22 марта 2019  21:24 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
 История № 44
 
 
Татьяна Диттрич

Повседневная жизнь викторианской Англии.

 

Глава пятая

БЕДНЫЕ КРОШКИ И СУЧЬИ ДЕТИ
Как держать детей в строгости

Родители отличались большой строгостью к своим детям, независимо от того, богатая была семья или бедная, принадлежала ли она к аристократии или перебивалась чем Бог послал. Они надеялись, что строгое воспитание позволит их чадам вырасти ответственными, дельными людьми, уважаемыми в обществе. Такие издания, как «Книга о ведении домашнего хозяйства» миссис Битон и «Как держать детей в строгости», были написаны, чтобы помочь людям в управлении домом и семьей.

Практически все без исключения дети аристократов росли в загородных имениях, а не в Лондоне. Временами высшее общество наводняло столицу, но чаще его представители находились здесь только по необходимости и по делам. Британцы, как писалось в книгах того времени, не просто владели землей, они принадлежали ей! Именно поэтому имения окружали не только парки и сады, но и девственная природа, любоваться которой они отправлялись ежедневно верхом на лошадях. Каждый ребенок независимо от пола тоже имел своего верного скакуна, первым и самым любимым на всю жизнь становился пони. И в зрелом возрасте рассказы о лошадях с интересом слушались и джентльменами, и дамами.

За маленькими детьми в богатых семьях обычно присматривали няни. Большую часть времени малыши проводили в детской, где играли в немецкую железную дорогу с заводными паровозиками, французские фарфоровые куклы или собирали яркие мозаики. Первые уроки часто давали дома гувернеры. Жили большой семьей с бабушками, дедушками, сестрами и золовками, благо размеры дома позволяли. Вечера проводили вместе. Читали вслух, рассказывали сказки, играли в игры. В аристократических семьях к детям с раннего возраста относились как к взрослым и спрашивали с них тоже как со взрослых. Мальчиков одевали в костюмчики, девочек в длинные платья, походившие на туалеты, которые носили леди. От маленького барона, одетого в такой же, как у его отца, костюм, только с короткими штанишками вместо длинных брюк, и в возрасте пяти лет ожидались степенные и достойные ответы.

Главное правило, которому детей учили с пеленок, заключалось в том, что они должны быть видны, но не слышны. Находясь целый день под присмотром няни, а позже гувернанток или гувернеров и большую часть времени проводя в детской, нередко они видели маму и папу, только когда заходили в гостиную пожелать им спокойной ночи. Если в доме устраивался бал или прием, то наряженных малышей приводили показать гостям, после чего их сразу же уводили в спальню. В этот момент они старались вести себя особенно хорошо. Если же ребенок повел себя перед посетившей дом публикой не так как должно, то на следующий день он вызывался в отцовский кабинет, долго отчитывался и потом строго наказывался. Общественное мнение было главным мерилом жизни в XIX веке. К примеру, в воскресенье, когда вся семья отправлялась в церковь, у детей отбирали прежние игрушки и давали Ноев ковчег, специально приготовленный для этого дня. И навестившие семью в этот день люди видели, что здесь дети воспитываются в религиозном духе.

Проявления эмоций в детях не поощряли. Слезы необходимо сдерживать, обиды переживать в одиночестве. Мальчиков матери могли пожалеть только тогда, когда не видел отец, который иначе немедленно упрекнул бы женщину, что она воспитывает слюнтяя. К девочкам было особое отношение, им дозволялось плакать, но все равно малышки со своими бедами и огорчениями бежали не к маме, а к няне. Во многих семьях правила были так строги, что детям не разрешалось после последнего приема пищи никакой еды, только молоко. Бедняжки сидели голодными в своих комнатах и слышали разговоры сытых слуг о том, что соус сегодня подкачал и говяжья печень была пересолена. И хоть у них подводило живот от голода, дети не могли спуститься на кухню и попросить что-нибудь для себя.

Леди Бетти Гартврич, которая родилась в конце правления Виктории и чья сестра вышла замуж за родственника Уинстона Черчилля, рассказывала, что в Оксфордшире рядом с ними жила известная семья, которая каждый год устраивала в своем огромном доме праздники для детей. Это был действительно уникальный случай по тем временам. Никто тогда не устраивал для детей никаких мероприятий! Самое большее, на что они могли рассчитывать в смысле общения со своими сверстниками, это быть приглашенными на чай в детскую к знакомым. Попасть на детский праздник – мечта каждого ребенка в то время! О том, как он прошел, потом долго рассказывали в школах, и к попавшим на торжество относились как к небожителям. Маленькие дети приглашались с трех до шести часов вечера, постарше – с шести до восьми, и подростки – с восьми до десяти часов. Пирожные, лимонады, мороженое, надутые воздушные шары, только что изобретенные и сразу же вошедшие в моду, оркестр, море огней и прислуга, приставленная не следить и направлять, а исполнять желания! О чем еще можно мечтать!

«Я никогда не могла простить родителям, что они не разрешили мне пойти на этот праздник! – делилась в своих воспоминаниях леди Гартврич. – Мама сказала, что возбуждение от него повредит нам! Всю жизнь я жалела об этом!»

Матери из высшего света уделяли своим детям очень мало внимания. Довольно популярной была карикатура, отражавшая истинное положение дел. На ней была изображена светская дама, которая, встретив няню на улице, по ней узнала и своих детей. Поразительно, почему родители не желали общаться со своими детьми, когда в доме было столько слуг, помогавшим им освобождать личное время. Может быть, матерей раздражал ужасный дискомфорт женской одежды? Или они были болезненны настолько, что не могли переносить малейшего шума и резвости? Но чем меньше дети видели родителей, тем больше дорожили их вниманием, обожали и побаивались. Конечно, во всех семьях было по-разному, но практически везде детский мир крутился вокруг няни, и никто никогда не мог вспомнить случая, чтобы ее не любили. О ней, рассказывавшей сказки перед разожженным камином, жалевшей после строгого наказания, тихонько приносившей с кухни лакомство, о ней помнили всю жизнь и относились подчас с большей привязанностью, чем к родителям.

Подрастая, дети начинали осваивать дом и имение. Целый мир открывался перед ними. Они то постоянно бегали на конюшню и слушали рассуждения конюха, то смотрели, как работал плотник или садовник, то смеялись над байками лакеев. В отличие от родителей, дети были гораздо более в курсе всех дел, происходивших в доме, знали всех слуг по именам, все их слабости, тревоги, чаяния. В начале XIX века в богатых домах взрослым даже не приходило в голову, что детям было бы интереснее в компании других мальчишек и девчонок Вместо этого большую часть времени они проводили, наблюдая за слугами, родителями, их друзьями, если только не останавливались в их доме кузены и кузины, приблизительно того же возраста, что и они. Поэтому и их собственное поведение напоминало манеры маленьких взрослых, что вполне удовлетворяло домашних, и самым близким другом был маленький пони.

Отец Уинстона Черчилля, лорд Рандольф Черчилль вспоминал, как он умолял купить у почтового мальчика понравившегося черного пони. Он назвал его Мышь и дрессировал, чтобы тот стал скакуном, прыгавшим через барьеры, для охоты. Сколько счастливых дней осталось в его памяти, тех дней, когда он скакал на своем пони вслед за охотничьими собаками! Как у него горели щеки, когда он обогнал больших лошадей, перепрыгивая через ограды Оксфордшира. А Дейзи Уорвик, та самая леди Уорвик, в которую был влюблен принц Уэльский, как она проводила свое детство? В конюшне, ухаживая за своим любимым белым пони и обучаясь прыгать на нем через кустарники и водные преграды. А лорд Чарльз Бересфорд, с кем у принца была ужасная ссора из-за нее? Что он помнил из своего детства? Как охотился в Ирландии и однажды, мчась на своем пони вслед за своим дядей лордом Уотерфордом, увидел, как тот упал с лошади и сломал себе шею.

Для многих детей середины пятидесятых годов, особенно мальчиков, детство заканчивалось раньше, чем для их отцов и дедов.

В стране испытывался дефицит в образованных и знающих молодых людях, годных для службы в колониях сильно расширившейся империи. Тогда стали создаваться школы, в которых дети аристократов с восьми лет вместе учились и жили в огромных, холодных комнатах по девяти месяцев в году. Вплоть до окончания заведения им разрешалось проводить дома только каникулы. Любой мало-мальски образованный человек, у которого были средства, мог открыть такую школу. Чтобы получить прибыль, хозяин платил учителям очень мало, и не всегда удосуживался собрать сведения об их собственном образовании. Лучшим способом сэкономить деньги было ограничение учеников в еде!

