышанное, София решила, что об убийстве ее родной матери должны были знать десятки людей, но они на протяжении всех этих лет хранили молчание. И почему до нее не доходили слухи, которые неизбежно должны были бродить в тесном провинциальном мирке? Должно быть, за ее спиной люди шепотом говорили нечто вроде: «Бедная девочка! Интересно, она когда-нибудь узнает, кто ее настоящий отец?» Кроме того, несложно было вообразить все те злобные измышления, которые звучали в ее адрес из-за лепры. «Вы только подумайте, даже не одна прокаженная в семье, а сразу две!» С самого рождения на Софии лежало пятно позора, а она оставалась в благословенном неведении. Омерзительная болезнь, беспутная мать, отец-убийца… Девушка чувствовала, как отвращение выворачивает ее наизнанку. И то, что она ни о чем не догадывалась, никак нельзя было назвать благословением.

У Софии и мысли не возникало, что люди, сидящие сейчас перед ней, на самом деле ей не родители. Да и откуда было взяться такой догадке? Ей всегда казалось, что внешне она похожа и на Марию, и на Кирициса, – мало того, она не раз слышала это от других. Но оказалось, что с человеком, которого она всегда называла отцом, кровные узы связывали ее ничуть не больше, чем с первым встречным. София беззаветно любила своих родителей, но выяснилось, что они ей не родители, – и что, теперь ее чувства к ним должны были измениться? За один-единственный час ее мир перевернулся: прошлое растворилось, исчезло, и, оглянувшись назад, она могла увидеть лишь пустоту. Небытие.

Рассказ Марии София выслушала молча. К горлу девушки подступила и застыла там тошнота, но мысль о том, как, по-видимому, тяжело было Марии и Кирицису рассказать ей правду после всех этих лет, у нее так и не возникла. Это была ее правда, история ее жизни, которую они подделали, и она злилась на них.

– И почему вы не рассказали мне об этом раньше?! – наконец прервала она молчание.

– Мы хотели защитить тебя, – твердо сказал Кирицис. – Все эти годы ты прекрасно прожила, не зная об этой истории, так зачем надо было понапрасну тебя расстраивать?

– Мы любили тебя так, как могут любить ребенка только настоящие родители! – умоляюще произнесла Мария.

Ей с головой хватило бы и того, что ее единственный ребенок уезжал в университет, а тут еще стоящая перед ней девушка смотрела так, словно Мария была посторонней, а не человеком, который вырастил ее в любви и заботе. Они с Николаосом давно свыклись с мыслью, что София их ребенок, а то, что Бог не дал им собственных детей, заставляло их любить ее еще сильнее.

Но сейчас София видела в них лишь людей, которые всю жизнь ей лгали. Девушке было восемнадцать лет – возраст, когда мир часто воспринимается в черно-белом свете. Она сказала себе, что обязательно построит будущее, в котором все будет четким и определенным. Постепенно ее гнев сменился спокойной, холодной злостью, от которой стыли сердца людей, любивших ее больше всего на свете.

– До завтра, – сказала София, вставая. – Паром отходит в девять.

С этими словами София развернулась и вышла из комнаты.

Она проснулась очень рано и занялась последними приготовлениями к отъезду. В восемь часов они с Кирицисом молча погрузили ее багаж в машину. Все трое молчали и по пути в порт, а когда подошла минута прощания, София смогла выдавить из себя лишь несколько сухих слов.

– До свидания, – сказала она, поцеловав приемных родителей в щеку. – Я напишу.

В ней чувствовалась решимость, которая сказала Марии и Кирицису, что скорой встречи ждать не стоит. Они несколько раз напомнили девушке, чтобы та писала почаще, но было понятно, что в ближайшее время письма из Афин в их почтовом ящике не появятся.

Когда паром медленно отходил от причала, Мария подумала, что это самый тяжелый день в ее жизни. Все вокруг махали вслед своим близким, выкрикивая прощальные теплые слова, но Софии нигде не было видно: судя по всему, она забилась в какой-нибудь укромный уголок.

Не произнося ни слова, Мария с Кирицисом провожали судно взглядом, пока оно не превратилось в крошечную точку на горизонте. Пустота, которую они ощущали, была невыносимой.