Лорд Кнатсфорд, которого в 1860-х годах восьмилетнего отослали в школу, рассказывал, что она была старательно выбрана его отцом.

«После жидкого супа нам давали по большому куску безвкусного пудинга для того, чтобы уже не хотелось мяса, которое должно было подаваться на второе. Раз в неделю нас мыла в цинковой ванне старая горничная. Всех 21 человека по очереди, всех в той же грязной воде!» Очень строгая дисциплина, страх перед наказанием и месяцы вдали от семьи.

А вот и характеристика одного из учителей, преподававшего в очень хорошей, по стандартам того времени, школе. «Мы должны были вставать перед ним на колени и ждать, пока он не зажимал наши головы коленями и затем со всей своей высоты бил нас по голым местам мокрыми розгами, издававшими ужасающий свист».

Мистер Хантингфорд использовал метод воспитания слишком жестокий для маленьких провинившихся. В его школе было столько детей аристократов, что ее называли «Палатой лордиков». Единственный сын сэра Джона Лесли, известнейшего художника викторианской эпохи и леди Констанции Даунсон-Дамер, красивейшей женщины своего времени, близких друзей Чарльза Диккенса, вспоминал, как в возрасте 10 лет его отправляли из школы, находившейся в Ирландии, домой одного. Бедняга, добравшись до Ливерпуля, ехал до Лондона снаружи кареты без пальто, которое ему забыли вручить. До дома он доезжал замерзший как сосулька, но не возмущался и не жаловался, поскольку родители посчитали бы эти проявления чувств плохими манерами.

Почти у каждого джентльмена были свои ужасные воспоминания о начальной школе. Исключением являлся лорд Рандольф Черчилль, который был вполне доволен своим детством, проведенным там. Он никак не ожидал, что его семилетний сын Уинстон попадет в руки архисадисту! Если бы не няня, заметившая жуткие следы побоев на теле мальчика, его отец никогда бы и не узнал, что происходило с его сыном. Он был холодным человеком, но не жестоким, почему же он не рассказал обо всем другим родителям, чьи дети так же страдали от бесчеловечного обращения? Удивительно, как бездумно и легкомысленно аристократы отдавали своих детей в школы, которые не контролировались никакими органами и над которыми не было высших инстанций, кроме голоса совести! В некоторых из этих учебных заведений ситуация была настолько ужасной, что дети находились на грани истощения и ломались морально от постоянных издевательств. Подобную школу Чарлз Диккенс описал в своем произведении «Николас Никльби». Прототипом учителя-садиста послужило реальное лицо, в школу которого родители перестали посылать детей.

«Я часто вспоминал прошлое с джентльменами моего возраста, и все они говорили, что не вернулись бы в школу ни за какие деньги! Любимым занятием старших мальчиков было заставлять младших есть жирных мух! Издевательства приравнивались к искусству. Если ты был не в ладах со счастливым обладателем посылки, то оставался голодным! Единственной едой был обед. За завтраком и ужином мы должны были разделить со всеми присланную еду. Учили нас хорошо, но страдания от учителей были ужасные! Многие и через пятьдесят лет не могут вспомнить о них без содрогания, а некоторые так никогда и не оправились!»

Пережив кошмары школьных дней, к восемнадцати годам взрослые и возмужавшие юноши выбирали себе место службы. Головастые и сметливые шли в политику и изучали законы, но и середнячки и неудачники были вполне уверены, что найдут себе место, где смогут послужить стране.

«..ты не смеешь не оправдать нашего доверия!»

Строгость отношения к детям во многом исходила от королевской семьи, которая являлась примером для всех сограждан. Удивительно, что Виктория, которая сама в детстве так ужасно страдала от тирании матери, что боялась слово сказать, и выросла, не имея ни малейшего представления как играть со сверстниками, позволила своего старшего сына воспитывать в подобном духе!

В пять лет, когда дети аристократов еще были окружены заботами своих нянь, подкармливались кухарками и проводили большую часть времени на конюшне, наследника уже начали обучать языкам (английскому, французскому и немецкому). До конца жизни он произносил букву «р» на немецкий манер. В семь лет он поступил под надзор команды экспертов, возглавляемой мистером Генри Берчем. Детство кончилось. Принц должен был изучать каждый день, включая субботы: языки, религию, математику, географию, письмо, историю, рисование, музыку. Занятия проводились с раннего утра до позднего вечера и были так серьезны, что мистер Берч с гордостью докладывал Виктории, что на них совершенно отсутствует фривольная атмосфера некоторых английских школ! Подобные места обучения были не лучшим местом на земле, но там хотя бы наблюдались светлые моменты: игры, общение с другими мальчиками и, наконец, каникулы. У бедного Берти (так звали королевского сына) за весь год свободными от занятий были только Рождество, Пасха и дни рождения членов семьи. Наследника учили также ездить верхом и прыгать через препятствия на своем скакуне, спортивным играм, танцам, стрельбе. И все это только в обществе взрослых людей, следивших за каждым его шагом!

Год от года добавлялись и новые науки. Казалось, не было предмета, который Берти не охватил бы в своем изучении. Все занятия, даже такие приятные, как скачки, проходили без огонька, веселья, игры. Малейшая вольность пресекалась. Вместо того чтобы заинтересовать ученика, его наставники даже увлекательные предметы превращали в скучное времяпрепровождение. Все это вело к неизбежному нервному срыву. Однажды наследник, придя в состояние совершенно неконтролируемой ярости, отказался чему-либо учиться. Истерически крича на своих мучителей, он высказал им, что ни одного из них не желает больше видеть! Виктория не углядела в этом взрыве ничего тревожного и, отнеся неожиданный всплеск эмоций к плохому поведению сына, вскоре распорядилась возобновить его занятия.

Когда наследнику исполнилось одиннадцать лет, мистер Берч оставил свою должность, написав предварительно откровенный доклад принцу Альберту, что, по его мнению, многие странности в поведении его подопечного происходили от желания контакта со своими сверстниками. «У него нет стандартов, по которым он мог бы оценить свои собственные силы. Я всегда находил, что характер подростков более формируется от общения с другими, с кого они подчас срисовывают поведение, чем с учителями. Наследнику не должен быть разрешен этот контакт!»

Когда Берти и его младший брат Альфред впервые посетили лучшую школу Англии Итон-колледж и провели несколько часов в компании предварительно отобранных мальчиков, они совершенно не знали, как себя вести! Перевозбужденные и до невозможности смущенные, они показались своим сверстникам агрессивными и грубыми. Королевские сыновья конечно же жаждали побегать вместе со всеми, как и все обычные мальчики, поиграть во что-то, порезвиться, понравиться сверстникам, но свобода приходит от быстрого умения освоиться, чего они были совершенно лишены из-за пристального наблюдения наставников!

Однако несмотря на то, что учителя наследника, казалось, стремились убить все здоровые инстинкты в своем подопечном, желание наслаждаться жизнью сохранилось в нем до конца его дней. Во время своего первого визита в Париж в 1856 году он бесконечно восхищался городом и, находясь там вместе с родителями, умолял их разрешить ему остаться немного дольше, чем было запланировано. Окружение Наполеона III также восхищалось стройным, красивым мальчиком в шотландском национальном костюме.

В шестнадцать лет наследник вместе с тремя своими учителями и четырьмя мальчиками из Итон-колледжа отправился в поездку по Германии. В первый же вечер по прибытии случился эпизод, о котором после расследования секретно докладывал ее величеству генерал Генри Понсонби. В рапорте учителя, чрезвычайно шокированного произошедшим, было замечено: «Очевидно, что принц Уэльский еще недостаточно образован, чтобы соответствовать своему положению!» Право, дело было не в образовании! Весь сыр-бор разгорелся от того, что наследник поцеловал девушку! Шестнадцатилетний юноша без всяких учителей вдруг обнаружил, что прикосновение к щечке девушки, оказывается, очень приятно! По возвращении домой провинившегося принца отослали на несколько месяцев в Виндзор для интенсивной подготовки к экзамену по военному мастерству. Нелегко было найти подходящих молодых людей для его компании, но трех примерных юношей все же отобрали. Принц Альберт подготовил для каждого из них конфиденциальный материал, в каких направлениях они должны были повлиять на его сына:

«Джентльмен не должен беззаботно потворствовать своим желаниям понежиться на софе, развалиться в кресле, встать ссутулившись. Он не поставит под удар производимое о себе впечатление засовыванием рук в карманы! Он ни в коем случае не опустится до заимствования манер от конюха или глупого модного тщеславия от денди. Он должен сам позаботиться, чтобы его поведение и одежда были самого лучшего качества!» Удивительно, что отца волновала только внешняя сторона: как сын держится, и впечатление, которое он производит на окружавших. Похоже, что внутренний мир Берти не интересовал принца Альберта. Этим вопросом занимались учителя.

В конце 1858 года премьер-министр Дизраэли выс- сказал свое мнение о наследнике престола: «Я сидел рядом с принцем Уэльским за ужином, и сердце мое переполнялось радостью! Интеллигентный, знающий, с исключительно приятными манерами!» А ведь Виюго- рия как-то признавалась в письме к своей старшей дочери: «Берти – это карикатура на меня! Это само по себе плохо, а в мужчине – это просто ужасно! Ты, моя дорогая, несомненно дочь своего отца!»

Поразительно подобное признание для матери! Если бы Виктория не была известна своей необыкновенной привязанностью к мужу, то можно было бы заподозрить, что Берти произошел совсем от другого корня. Однако она повторяла эту фразу и своему сыну. Отношения между ними всегда были сложными!

При поступлении в Оксфордский университет ему не разрешили поселиться вместе с другими студентами. Для наследника была снята квартира, где он находился под постоянным наблюдением. Процесс обучения проходил в компании шестерых отобранных учеников, для которых лекции читались самими профессорами. Приблизительно в это время у Берти стали проявляться первые признаки болезни, связанной с неконтролируемым желанием есть, и первые намеки на тучность. Через год наследника перевели в Кембридж (в Т^инити-колледж). Он поселился в четырех милях от города, откуда совершал ежедневные поездки верхом.

В 1858 году наследник посетил Турин, куда он был приглашен королем Виктором-Эммануилом И. Виктория не была рада этому. Она боялась, что грубоватые манеры итальянского короля послужат плохим примером для ее сына. Однако были и другие причины для ее переживаний, что можно видеть из письма, поступившего перед отъездом наследника в посольство Сардинии в Лондоне: «До нас дошли сведения, что ее величество опасается отпускать наследного принца в Турин, боясь, что возникнет опасность потери им невинности. Настоятельно прошу уверить, что если наследник приедет со всеми своими бесценными качествами, то вместе с ними он и вернется! Нами будут приняты все меры, чтобы в Турине не случилось ничего подобного!»

И действительно, итальянские власти так плотно опекали принца, что его «бесценные качества» были сохранены.

Летом 1861 года принца послали в военный лагерь со строжайшей дисциплиной. Принц Альберт настоял, чтобы его сын был приписан к гренадерскому полку и одет в полковничий мундир. Там наследник не только осваивал военное дело, но и учился выстраивать отношения с офицерами своего полка. Дважды в неделю он накрывал стол для старших офицеров и еще раз в неделю приглашался в другие полки. Оставшиеся вечера он проводил в тиши, занимаясь или читая книги. У Берти сложились настолько дружеские отношения с офицерами своего полка, что, заботясь о нем, они решили привести к нему привлекательную актрису Нелли Кларк. Все эти вояки имели любовниц и подружек, и им казалось странным, почему наследник не может ощутить всех радостей походной жизни. Его помещение находилось в центре лагеря, но несмотря на все преграды, верные друзья смогли доставить ему в полночь симпатичную девушку. Вскоре после возвращения наследника в Кембридж мисс Нелли Кларк стала хвастать своим знакомым в Лондоне, что она лишила невинности принца Уэльского. Скандал разразился в ноябре, вскоре после дня рождения Берти – ему исполнилось двадцать лет. Принц Альберт учинил расследование этого дела и выяснил, что ситуация с актрисой Нелли Кларк действительно имела место.

16 ноября он написал сыну, что, узнав обо всем, почувствовал такую сильную боль, какой не испытывал никогда в жизни! «Ты не должен, ты не смеешь не оправдать нашего доверия!» 25 ноября принц Альберт отправился в Кембридж к своему сыну, чтобы, выслушав кающегося грешника, простить его. Через несколько дней он почувствовал себя больным и пожаловался старшей дочери: «Переживания и сожаления о предмете, о котором я молю не спрашивать меня, совершенно лишили меня сна. Я совершенно обессилен». Через неделю у него поднялась высокая температура, начался тиф и 14 декабря он умер.

Королева Виктория была вне себя от отчаяния и винила старшего сына в смерти любимого Альберта.

Тщетно министры пытались убедить Викторию, что для молодого человека естественно увлекаться актрисами. Она не желала ни видеть Берти, ни слышать о нем. В конце концов было принято решение отправить его в путешествие по Ближнему Востоку, после чего женить принца на красавице принцессе Александре, пока Берти и сам был не против этого.

Когда же в поездке он получил письмо от Виктории, в котором она, оправившись от шока, была добра к нему, то был настолько счастлив, что это не осталось не замеченным для окружающих. Один из сопровождавших его приближенных говорил позже: «Я бы желал, чтобы вы видели лицо принца Уэльского, когда он читал письмо от королевы! Оно сияло от удовольствия!»

Наследник любил свою мать и нуждался в ее любви так же, как и самый обыкновенный человек. Викторианский век был жесток, и недостаток любви, чувствовавшийся во всех семьях, происходил от убеждения, что строгость воспитывает, а любовь балует и портит детей. Сын Эдуарда VII, Георг V, был также очень строг. Его дети по раз и навсегда заведенному порядку приходили на завтрак без пяти девять, выстраивались в одну линию и стояли так до тех пор, пока с первым ударом Биг-Бена отец не входил в столовую. Страх перед ним был панический. Однажды его сын Гарри в возрасте 19 лет, бурно проведя ночь, вернулся только под утро. Наскоро приведя себя в порядок, он опоздал к завтраку на три минуты и вошел после отца. Он так нервничал из- за этого, что упал в обморок, когда Георг V только взглянул на него. И это почти в двадцать лет! Авторитет отца был непререкаемым! Даже супруга боялась его ослушаться и никогда не перечила, хотя его деспотизм по отношению к детям часто был чрезмерен.

Дети рабочих окраин

В бедных же семьях многие дети в пять лет уже начинали работать, так как даже их мизерный заработок являлся подспорьем в семье. Если они были моложе пяти лет, то родители оставляли их под присмотром нанятых для этого женщин, которые часто усыпляли малышей с помощью алкоголя. Если матери работали на дому, склеивая коробки для спичек, скручивая сигары или изготовляя щетки, дети помогали и работали порой по 15 часов в день. В деревнях бедные вдовы, чтобы заработать немного денег, часто организовывали школы в своих домах. Дети разного возраста учились в одной комнате, используя весьма ограниченное количество книг. Такая учительница (dame) умела только читать и писать. С ее помощью дети тоже учились алфавиту, но главное, что время, которое они проводили в школе, давало возможность их матерям спокойно зарабатывать деньги. Но многим женщинам приходилось оставлять своих чад без присмотра, и тогда они оказывались во власти улицы. Хроника 1860 года указывала, что за пять лет в одном из районов Лондона было убито 278 детей, более 60 утонули в Темзе, каналах и прудах, около сотни было найдено мертвыми под железнодорожными мостами, в подвалах и т. д. И это только те случаи, о которых полиции было известно. Дети из бедных семей, достигнув пятилетнего возраста, уже работали. На ткацких фабриках их тоненькие ручки могли пролезть в такие узкие места в станках, куда не доставали взрослые.

«В огромном жарком и влажном цехе в два ряда стояли станки, двигавшиеся сначала вперед, а потом назад.

Тим, которому было тогда пять лет, ползал под ними, собирая кусочки хлопка, скатившиеся на пол и свисавшие с рабочей платформы. Братишка, в прямом смысле слова, работал не поднимая головы, потому что машина снесла бы ее при движении назад. Ему также в любую минуту могло повредить ногу, если бы она попала в рельсы, по которым двигались колеса, или отрезать руку, потому что невозможно было приноровиться к ритму станка. Двигаясь медленно вперед, механизм стремительно набирал скорость при возвращении, заставляя Тима проворно откатываться назад. При этом на него постоянно кричал надсмотрщик, и мальчишка боялся, что скоро у него уши вытянутся как у осла, оттого что их постоянно дерут взрослые. Некоторые из них даже не постеснялись Нэнси, и ей пришлось закусить губу, чтобы не броситься на защиту брата. Она понимала, что не только не помогла бы ему, а сделала бы еще хуже. Как только бы она вышла из цеха, на мальчишку накинулись бы с бранью и побоями. Десять минут, проведенные на ткацкой фабрике, показались Нэнси вечностью, а Тим должен был работать там по двенадцать часов в день!»