Путешествие в Афины стало для Софии бегством от прошлого, от позорной болезни и неясной ситуации с родителями. И прошло несколько месяцев, прежде чем она нашла в себе силы написать им.

«Дорогие мама и папа!

Или мне называть вас тетей и дядей? Я совсем запуталась.

Простите меня за то, как я вела себя, когда уезжала. Честное слово, то, что вы рассказали, потрясло меня. Меня до сих пор подташнивает, когда я думаю обо всем этом.

Ну да ладно, я хочу сказать вам, что уже обустроилась на новом месте. Мне очень нравятся лекции, и хотя Афины намного больше, шумнее и пыльнее Агиос Николаос, я начинаю привыкать к ним.

Обещаю, скоро я напишу вам опять.

С любовью,

София».

Это письмо сказало Марии с Кирицисом о многом и в то же время не сказало ничего. Позже приходили и другие бодрые послания, в которых много рассказывалось о новой жизни Софии, но почти ничего о том, что она чувствует. По окончании первого курса Марии с Кирицисом пришлось испытать горькое разочарование – София так и не приехала домой на каникулы. Впрочем, этого можно было ожидать.

В тот год девушка много думала о своем прошлом и в конце концов стала едва ли не одержима им. Она решила отыскать Маноли. Вначале ей показалось, что это будет несложно – в Афинах и других частях Греции нашлись люди, которые видели его. Но потом след Маноли затерялся, и Софии пришлось воспользоваться такими сомнительными источниками информации, как телефонные книги и налоговые списки, и докучать людям по фамилии Вандулакис. Но все поиски оказались напрасными: каждый раз однофамильцы Маноли внимательно выслушивали ее сбивчивые объяснения и сообщали, что они не знают этого человека. Как-то утром, проснувшись в гостинице в Салониках, София задумалась, чего же она все-таки добивается. Даже если бы она отыскала Маноли, что она могла ему сказать? Кто знает, действительно ли он ее отец? Да и потом, какой отец лучше – ревнивец, убивший мать, или прелюбодей, напрочь забывший о ее существовании? Выбор не из приятных, так не лучше ли забыть о прошлом и начать строить новое будущее?

Вскоре после того как начался второй год обучения Софии, она познакомилась с человеком, который быстро занял в ее жизни намного более важное место, чем родной отец – кем бы тот ни был. Это был англичанин по имени Маркус Филдинг, который приехал в Афины, чтобы за год написать диссертацию. София никогда еще не встречала таких людей. Маркус был крупным и напоминал медведя, а когда ему было жарко или он смущался, то его бледное лицо покрывалось красными пятнами. Кроме того, у него были голубые глаза – большая редкость для Греции. А еще он был довольно неряшливым.

По существу, у Маркуса никогда не было девушки: он был слишком поглощен своими исследованиями и слишком робок, чтобы активно ухаживать за женщинами, и половая свобода, царившая в Лондоне семидесятых годов, наводила на него страх. До Афин сексуальная революция еще не докатилась. В первый же месяц жизни в городе, увидев Софию в стайке других студенток, Маркус сразу понял, что встретил самую красивую девушку на земле. И хотя ее нельзя было назвать замкнутой, она казалась англичанину недоступной, как богиня, – тем большим было его удивление, когда она согласилась встретиться с ним.

Несколько недель спустя они уже были неразлучны, а когда Маркусу настало время возвращаться в Англию, то София решила бросить университет, чтобы поехать с ним.

– Меня некому останавливать, – как-то заявила она Маркусу. – Я сирота.

– Да ты что?! Мне это даже в голову не приходило… – пробормотал тот.

– Правда. Меня воспитывали тетя и дядя, но они живут на Крите. Я знаю, они не будут возражать против моего переезда в Лондон.

София не стала подробно рассказывать о своем детстве, а Маркус и не настаивал. Правда, он настаивал на другом: им следует пожениться. София была совсем не против: она успела полюбить этого мужчину всем сердцем и знала, что он никогда не причинит ей зла.