Многие получали увечья на всю жизнь, сплошь и рядом можно было увидеть детей с отрезанными пальцами и руками. А какой невероятный шум стоял на фабриках! Мальчишки завидовали помощникам трубочистов, которые, по крайней мере, не должны были находиться целый день в гремящем аду, где летала хлопковая пыль. Правда, и перепачканным в саже чистильщикам каминов было не легче. Взрослые трубочисты нуждались в маленьких помощниках, с помощью которых они могли прочищать дымовые отверстия. Перед тем как ребенок начинал свою работу, заключавшуюся в том, чтобы забраться в узкое отверстие трубы и очистить его от забившихся продуктов горения, мастер неделями втирал ему перед огнем соль в коленки и локти, до тех пор, пока не появлялась кровь. Эту жутко болезненную процедуру трубочист проделывал не из садистского удовольствия. Делалось это с целью огрубления кожи, чтобы придать ей нечувствительность к легкой боли. И в случаях, где сейчас просто надели бы наколенники и налокотники, в XIX веке, отбросив сантименты, заткнув уши, чтобы не слышать щенячий визг, подготавливали ребенка к работе. Потом, правда, это помогало мальчишкам, которые уже не боялись ободрать локти и коленки, втискиваясь в узкие дымоходы. Опасность для них заключалась в другом, как бы не сгореть живьем и не задохнуться от дыма, когда слуги разжигали камины, не зная, что бедняги прочищают трубу

Тяжелее всех приходилось детям, работавшим на шахтах. Задача их сводилась к тому, чтобы часами сидеть в полном одиночестве в полной темноте, на глубине, в мокрой шахте, ожидая сигнала для открытия или закрытия вентиляционной системы. Свечей у бедных не было, потому что они стоили денег. Их семьи даже из жалости к своим детям не могли потратить лишние пенни на такое удобство.

Вот что рассказывалось в детской книжке под названием «Монстр каменоломни»:

 

«Глубоко, глубоко под землей живет огромный страшный монстр, – бабушка Милбурн шамкала своим беззубым ртом историю для внука Джорджи, которого она мыла в цинковой ванне…

– Какой он? – спросил ее Джорджи.

– Никто не знает. Никто его никогда не видел, только слышали, как он ревет и точит свои железные когти.

– А что этот ужасный монстр делает? – спросил Джорджи опять, и бабушка почувствовала, как задрожало его худенькое тельце.

– Он ест маленьких мальчиков, которые засыпают под землей, – предупредила она внука, вынимая его из ванны и вытирая сухой тряпкой. – У тебя был брат Томми. Ему было тогда восемь лет, так же, как и тебе. Однажды он спустился в шахту и больше мы его никогда не видели. Он никогда больше не вернулся!

– Что случилось? Монстр? Он съел его?

– Что это вы разговорились про монстра? – спросила мама Джорджи, входя в комнату. Ее руки были красны и мокры от одежды, которую она развешивала около огня.

– Бабушка рассказывала про монстра, что живет в каменоломне, – ответил мальчик.

– Не слушай ее! – сказала мать. – Тебе уже восемь лет, ты слишком взрослый для страшилок Пора начинать работать. Нам нужны твои десять пенсов, которые ты можешь заработать каждую неделю в шахте. Отец не может больше надрываться один.

– Я знаю, мама, и я хочу работать. Я только боюсь, что этот монстр съест меня!

– Быстро в кровать! – мать шлепнула его и толкнула к двери в комнату. – И не вздумай будить отца, а то он отшлепает тебя ремнем.

Джорджи тихонько пробрался к кровати, где он спал с тремя сестренками и младшим братом. Мама закутала его в одеяло и прошептала ему на ухо:

– Я разбужу тебя завтра в три утра. Спокойной ночи.

Когда она уходила, мальчик взмолился:

– Мам, позволь мне взять свечку с собой в шахту!

Женщина покачала головой:

– Они стоят больше, чем пенни в день. Почти все твои деньги тогда уйдут только на свечи.

– Пожалуйста, мам! Хотя бы, пока я не привыкну!

– Хорошо! – вздохнула женщина. – Но только на одну неделю! – предупредила она и задула свечу.

…Сапоги мистера Вильсона клацкали по булыжнику, в то время как Джорджи, спотыкаясь, старался не отстать от него.

Он залез в кабину вместе с толпившимися взрослыми мужчинами и почувствовал, как она вдруг стала стремительно спускаться вниз, туда, откуда тянуло сырым и затхлым воздухом. Колени Джорджи подогнулись, когда кабина коснулась дна. Спустившиеся с ним мужчины растворились в темноте.

– Видишь проложенные пути? – спросил мистер Вильсон, посветив свечей на рельсы.

Джорджи кивнул. Мимо процокала лошадь с тележкой, полной угля.

– А где же я буду работать? – наконец осмелился он спросить.

– Через милю узнаешь, – ответил мистер Вильсон.

Наконец они свернули в узкий коридор. Свеча мастера осветила рельсы и деревянную дверь в конце.

Мистер Вильсон повернулся к мальчику.

– Вот твоя работа. Видишь эту дверь? Она открывается, если потянуть вот за эту веревку. Попробуй.

Джорджи потянул за веревку и видел, как дверь поднялась, открыв щель под собою.

– Ее нужно держать закрытой, чтобы не пускать воздух в забой. Но ты должен открывать ее, когда будет проезжать тележка. Если забудешь и проморгаешь, вагонетка разнесет ее! Понял?

Мальчик кивнул.

– А что случилось с нашим Томми? – спросил он робко. – Он что, не открыл дверь?

– Нет, – Мастер наклонился к Джорджи. – Хуже! Он уснул.

– Уснул? – Джорджи похолодел. – Тогда монстр, должно быть, съел его?

– Он уснул и упал на рельсы. Когда вагонетка возвращалась, она… переехала его.

Мужчину передернуло. Он положил руку на плечо мальчика и подтолкнул его к углублению рядом с узким путем, где были проложены рельсы.

– Садись здесь и держи веревку. Первая тележка будет через полчаса.

И он ушел и взял свечу с собой, оставив мальчика в кромешной темноте.

– Мистер Вильсон! – позвал мальчик Только эхо откликнулось на его зов. Он сел и тихо заплакал. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким! Постепенно его глаза привыкли к темноте и жуткой тишине. Он перестал вздрагивать от капель воды, падавших откуда-то, и перестал прислушиваться к звуку собственного сердца. Иногда вдалеке доносились голоса и замирали, не приближаясь к нему. Джорджи пытался петь молитву, которую он выучил в воскресной школе, но его пересохшие губы издавали такой жуткий звук, что он перестал. Он все время прислушивался, боясь услышать рев монстра и царапание его когтей. Постепенно он закрыл глаза и стал думать о приятном. О солнечном свете, о пикнике около реки, о пении птиц. Воспоминания медленно перекатывались в его голове, и постепенно он уснул. И тут во сне он услышал жуткий рев приближавшегося монстра, который становился ближе и ближе. Тут он вспомнил, как бабушка говорила ему: "Он ест только мальчиков, которые засыпают. Только тех, кто спит!"

Джорджи очнулся и открыл глаза. Рев был реальным и искры, мерцавшие вдали, стремительно приближались к нему. Мальчик поднял голову, лежавшую на рельсах, как раз в то время, когда мчавшаяся вагонетка грозила отрезать ее. Джорджи судорожно потянул за веревку и открыл дверь.

– Молодец, парень! – услышал он голос из темноты.

– Там нет никакого монстра!- говорил он потом бабушке. – Искры от вагонетки и ее дребезжание, вот что слышал Томми там внизу. Но эта история спасла мне жизнь, бабушка. Твой голос спас мне жизнь! Я больше никогда не усну!

– Нет, уснешь! – бабушка подоткнула его одеяло. – Уснешь. Тебе завтра рано вставать»

Шкеты

В 1870 году был принят закон, обязывавший всех детей в возрасте от 5 до 10 лет ходить в школы. Раньше это было привилегией только высших и средних классов. Несмотря на принятие закона, не все могли позволить себе такую роскошь, ведь до 1891 года обучение оставалось платным и стоило два пенса в неделю.

Тысячи новых зданий под классы были построены по всей стране, а семьи лишились дополнительного заработка, который приносили домой сыновья и дочери. И как всегда в Англии, тут же издали «Правила для учеников», в которых советовалось:

«Рано ложиться спать перед школой, иначе за зевоту в классе вы будете наказаны.

Хорошенько мыться перед уроками, иначе грязные, неопрятные, почесывавшиеся ежеминутно дети будут отосланы домой.

Есть перед школой. Пустой желудок мешает занятиям, как и пустая голова.