В морозное февральское утро они зарегистрировали свой брак в отделе 3АГСа, расположенном в южной части Лондона. За несколько недель до этого Марии с Николаосом пришла открытка с неформальным приглашением на свадьбу. Эта открытка сразу заняла свое место на каминной полке в их доме. Супругам представилась возможность увидеться с Софией впервые после ее отъезда в университет. Со временем острая боль разлуки, которая так долго отравляла им жизнь, постепенно притупилась и ослабела: человек привыкает ко всему, даже к самому плохому. И Мария, и Кирицис ждали свадьбу со смешанным чувством волнения и опасения.

Маркус понравился им обоим с первого взгляда. Этот мужчина олицетворял собой все, о чем могла мечтать такая девушка, как София, – он был добрым, надежным, нежно любил ее… Увидев Софию довольной и счастливой, приемные родители не могли не порадоваться за нее, хотя их и огорчала мысль, что она вряд ли когда-нибудь вернется на Крит. А еще Мария и Николаос получили немало удовольствия от английской свадьбы, пусть даже им недоставало свадебных обычаев и традиций, к которым они привыкли. Если не считать нескольких особых тостов, эта свадьба почти не отличалась от любой другой вечеринки. Но больше всего гостей с Крита удивило то, что невеста практически ничем не отличалась от гостей: на ней был самый обычный брючный костюм красного цвета. Мария, совсем не говорившая по-английски, была представлена остальным гостям как тетя Софии, а Николаос, который владел английским почти безукоризненно, как ее дядя. Все время пребывания в Англии они неизменно держались вместе: Кирицис исполнял при жене обязанности переводчика.

Супруги провели в Лондоне три дня. Город, в котором теперь жила София, ошеломил Марию, показавшись ей другой планетой (по правде говоря, женщина вообще впервые в жизни выбралась за пределы Крита). В воздухе здесь постоянно стоял рев автомобильных двигателей, а мимо витрин с худыми манекенами ползали чудовищные автобусы и рекой текли толпы разномастного народа. Мария решила, что встретить знакомого на этих улицах редко удается даже коренным лондонцам.

Даже после свадьбы София не стала открывать мужу тайны, которые хранило ее прошлое. Она внушила себе, что скрывать что-либо, умалчивать о чем-то – это совсем не то, что лгать. Затем у нее родились дети – Алексис, их первенец, появилась на свет через год после свадьбы, – но и им София никогда не рассказывала о своих критских родственниках. Она решила, что постарается надежно защитить их от позора, который таило прошлое ее семьи.

В тысяча девятьсот девяностом году в возрасте восьмидесяти лет умер доктор Кирицис. В некоторых британских газетах были напечатаны скупые некрологи в несколько строк, в которых упоминалось о его вкладе в борьбу с лепрой. София тщательно вырезала все статьи, которые смогла найти, и спрятала вырезки подальше. Несмотря на разницу в два десятилетия, разделявшую Марию и Кирициса, женщина пережила мужа лишь на пять лет. Узнав о смерти тети, София на два дня вырвалась на Крит – и едва не захлебнулась в нахлынувшем чувстве вины и скорби. Она с запоздалым раскаянием осознала, что в том, как она уехала с Крита в восемнадцать лет, и во всем последующем ее молчании не было ничего, кроме эгоистичной неблагодарности по отношению к воспитавшим ее людям. Но что-то исправить было уже слишком поздно.

После этого София решила окончательно уничтожить следы прошлого. Она избавилась от тех немногих памяток о матери и тетке, которые хранились в ящике в дальнем уголке ее платяного шкафа, а как-то днем, когда дети были на занятиях, в камин полетела стопка пожелтевших конвертов с критскими штампами на марках. Затем София вынула из рамки фотографию дяди и тети и осторожно вложила под нее газетные вырезки с некрологами по доктору. Теперь от ее прошлого оставались лишь эта фотография и сухие строки с жизнеописанием доктора Кирициса.

Уничтожая физические свидетельства прошлого, София всего лишь пыталась убить свой страх перед тем, что когда-нибудь оно будет раскрыто, но этот страх грыз ее подобно неизлечимой болезни, а по прошествии лет к нему добавилось и чувство вины перед дядей и тетей. Все это тяжелым камнем лежало у нее внутри, и тошнота, порождаемая этим камнем и осознанием того, что исправить уже ничего нельзя, отравляла ее жизнь, что бы она ни делала. Собственные дети Софии теперь жили отдельно, и она особенно хорошо понимала, на какую муку обрекла приемных родителей, разом оборвав все отношения с ними.