Не опаздывать. Быть строго в 9 00, иначе не будете допущены до уроков».

Дисциплина в школе была очень строгой, и любые проделки наказывались очень жестоко. Вот некоторые примеры, приведенные из предписаний для учителей.

«За стреляние шариками из промокашки, пропитанной чернилами. Наказание: поставить ученика на колени на полчаса на каменный пол, с руками за головой. Если он сядет на пятки или начнет наклоняться вперед или назад от неудобности позы, немедленно заставить его выпрямиться».

Рассказ девочки: «Каждый понедельник священник приходил к нам в класс и спрашивал, кто из нас пропустил воскресную школу? Я и моя сестра всегда пропускали ее, потому что воскресенье был день, когда мы с мамой стирали одежду и белье на всю нашу семью. Стирки накапливалось очень много. Поэтому каждую неделю мы признавались, что пропускали церковь в выходной, и в понедельник нас наказывали ремнем.

Мы стеснялись объяснить, почему мы не могли прийти. Однажды священник спросил меня: "Разве ты не знаешь, что Господь любит тебя и хочет видеть в своем доме в воскресенье?"

Я ответила: "Если он нас любит, то почему тогда в понедельник нас наказывают ремнем?"

Не помню, что священник ответил, но меня наказали еще сильнее!»

Наказание за опоздание в школу. Рассказ мальчика: «Мой отец задержал меня, и я был единственным из всей школы, который опоздал на линейку. За это учитель накричал на меня перед всеми, и я получил шесть ударов линейкой по пальцам. О, мой Бог! Было больно! Поверьте! Однако что было еще больнее: мое имя занесли в книгу наказаний. А ведь по ней нам давали рекомендации после школы. Мысль о том, что из-за единственного опоздания я не смогу получить хорошую работу, когда вырасту, жгла меня больше, чем боль от линейки!»

К провинившимся ученикам часто привязывали таблички или надевали повязки на руку со словами «Лентяй», «Осторожно, вор», «Тупица» и дурацкий колпак на тех, кто не знал урока.

За кляксы и следы грязных пальцев на чистовой работе наказывали розгами. Довольно часто розги ломались при наказании и заменялись новыми. Одним из самых известных своей жестокостью учителей был Уильям Шоу, который также занимал должность директора школы в северной части Йоркшира. Он был так нетерпим и жесток, что ученики в буквальном смысле дрожали от страха при его появлении, а двое мальчиков даже потеряли зрение после очередного наказания. Родители мальчиков подали на изверга в суд, – так о нем узнал Чарлз Диккенс и вывел его в своей книге «Николас Никльби» под именем Уокфорд Сквирс. Каждый в стране знал, что на самом деле под этим персонажем подразумевался Уильям Шоу. После выхода книги Чарлза Диккенса никто уже не хотел посылать детей в его школу.

Будущих учителей подготавливали в колледжах. Правила в них тоже были очень строги:

Не разрешалось покинуть колледж, кроме как в определенные часы.

Не разрешалось заходить в спальни в дневное время.

Не разрешалось ложиться позже 10 часов вечера.

Не разрешалось курить и посещать пивные заведения.

Не разрешалось заводить дружбу с местным населением.

Учителей все же не хватало, и поэтому очень распространена была система, когда учитель рассказывал материал, а затем лучшие ученики повторяли его для других классов. Иногда, из-за большого количества учащихся в одном помещении, учитель в одном конце классной комнаты объяснял новый материал, а его помощник, в некотором отдалении, закреплял пройденное.

В 1870 году зарплата учительниц составляла пятьдесят восемь фунтов в год, а учителей – девяносто четыре фунта.

Многие родители не могли позволить себе отдавать учиться своих детей, пока школы не стали бесплатными. Поэтому директора делали скидки. Если в семье было три ребенка, то оплачивалось посещение двух первых, а третий учился бесплатно.

Сатирические издания того времени часто публиковали картинку из выстроившихся перед школой в длинную шеренгу детей и родителей, спрашивавших администрацию: «А сколько за пятнадцать?»

Такое количество детей в это время было совсем не редкостью. Можно понять родителей, которые, отпуская детей в школу, лишались денег и значительной помощи по дому. Один из учителей писал в своих воспоминаниях: «В начале моей карьеры были очень неприятные моменты, когда я должен был пробираться по улице через толпу разъяренных родителей, которые предпочитали видеть своих детей дома, и увертываться от метко бросаемых ими гнилых помидоров».

Школьные инспекторы были так непопулярны, что были вынуждены ходить парами. Одному из них, обходившему дома учеников, родители сказали, что их ребенок умер. Войдя в дом, пораженный инспектор обнаружил новопреставленного, прыгавшего по полу, как заяц. Довольно часто в классе насчитывалось 70, 80 учеников или учениц. По этой причине дисциплина должна была быть очень строгой. Иначе учителю приходилось кричать все время, чтобы быть услышанным.

Мальчики и девочки учились раздельно, и даже входные двери для обоих полов находились с разных сторон здания. Мужчины учили мальчиков, женщины – девочек. К учителям обращались «сэр», к учительницам – «мисс» или «мадам», в зависимости от семейного статуса.

В девять утра школьники первым делом отправлялись на ассамблею в холл, где выстраивались в линию лицом ко входу и замирали, раскрывая рот только для того, чтобы спеть гимн или произнести вместе со всеми молитву. Все их начальство во главе с директором школы, офицером, следившим за посещаемостью, инспектором, учителями, стояло перед ними. В это же время делались все объявления. Затем детей осматривала медсестра, выискивая в волосах гнид. Если вши обнаруживались, то бедняге брили голову. Если ребенок заболевал ветрянкой или корью, его отсылали домой, а если ученик был неаккуратен или даже грязен, то его отправляли мыться в умывальную комнату или домой. Ассамблея заканчивалась в 9.30. Далее правила диктовали: «Войдя в свой класс, сесть за парту и ждать учителя. При его появлении встать, чтобы показать уважение к годам и заслугам. При оглашении списка присутствующих вставать, когда называют вашу фамилию, громко отвечая: "Здесь, сэр или мисс!"

Если ученик мямлил, ерзал за партой, учитель брал в руку сигнал-колотушку и стучал в нее, чтобы привлечь к себе внимание. Писали мелом на черных досках, которые можно было передвигать по классу, а также, кроме тетрадей, у учеников имелись специальные грифельные доски, вставлявшиеся в щель парты, на которых они писали грифельными карандашами. А малыши учили буквы, рисуя их на подносах, засыпанных речным песком. После того как алфавитный список присутствовавших был оглашен, начинались уроки чтения, письма и арифметики. Для этого раздавались учебники, и начиналось чтение по очереди, иногда у доски. Каждый урок длился 30 минут. Для письма требовалась линейка и карандаш, и старшие дети открывали свои тетрадки и линовали страницы. Затем раздавались чернильницы каждому ученику, и все начинали копировать то, что учитель писал на доске. Если ученик окунал перо слишком глубоко в чернильницу, то получалась клякса, которую очень трудно было смыть с рук и одежды. Сидеть на уроке полагалось прямо. Если учитель считал, что ученик плохо старается, то между его локтями и спинкой стула просовывалась палка, заставлявшая провинившегося сидеть ровно и поневоле сосредоточиться. Если на арифметике ученик не мог быстро посчитать в уме, на него надевали дурацкий колпак до конца урока. Детей учили не только простому сложению, вычитанию, делению и умножению, а также дробям, простым и десятичным, извлечению процентов, и т. д. Все эти математические действия могли пригодиться в дальнейшей жизни. Особенно если выросшие ученики хотели заработать много денег. Школьники умели совершать арифметические действия с числами до миллиона. Им разрешалось пользоваться деревянными счетами, которые были изобретены еще древними греками, а с помощью римлян распространились по свету. Дети должны были знать назубок таблицу умножения, которая в Англии не до десяти, как у нас, а до двенадцати, поскольку британская денежная система базировалась на цифре 12. В одном шиллинге, самой распространенной денежной единице XIX века, было 12 пенни.

После того как ученики осваивали арифметику, их начинали обучать алгебре и геометрии. В школьных правилах было записано, что мальчики должны решать задачки более сложные, чем девочки. Те и другие обучались также географии, истории, предмету, называвшемуся «Общие знания», и предмету, который мы бы назвали «Природоведение», он знакомил учащихся с окружающим миром от камней и минералов до засушенных растений и насекомых.

Утренние уроки заканчивались в 12 часов, после того, как староста проходил по коридору, звоня в колокольчик.