Маркус всегда был чутким человеком и знал, что лишних вопросов о прошлом Софии задавать не стоит, но когда дети подросли, признаки критской крови стали все отчетливее проступать в их внешности: у Алексис были прекрасные темные волосы, а у Ника – черные густые ресницы. Все эти годы София жила в постоянном страхе, что однажды ее дети узнают, кем были их предки.

Но сейчас, глядя на Алексис, она жалела, что была такой скрытной. Алексис же смотрела на нее так, будто видела в первый раз. И в чем-то это было правдой: она сама сделала себя незнакомкой для мужа и детей.

– Прости, что я никогда не рассказывала тебе этого, – сказала София дочери.

– Объясни, чего ты так стыдилась? – наклонившись вперед, спросила Алексис. – Да, все эти события – считай что история твоей жизни, но сама-то ты при чем?

– Алексис, эти люди – моя плоть и кровь. Прокаженные, неверные жены, убийцы…

– Мама, ну что ты говоришь? Некоторые из них были настоящими героями. Взять хотя бы твоих тетю и дядю: их любовь преодолела все невзгоды, а то, что делал твой дядя, помогло спасти жизнь сотням людей, а может, и тысячам. А твой дедушка? Нынешним людям надо бы брать с него пример: он никогда не подводил других, никогда ни на что не жаловался, лишь молча нес свой крест…

– Хорошо, а как же моя мать?

– Ну, ее сложно назвать невинной жертвой, но и совсем плохим человеком она не была. Она была слабохарактерной, но в ней всегда билась бунтарская жилка, так ведь? Похоже, ей было труднее, чем Марии, выполнять свой долг, – из такого уж она была слеплена теста.

– Алексис, нельзя быть такой снисходительной. Да, характер у Анны был сложный, но почему она не боролась со своими наклонностями?

– Нам всем не мешало бы это делать, но далеко не у всех хватает на это сил. И потом, похоже, Маноли делал все возможное, чтобы обратить ее слабости себе на пользу, – люди частенько так поступают.

Некоторое время мать и дочь молчали. София беспокойно теребила серьги – как будто хотела что-то указать, но никак не решалась.

– И знаешь, кто проявил себя хуже всех? – в конце концов с горечью сказала она. – Я! Я отвернулась от двух замечательных, бесконечно добрых людей. Они отдали мне себя без остатка, а я отвергла их!

Этот стремительный поток слов ошеломил Алексис.

– Да, я отвернулась от них, – повторила София. – И теперь уже эту вину не загладишь, как ни старайся. Слишком поздно.

По щеке женщины скатилась одинокая слеза. Алексис никогда еще не видела мать плачущей.

– Не надо себя казнить, – прошептала она, подставила свой стул поближе и обняла Софию за плечи. – Если бы вы с папой огорошили меня чем-нибудь подобным, когда мне было восемнадцать, я, наверное, поступила бы точно так же. Нет ничего удивительного, что ты так расстроилась и разозлилась.

– Меня уже много лет мучает раскаяние за то, что я натворила… – тихо произнесла София.

– Что ж, пора вылечиться. Это все давно в прошлом, мама, – сказала Алексис, прижав мать к себе. – Судя по всему, Мария простила тебя. Ведь вы с ней переписывались? И она приезжала на вашу свадьбу? Не думаю, что Мария таила на тебя обиду – не таким она была человеком.

– Хорошо, если так, – ответила София голосом, глухим от попыток сдержать слезы. Но потом она перевела взгляд на остров в море, и постепенно спокойствие стало возвращаться к ней.

Все это время Фотини молча слушала разговор матери с дочерью. Поняв, что если так пойдет и дальше, то под влиянием Алексис София постепенно примирится со своим прошлым, пожилая женщина решила, что лучше будет на время оставить их одних.

Трагические события в семействе Вандулакисов все еще были памятны жителям Плаки, не забыли они и маленькую девочку, в ту далекую летнюю ночь оставшуюся без отца и без матери. Правда, в деревне осталось не так уж много людей, которые видели все происшедшее воочию.