Теперь у детей было целых два часа, чтобы поесть, поиграть на школьном дворе и проветрить голову перед вечерними занятиями. Кто-то уходил обедать домой, кто-то ел принесенное с собой в школе. Мальчишки гоняли по двору металлические ободья от тележных колес, играли в футбол, катали мраморные шарики или состязались каштанами в «покорителя». Девочки прыгали через скакалку, чертили на земле классики или играли с мальчиками в салки и прятки. Учителя чинно прохаживались между ними, изредка поднося ко рту свисток, если игры были слишком шумными или возникала драка. В два часа все возвращались в классы, где опять проводилась перекличка, после которой продолжались уроки те же, что и утром. Добавлялись только практические занятия по домоводству для девочек, черчение и физкультура для мальчиков, пение для всех учеников, так же как и гигиена.

В 17.00 колокольчик возвещал об окончании занятий. Ученики сдавали чернильницы старосте класса, собирали свои принадлежности, затем вставали из-за парт и все вместе произносили молитву. После этого чинно строем шли к воротам школы и счастливые бежали домой. Те же, кто провинился за день, оставались по- еле занятий и шли в кабинет директора за наказанием. По его решению ученики либо отсылались к родителям с запиской о плохом поведении, либо учитель сам бил их розгами по рукам или ягодицам. Более щадящей формой наказания считалось многократное написание по сто раз одного и того же предложения, подобного этому: «Чтобы мне ослом не стать, считать я буду и писать!»

В конце каждого года производилась инспекция учеников, учителей, школьного здания, оборудования. Ученики выходили по одному перед важной комиссией и отвечали на вопросы по пройденному за год материалу. Если ученик отвечал хорошо, то получал сертификат по тестируемому предмету и переводился в следующий класс. Если же нет, то оставался в том же классе на следующий год, пока наконец не сдавал экзамен положительно. И вот наступали долгожданные каникулы, две недели – на Рождество и на Пасху, шесть недель – летом. Счастливые ученики старших классов распевали на улицах: «Забросим предметы, да здравствует лето!»

Однако радостное настроение от каникул было только у мальчиков и девочек из обеспеченных семей. Там же, где едва сводили концы с концами, расчитывали на помощь детей, которые часто работали до начала занятий. Да и как же могло быть иначе, ведь деньги из семьи шли не только для оплаты обучения, а еще и на школьную униформу и ботинки. Для многих детей это была первая обувь в жизни, которую они по строгому указанию родителей немедленно снимали, выходя за пределы школы, связывали за шнурки и вешали себе на шею. По дороге домой ребенок, видя увлекательную игру, включался в нее, и ботинки, чтобы не мешали, вешал на заборе. Опомнившись через ка- кое-то время, бедняга не находил их уже на прежнем месте и плелся домой, чтобы получить серьезную взбучку за порванную и испачканную в игре одежду и потерянную обувь. Наказание за это было так сурово, что несколько дней он не мог сидеть. Хорошие ученики поощрялись в конце года книгами и грамотами за успешную работу. Те, кто за весь год не пропустил ни единого дня, награждались медалями.


Глава шестая

ЧТО РАЗРЕШАЛОСЬ ПОРЯДОЧНОЙ ДЕВУШКЕ
Невидимки

Когда восьмилетние мальчики из аристократических семей отправлялись на жительство в школы, что же в это время делали их сестры?

Считать и писать они учились сначала с нянями, а потом с гувернантками. По несколько часов в день, зевая и скучая, глядя с тоской в окно, они проводили в комнате, отведенной под занятия, думая о том, какая прекрасная погода для поездки верхом. В комнате ставился стол или парта для ученицы и гувернантки, шкаф с книгами, иногда черная доска. Вход в комнату для занятий часто был прямо из детской.

«Моя гувернантка, ее звали мисс Блэкберн, была очень симпатичной, но ужасно строгой! Чрезвычайно строгой! Я боялась ее как огня! Летом мои уроки начинались в шесть утра, а зимой в семь, и если я приходила позже, то платила пенни за каждые пять минут опоздания. Завтрак был в восемь утра, всегда одно и то же, миска молока с хлебом и ничего больше до того времени, как я стала подростком. Я до сих пор терпеть не могу ни того ни другого. Не учились мы только полдня в воскресенье и целый день на именины. В классной комнате была кладовка, где хранились книги для занятий. Мисс Блэкберн клала туда же на тарелке кусок хлеба для своего ланча. Каждый раз, когда я что-то никак не могла запомнить, или не слушалась, или возражала чему-нибудь, она запирала меня в этой кладовке, где я сидела в темноте и дрожала от страха. Особенно я боялась, что туда прибежит мышка есть хлеб мисс Блэкберн. В своем заточении я оставалась до тех пор, пока, подавив рыдания, могла произнести спокойно, что теперь я хорошая. Мисс Блэкберн заставляла меня заучивать наизусть страницы истории или длинные поэмы, и если я ошибалась хоть на слово, она заставляла учить меня в два раза больше!»

Если нянек всегда обожали, то бедных гувернанток любили довольно редко. Может быть оттого, что няни выбирали свою судьбу добровольно и оставались с семьей до конца своих дней, а гувернантками всегда становились по воле обстоятельств. В эту профессию чаще всего были вынуждены идти работать образованные девушки из среднего класса, дочери безденежных профессоров и клерков, чтобы помочь разорившейся семье и заработать себе на приданое. Иногда гувернантками были вынуждены становиться и дочери аристократов, потерявших свое состояние. Для таких девушек униженность от их положения являлась преградой к тому, чтобы они могли получать хоть некоторое удовольствие от своей работы. Они были очень одиноки, и слуги всячески старались выразить им свое презрение. Чем родовитее была семья бедной гувернантки, тем хуже к ней относились. Прислуга считала, что если женщина вынуждена работать, то она приравнена в своем положении к ним, и не желала ухаживать за ней, старательно демонстрируя свое пренебрежение. Если же бедняжка устраивалась в семью, в которой не было аристократических корней, то хозяева, подозревая, что она смотрит на них свысока и презирает за отсутствие надлежащих манер, недолюбливали ее и терпели только для того, чтобы их дочери научились держать себя в обществе.

Кроме обучения своих дочерей языкам, игре на пианино и акварельному рисунку, родители мало заботились о глубоких знаниях. Девушки много читали, но выбирали не нравоучительные книги, а любовные романы, которые потихоньку потаскивали из домашней библиотеки. Спускались в общую обеденную залу они только для ланча, где сидели за отдельным столом вместе со своей гувернанткой. Чай с выпечкой в пять часов относился наверх в комнату для занятий. После этого дети уже не получали никакой еды до следующего утра.

«Нам разрешалось намазать хлеб маслом или джемом, но никогда тем и другим, и съесть только одну порцию ватрушек или кексов, которые мы запивали большим количеством свежего молока. Когда нам исполнилось пятнадцать или шестнадцать, нам уже не хватало этого количества еды и мы постоянно ложились спать голодными. После того как мы слышали, что гувернантка прошла в свою комнату, неся поднос с большой порцией ужина, мы потихоньку босиком спускались по черной лестнице на кухню, зная, что там в это время никого нет, так как громкий разговор и смех слышались из комнаты, где ели слуги. Украдкой мы набирали что могли и довольные возвращались в спальни».

Часто для обучения дочерей французскому и немецкому языкам приглашались в качестве гувернанток француженки и немки. «Однажды мы шли вместе с мадемуазель по улице и встретили подруг моей матери. В тот же день они написали ей письмо, говоря, что мои перспективы на замужество ставятся под удар, потому что невежественная гувернантка была обута в коричневые ботинки, а не в черные. "Дорогая, – писали они, – в коричневой обуви ходят кокотки. Что могут подумать о милой Бетти, если за ней присматривает такая наставница!"»

Леди Гартврич (Бетти) была младшей сестрой леди Гвендолен, которая вышла замуж за Джека Черчилля. Когда она вошла в возраст, то была приглашена на охоту довольно далеко от дома. Чтобы добраться до места, она должна была воспользоваться железной дорогой. До станции рано утром ее проводил конюх, который обязан был встретить ее здесь в тот же вечер. Далее с поклажей, составлявшей все снаряжение для охоты, она ехала в вагоне-стойле вместе с лошадью. Считалось вполне нормальным и приемлемым, что молодая девушка путешествует, сидя на соломе, со своим конем, поскольку считалось, что он будет ей защитой и забьет ногами любого, кто войдет в вагон-стойло. Однако если бы она без сопровояедения находилась в пассажирском вагоне со всей публикой, среди которой могли быть мужчины, общество бы такую девушку осудило.