Фотини зашла в бар и тихо обратилась к Герасимо, который тут же стал с помощью жестов энергично втолковывать жене, что им надо оставить бар на сына, а самим кое-куда сходить. Супруги и Фотини вернулись назад в таверну.

Сначала София не узнала людей, которые уселись за соседний столик, но заметив, что старик немой, она тут же поняла, кто он такой.

– Герасимо! – воскликнула она. – А я вас помню. Вы работали в баре, в котором я обычно сидела, так?

Герасимо с улыбкой кивнул. Его немота всегда вызывала любопытство у маленькой Софии. Женщина вспомнила, что в детстве побаивалась рыбака, но при этом просто обожала лимонад со льдом, который он готовил специально для нее каждый раз, когда они с Марией заходили сюда, чтобы поговорить с дедом. А вот Ариану она почти не помнила. Женщина сильно располнела, и даже толстые чулки не могли скрыть варикозных вен, а ведь когда София приезжала в Плаку, она была совсем еще молодой. В памяти Софии всплыл туманный образ очень красивой, но медлительной девушки, которая обычно сидела около бара, болтая с подругами, а вокруг, поставив под деревья неизменные мопеды, слонялись деревенские парни. Фотини опять принесла коричневый конверт с фотографиями, и теперь они лежали на столе. Всех поразило внешнее сходство между Софией, Алексис и их предками.

Несмотря на то что в этот вечер таверна не работала, появился Матеос, который вскоре должен был принять все дела у родителей. Он стал просто громадным, и когда он с восторгом обнял Софию, то она испугалась, что ее раздавят.

– Рад тебя видеть, София, – приветливо сказал Матеос. – Давненько тебя не было.

После этого Матеос принялся накрывать длинный стол. Должен был прийти еще один гость – брат Фотини Антонис. Днем женщина позвонила ему в Ситию, и в девять часов он наконец появился в дверях. Теперь это был седой сутулый старик, но его темные глаза с поволокой, которые так неотразимо подействовали на Анну много лет назад, остались прежними. Его посадили между Софией и Алексис, и после нескольких рюмок он перестал стесняться своего довольно неуклюжего английского – главное, что его понимали.

– Ваша мать была самой красивой женщиной из тех, что мне довелось видеть, – сказал он и после паузы добавил: – Если не считать моей жены, конечно. – Помолчав немного, старик продолжал: – Ее красота была не только даром свыше, но и проклятием: такие женщины всегда толкают мужчин на безумные поступки. Но стоит ли винить ее в этом?

Внимательно наблюдавшая за матерью Алексис заметила, что та хорошо поняла, о чем говорит Антонис.

– Эфхаристо, – тихо произнесла София. – Спасибо вам.

Было уже далеко за полночь, и свечи давно погасли, а они все говорили. Атмосфера за столом была такой же теплой, как сентябрьская ночь снаружи. Наконец все стали расходиться. Несколько часов спустя Софии и Алексис надо было отправляться в дорогу: Алексис нужно было вернуться в Ханью, к Эду, а ее матери – сесть на обратный паром до Пирея. Алексис казалось, что с тех пор как она приехала сюда, прошло не меньше месяца, хотя на самом деле она пробыла в Плаке лишь несколько дней. Да и для Софии эта короткая поездка оказалась неизмеримо важной. На прощание она сердечно обняла всех своих давних знакомых и пообещала в следующем году приехать уже надолго.

Утром Алексис довезла мать до Ираклиона, где та должна была сесть на паром до Афин. Всю дорогу мать и дочь непринужденно болтали. Высадив Софию, которая заявила, что полдня, остававшиеся до отправления парома, она с удовольствием проведет в многочисленных музеях города, Алексис продолжила свой путь в Ханью. Она раскрыла загадку прошлого, и настало время вплотную заняться будущим.

Без малого три часа спустя после расставания с матерью Алексис остановила машину у отеля на набережной Ханьи. Долгое путешествие по жаре утомило ее. Очень хотелось пить, поэтому она перешла дорогу и зашла в бар, окна которого выходили прямо на побережье. За одним из столиков сидел Эд и угрюмо смотрел на море. Алексис тихо подошла к нему и села. Звук, который издал ее стул, привлек внимание Эда, и он резко повернулся к ней.