В колясках, запряженных маленькими пони, девочки могли одни ездить за пределы имения, навещая своих подружек. Иногда путь лежал через лес и поля. Абсолютная свобода, которой юные леди наслаждались в имениях, пропадала мгновенно, как только они попадали в город. Условности поджидали их здесь на каждом шагу. «Мне разрешали одной в темноте скакать верхом через лес и поле, но если бы я утром захотела пройтись через парк в центре Лондона, полный гуляющей публикой, чтобы встретиться со своей подругой, ко мне тут же приставили бы горничную».

В течение трех месяцев, пока родители и старшие дочери вращались в обществе, младшие на своем верхнем этаже вместе с гувернанткой твердили уроки.

Одна из известных и очень дорогих гувернанток мисс Вульф открыла в 1900 году для девочек классы, которые работали до Второй мировой войны. «Я сама посещала их, когда мне исполнилось 16, и поэтому на личном примере знаю, каким было лучшее образование для девочек в это время. Мисс Вульф до этого преподавала в лучших аристократических семьях и в конце концов получила в наследство достаточную сумму, чтобы купить большой дом на Южной Адлей-стрит Мэйтер. В одной его части она устроила классы для избранных девочек. Она выучила лучших леди нашего высшего света, и я могу смело сказать, что и я сама очень много выиграла от этого прекрасно организованного беспорядка в ее образовательном процессе. На три часа утром мы, девочки и девушки разных возрастов, встречались за длинным столом в нашей уютной комнате для занятий, бывшей гостиной в этом эллегантном особняке XVIII века. Мисс Вульф – маленькая, хрупкая женщина в огромных очках, делавших ее похожей на стрекозу, объясняла нам предмет, который нам предстояло изучать в этот день, затем направлялась к книжным шкафам и вынимала оттуда книги для каждой из нас. В конце занятий устраивалось обсуждение, иногда мы писали сочинения на темы по истории, литературе, географии. Одна наша девочка захотела заниматься испанским языком, и мисс Вульф моментально принялась учить ее грамматике. Казалось, не было предмета, который бы она не знала! Но самый главный ее талант заключался в том, что она умела разжигать в юных головках огонь жажды познания и любопытства к изучаемым предметам. Она учила нас находить во всем интересные стороны. У нее много было знакомых мужчин, которые иногда приходили к нам в школу, и мы получали точку зрения на предмет противоположного пола».

Помимо перечисленных уроков девушки учились также танцам, музыке, рукоделию и умению держаться в обществе. Во многих школах в качестве тестирования перед приемом давалось задание пришить пуговицу или обметать петлю. Однако подобная картина наблюдалась только в Англии. Русские и немецкие девушки были гораздо более образованными (по признанию леди Гартврич) и знали прекрасно три-четыре языка, а во Франции девушки были и более изысканны в манерах поведения.

Как трудно сейчас нашему свободомыслящему поколению, практически не подвластному общественному мнению, понять, что всего лишь немногим более ста лет назад именно это мнение определяло судьбу человека, особенно девушек. Также невозможно для поколения, выросшего вне сословных и классовых границ, представить мир, в котором на каждом шагу вставали непреодолимые ограничения и преграды. Девушкам из хороших семей никогда не разрешалось оставаться наедине с мужчиной, даже на несколько минут в гостиной их собственного дома. В обществе были убеждены, что стоит мужчине оказаться наедине с девушкой, как он тут же будет ее домогаться. Таковы были условности того времени. Мужчины находились в поиске жертвы и добычи, а девушки ограждались от желавших сорвать цветок невинности.

Все викторианские мамы были сильно озабочены последним обстоятельством, и чтобы не допустить слухов о своих дочерях, которые часто распускались с целью устранения более счастливой соперницы, не отпускали их от себя и контролировали каждый их шаг. Девушки и молодые женщины к тому же находились под постоянным доглядом со стороны слуг. Горничные их будили, одевали, прислуживали за столом, утренние визиты юные леди делали в сопровождении лакея и конюха, на балах или в театре находились с мамками и свахами, а вечером, когда возвращались домой, сонные служанки раздевали их. Бедняжки практически совсем не оставались одни. Если мисс (незамужняя леди) ускользала от своей горничной, свахи, сестры и знакомых всего лишь на час, то уже делались грязные предположения о том, что что-то могло случиться! С этого момента претенденты на руку и сердце словно испарялись.

Беатриса Поттер – любимая английская детская писательница в своих мемуарах вспоминала, как однажды со своей семьей она отправилась в театр. Ей в то время было 18 лет, и она прожила в Лондоне всю свою жизнь. Однако возле Букингемского дворца, здания парламента, Стрэнда и Монумента – известных мест в центре города, мимо которых нельзя было не проехать, она ни разу не была. «Поразительно констатировать, что это было первый раз в моей жизни! – писала она в своих воспоминаниях. – Ведь если бы я могла, то с удовольствием прошлась бы здесь одна, не дожидаясь, пока кто-нибудь сможет меня сопровождать!»А в это же время Белла Уилфер, из книги Диккенса «Наш общий друг», добиралась в одиночку через весь город от Оксфорд-стрит до тюрьмы Холлоуэй (более трех миль), по словам автора, «как будто ворона перелетает», и никто при этом не думал, что это странно. Однажды вечером она отправилась искать своего отца в центр города и была замечена только потому, что в финансовом районе на улице в то время находилось лишь несколько женщин. Странно, две девушки одного возраста, и так по-разному относились к одному вопросу: можно ли им выйти одним на улицу? Конечно, Белла Уилфер – вымышленный персонаж, а Беатриса Поттер жила на самом деле, но дело еще и в том, что существовали разные правила для разных сословий. Бедные девушки были гораздо свободнее в своих передвижениях в силу того, что некому было следить за ними и сопровождать везде, куда бы они ни направлялись. И если они работали в качестве прислуги или на фабрике, то дорогу туда и обратно они проделывали в одиночестве и никто не думал, что это неприлично. Чем выше статус женщины, тем большим количеством правил и приличий она была опутана.

Незамужняя американка, приехавшая в сопровождении тети в Англию навестить родственников, должна была по делам наследства вернуться домой. Тетя, опасавшаяся повторного долгого плавания, не поехала с ней. Когда через полгода девушка опять появилась в британском обществе, она была принята очень холодно всеми важными дамами, от которых зависело общественное мнение. После того как девушка самостоятельно проделала такой далекий путь, они не считали ее достаточно добродетельной для своего круга, предполагая, что, находясь без присмотра, она могла сделать что-то недозволенное. Замужество для молодой американки было поставлено под угрозу. К счастью, обладая гибким умом, она не стала укорять дам в несовременности взглядов и доказывать им их неправоту, а вместо этого в течение несколько месяцев демонстрировала образцовое поведение и, зарекомендовав себя в обществе с правильной стороны, обладая к тому же приятной внешностью, очень удачно вышла замуж. Став графиней, она быстро заставила замолчать всех сплетников, все еще имевших желание обсуждать ее «темное прошлое».

Жена должна была слушаться и подчиняться мужу во всем, так же как и дети. Мужчина же должен быть сильным, решительным, деловым и справедливым, поскольку на нем лежала ответственность за всю семью. Вот пример идеальной женщины: «Было что-то необъяснимо нежное в ее образе. Я никогда не позволю себе повысить голоса или просто заговорить с ней громко и быстро, боясь испугать ее и причинить боль! Такой нежный цветок должен питаться только любовью!»Нежность, молчание, неосведомленность о жизни были типичными чертами идеальной невесты. Если девушка много читала и, не дай бог, не пособия по этикету, не религиозную или классическую литературу, не биографии известных художников и музыкантов или другие приличные издания, если у нее в руках видели книгу Дарвина «О происхождении видов» или подобные научные произведения, то это выглядело так же плохо в глазах общества, как если бы она была замечена в чтении французского романа. Ведь умная жена, начитавшись подобной «гадости», стала бы высказывать мужу идеи, и он не только бы чувствовал себя глупее ее, но и не смог бы держать ее в узде. Вот как пишет об этом незамужняя девушка Молли Хагес из бедной семьи, которая сама должна была зарабатывать себе на жизнь. Будучи шляпной модисткой и потеряв свое дело, она отправилась в Корнуолл к своей кузине, которая побаивалась ее, считая современной. «Через некоторое время кузина отвесила мне комплимент: "Они сказали нам, что вы умны. А вы совсем нет!"»