– Черт, где тебя носило? – воскликнул он.

Если не считать отправленной четыре дня назад эсэмэски, в которой сообщалось, что она на пару ночей останется в Плаке, все это время Алексис не связывалась с Эдом, а ее мобильный телефон был выключен.

– Так вышло, – проговорила девушка, понимая, что ей не следовало пропадать так надолго. – Извини меня, пожалуйста. Я так увлеклась, что забыла обо всем. А потом приехала мама, и…

– То есть как «приехала мама»? Такое впечатление, что у вас там была встреча после долгой разлуки! Но мне ты об этом сказать забыла, понятное дело. Большое спасибо!

– Выслушай меня! – начала Алексис. – Для меня все это действительно очень важно…

– Да что ты говоришь!? – язвительно перебил ее Эд. – Что для тебя важно? Встретиться с матерью, которую ты можешь видеть каждый вечер, – это важнее, чем провести отпуск со мной?

Не дожидаясь ответа, Эд встал, подошел к стойке и заказал очередной коктейль. Пил он его, сидя на табурете спиной к Алексис, и в его позе сквозило возмущение. Девушка тихо поднялась и выскользнула наружу. Чтобы добраться до номера и сложить свои вещи в сумку, ей понадобилось лишь несколько минут. Напоследок она взяла с журнального столика пару книжек, а на их место положила записку:

«Жаль, что все закончилось так. Если бы ты только умел меня слушать!»

Никакого «С любовью, Алексис» или «Целую» она не приписала. Это был конец всему: она в этом больше не сомневалась. Любви между ними уже не было.

 

Глава двадцать седьмая

 

Алексис ехала обратно в Ираклион. Было уже четыре часа, и если она хотела добраться до города к семи, то следовало поторопиться: паром отправлялся в восемь, а она еще должна была вернуть машину в пункт проката.

Автомобиль нес ее по гладкому прибрежному шоссе, из любой точки которого открывался превосходный вид на море, и постепенно настроение девушки улучшалось. Слева от дороги все тонуло в оттенках голубого цвета – лазурное море, насыщенная синева неба… И почему синий цвет считается цветом грусти? Яркое небо и поблескивающая вода превосходно сочетались с безудержной радостью и ощущением полета, которые охватили Алексис.

Она опустила стекла, и в салон врывался теплый ветер. Волосы Алексис темным облаком развевались за спиной, а она во весь голос подпевала «Кареглазой девчонке», которая звучала в разбитых динамиках дешевого магнитофона. Как же эту кассету Ван Моррисона не любил Эд!

Эта замечательная поездка длилась немногим больше двух часов, и боязнь опоздать на паром заставляла Алексис постоянно жать на педаль газа. И с каждым километром шоссе она оставляла позади еще один кусочек прошлого.

Времени не было совсем. Сдерживая раздражение от медлительности приемщика, она торопливо сдала машину в пункт проката, купила билет на паром и зашла на трап, который вел на нижние палубы корабля. Девушка была уже знакома с резкими запахами, которые встречали пассажиров греческих паромов, но знала, что через час-другой она привыкнет. На паром до сих пор заезжали машины, грузили какие-то коробки, а еще тут стояли суета и крик, создаваемые группами темноволосых мужчин, покрикивающих друг на друга на языке, незнание которого смущало Алексис за эти дни не раз. Но вряд ли она могла сейчас услышать что-то более полезное, чем греческие ругательства. Завидев дверь с надписью «Пассажирский салон», девушка облегченно вздохнула.

Где-то на этом судне была ее мать. Алексис обнаружила две каюты – одна для курильщиков, другая, полупустая по сравнению с первой, для некурящих. Во второй каюте расположилась стайка американских студентов, а в первой сидело несколько семейных компаний, возвращающихся на континент после того, как погостили у родственников на Крите. В каюте царил неумолчный гам, и могло показаться, что эти люди ругаются из-за чего-то, хотя на самом деле они, вероятно, просто решали, перекусить сейчас или попозже. Обежав каюту глазами и не увидев мать, Алексис поднялась на верхнюю палубу.

В дальнем ее конце, ближе к носу парома, сидела едва различимая на фоне полутемного неба София. У ее ног стояла дорожная сумка, а она всматривалась в мерцающие огни Ираклиона и сводчатые стены огромной крепости, охранявшей вход в гавань. Эта громада была построена еще в шестнадцатом столетии, но сохранилась так хорошо, что казалась делом рук современных архитекторов и строителей.

По сравнению со вчерашним днем их роли поменялись: теперь настала очередь Софии удивиться неожиданному появлению дочери.

– Алексис? Что ты здесь делаешь? – воскликнула она. – А я думала, что ты вернулась в Ханью.

– Я была там.

– Тогда как ты очутилась здесь? И где Эд?

– В Ханье. Мы расстались.

Все было понятно и так, но Алексис хотелось поговорить.

– Между нами все кончено, – начала она. – Я поняла, что эти отношения ведут в тупик, что в них слишком мало чувства. Когда Фотини рассказывала о твоих родных и о том, что им пришлось пережить, больше всего меня поразило то, как сильно они любили друг друга. Их любовь выдерживала горе и радости – и разлучить их могла лишь смерть… Я поняла, что не испытываю ничего подобного к Эду – и не буду испытывать ни через двадцать, ни через десять лет.

Много лет назад София практически вычеркнула из своей жизни приемных родителей и места, в которых прошло ее детство, но теперь она наконец могла смотреть на прошлое без предубеждения. Дочь заставила ее взглянуть на родственников как на действующих лиц некой драмы, и там, где ей всегда виделись унижения, постыдная болезнь и предательство, вдруг обнаружились героизм, любовь и всепобеждающая страсть.

Никаких тайн больше не было, раны прошлого отныне не скрывались под толстым слоем грима, и можно было надеяться, что они наконец заживут. События последнего дня показали Софии, что прошлого незачем стыдиться – как незачем было скрывать боль, которая таилась в ее сердце двадцать пять лет. По ее щекам заструились слезы облегчения.

Неуклюжий паром выполз из гавани и, заревев, двинулся в тихую южную ночь, а Алексис с Софией все стояли у перил, подставляя лица прохладному ночному ветерку. Держась за руки, они до тех пор вглядывались в чернильно-черную воду, пока огни Крита не растворились вдали.

* * *

Лепра: проблема, не утратившая актуальность и в XXI веке

Несмотря на то что в Европе лепра, или проказа, как ее называли в прошлом, практически искоренена, для развивающихся стран она остается крупной проблемой здравоохранения. В 2004 году было выявлено более 400 тысяч новых случаев болезни, около 70 процентов которых пришлось на Индию. Лепра, также известная как болезнь Хансена, вызывается бациллой, схожей с той, что вызывает туберкулез. Она поражает нервы в конечностях и на лице, а если ее не лечить, может лишить человека способности двигать пальцами и веками. Кроме того, лепра отнимает у человека способность ощущать боль, из-за чего больные становятся подвержены травмам и ожогам, которые могут вызывать тяжелые воспаления и даже утрату пальцев и зрения. Чем позднее выявлена болезнь, тем выше вероятность того, что на теле разовьются неприятного вида образования, так часто ассоциируемые с лепрой. Общество относится к лепре как к чему-то позорному – это порождено главным образом страхом и невежеством, – и больные нередко становятся изгоями, отвергаемыми родными и знакомыми. По этой причине многие из них избегают обращаться к врачам на начальных стадиях заболевания.

Работа ассоциации LEPRA

Ассоциация LEPRA (англ. LEProsy Relief Association – общество помощи больным лепрой) занимается выявлением и лечением людей, заразившихся этим заболеванием. Курс медикаментозной терапии позволяет излечить большинство пациентов за полгода, а в более сложных случаях – за год. При своевременном начале лечения формирования узлов на коже и инвалидности, а значит, и негативного отношения окружающих, вполне можно избежать. Если же здоровье человека уже ухудшилось в результате лепры, работники ассоциации LEPRA учат пациента предотвращать усугубление состояния. Кроме того, все более доступной становится восстановительная хирургия. Деформированные кисти рук достаточно легко восстанавливаются хирургическим путем, а сравнительно простая операция позволяет сохранить пациентам зрение.

В Европе излечение одного больного лепрой обходится примерно в 20 английских фунтов.

 

Свернуть