На языке XIX века это означало, что, оказывается, вы достойная девушка, с которой я с удовольствием подружусь. Тем более что высказано оно было девушкой из глубинки девушке, что приехала из столицы – рас- садницы порока. Эти слова кузины навели Молли на мысль, как она должна была себя вести: «Я должна скрывать факт, что получила образование и работала сама, а еще больше прятать свой интерес к книгам, картинам и политике. Вскоре со всей душой я отдалась сплетням о любовных романах и "до какой степени некоторые девушки могут дойти" – любимая тема местного общества. В то же время я нашла вполне удобным для себя казаться несколько странной. Это не считалось пороком или недостатком. Знание – вот что я должна была прятать от всех!»

Уже упоминаемая девушка из Америки Сара Дункан заметила горько: «В Англии незамужняя девушка моих лет не должна много говорить… Было довольно трудно для меня это принять, но позднее я поняла, в чем дело. Свои мнения нужно держать при себе. Я стала говорить редко, мало и нашла, что лучшая тема, которая устраивает всех, – это зоопарк Никто не осудит меня, если я говорю о животных».

Также прекрасная тема для разговора – опера. Очень популярной в это время считалась опера «Гйль- берт и Силливан». В произведении Гйссинга под названием «Женщины в разброде» герой навестил подругу эмансипированной женщины:

«- Что, эта новая опера "Гйльберт и Силливан" действительно так хороша? – спросил он ее.

– Очень! Вы что, действительно еще не видели?

– Нет! Мне, право, стыдно в этом признаться!

– Сегодня же вечером идите. Если, конечно, вам достанется свободное место. Какую часть театра вы предпочитаете?

– Я бедный человек, как вам известно. Я должен удовлетвориться дешевым местом».

Еще несколько вопросов и ответов – типичная смесь банальности и напряженной дерзости, и герой, всматриваясь в лицо собеседницы, не удержался от улыбки. «Неправда ли, наш разговор был бы одобрен за традиционным чаем в пять часов. Точно такой же диалог я слышал вчера в гостиной!»

Подобное общение с разговорами ни о чем кого-то приводило в отчаяние, но большинство было вполне счастливо.

До 17-18 лет девушки считались невидимками. Они присутствовали на вечеринках, но не имели права слова сказать, пока к ним кто-нибудь не обращался. Да и тогда их ответы должны быть очень краткими. В них как бы закладывалось понимание, что девушку заметили только из вежливости. Родители продолжали одевать дочерей в похожие простые платья, чтобы они не привлекали к себе внимания женихов, предназначавшихся для их старших сестер. Никто не смел перепрыгнуть свою очередь, как это случилось с младшей сестрой Элизы Беннет в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Когда же наконец наступал их час, все внимание разом обращалось на распустившийся цветок, родители одевали девушку во все лучшее, чтобы она заняла достойное место среди первых невест страны и смогла привлечь внимание выгодных женихов.

Каждая девушка, вступая в свет, испытывала страшное волнение! Ведь с этого момента она становилась заметной. Она больше не была ребенком, которого, погладив по головке, отсылали из залы, где находились взрослые. Теоретически она была подготовлена к этому, но практически у нее не было ни малейшего опыта, как вести себя в подобной ситуации. Ведь в это время идеи вечеров для молодежи не существовало вовсе, так же как и развлечений для детей. Балы и приемы давались для знати, для королевских особ, для гостей родителей, и молодым разрешалось всего лишь присутствовать на этих мероприятиях.

Многие девушки стремились замуж только из-за того, что они считали худшим из зол собственную мать, говорящую, что некрасиво сидеть, положив ногу на ногу. Они на самом деле не имели никакого понятия о жизни, и это считалось их большим достоинством. Опытность рассматривалась как дурной тон и почти приравнивалась к дурной репутации. Ни один мужчина не хотел бы жениться на девушке со смелым, как считалось, дерзким взглядом на жизнь. Невинность и скромность – вот черты, которые высоко ценились в юных девах викторианцами. Даже цвета их платьев, когда они отправлялись на бал, были удивительно однообразны – разные оттенки белого (символа невинности). До замужества они не носили украшений и не могли надевать яркие платья.

Какой контраст с эффектными дамами, одевавшимися в лучшие наряды, выезжавшими в лучших экипажах, весело и раскованно принимавшими гостей в богато обставленных домах. Когда матери выходили на улицу вместе со своими дочерьми, то, во избежание объяснений кто эти красивые дамы, заставляли девушек отворачиваться. Об этой «тайной» стороне жизни юная леди не должна была знать ничего. Тем большим ударом было для нее, когда после замужества она обнаруживала, что неинтересна своему супругу и он предпочитает проводить время в обществе подобных кокоток Вот как описывает их журналист «Дейли Телеграф»:

«Я засмотрелся сильфидами, когда они летели или плыли в своих восхитительных костюмах для выездов и опьяняюще прекрасных шляпках, некоторые в бобровых охотничьих с развевающимися вуалями, другие в кокетливых кавалерских с зелеными перьями. И пока эта великолепная кавалькада проезжала мимо, озорник ветер слегка приподнял их юбочки, обнажая маленькие, облегавшие ножку сапожки, с военным каблучком, или обтягивающие брючки для верховой езды».

Сколько волнения при виде одетых ножек, гораздо более, чем теперь при виде раздетых!

Не только весь строй жизни был построен так, чтобы блюсти нравственность, но и одежда являлась неизбежной преградой на пути порока, ведь на девушке было надето до пятнадцати слоев нижних сорочек, юбок, лифов и корсетов, избавиться от которых она не могла без помощи горничной. Даже если предположить, что ее кавалер был искушен в женском белье и мог ей помочь, то большая часть свидания ушла бы на избавление от одежды и затем натягивание ее вновь. При этом опытный глаз горничной мгновенно увидел бы неполадки в нижних юбках и сорочках, и секрет все равно был бы раскрыт.

Месяцы, а то и годы проходили в викторианское время между зарождением симпатии друг к другу, начинавшейся с подрагивания ресниц, робких взглядов, чуть дольше задержавшихся на предмете интереса, вздохов, легкого румянца, частого сердцебиения, волнения в груди, и решающим объяснением. С этого момента все зависело от того, нравился ли претендент на руку и сердце родителям девушки. Если нет, то ей старались подобрать другого кандидата, отвечающего основным критериям того времени: титул, респектабельность (или мнение общества) и деньги. Заинтересовав будущего избранника дочери, который мог быть старше ее в несколько раз и вызывать омерзение, родители успокаивали ее тем, что стерпится-слюбится. В такой ситуации привлекала возможность быстро овдоветь, особенно если супруг оставлял завещание в ее пользу. Если девушка не выходила замуж и жила с родителями, то чаще всего она являлась пленницей в собственном доме, где к ней продолжали относиться как к несовершеннолетней, не имевшей собственного мнения и желаний. После смерти отца и матери, наследство чаще всего оставлялось старшему брату, и она, не имея средст к существованию, переезжала жить в его семью, где всегда ставилась на последнее место. Слуги обносили ее за столом, жена брата ею командовала, и опять она оказывалась в полной зависимости. Если не было братьев, то девушка, после того как родители оставляли этот мир, переезжала в семью сестры, потому что считалось, что незамужняя девушка, даже если она взрослая, не способна сама о себе позаботиться. Там было еще хуже, так как в этом случае ее судьбу решал деверь, то есть чужой человек. При выходе замуж женщина переставала быть хозяйкой собственных денег, которые отдавались за нее в приданое. Муж мог пропить их, прогулять, проиграть или подарить любовнице, и жена даже не могла его упрекнуть, так как это бы осудили в обществе. Конечно, ей могло повезти и ее любимый муж мог быть удачливым в делах и считаться с ее мнением, тогда жизнь действительно проходила в счастье и покое. Но если же он оказывался тираном и самодуром, то оставалось только ждать его смерти и бояться одновременно остаться без денег и крыши над головой.

Чтобы заполучить нужного жениха, не стеснялись никаких средств. Вот сценка из популярной пьесы, которую лорд Эрнест сам написал и часто ставил в домашнем театре:

 

«Богатый дом в имении, где Хильда, сидя в собственной спальне перед зеркалом, причесывает свои волосы после события, произошедшего во время игры в прятки. Входит ее мать Леди Драгон.

Леди Драгон. Ну и наделала же ты дел, дорогая!

Хильда. Каких дел, мама?

Леди Драгон (насмешливо). Каких дел! Просидеть всю ночь с мужчиной в шкафу и не заставить его сделать предложение!

Хильда. Совсем не всю ночь, а всего лишь недолго до ужина.

Леди Драгон. Это одно и то же!

Хильда. Ну что я могла сделать, мама?

Леди Драгон. Не притворяйся дурой! Тысячу вещей ты могла бы сделать! Он тебя целовал?

Хильда. Да, мама!

Леди Драгой. И ты просто сидела как идиотка и позволяла в течение часа себя целовать?

Хильда (рыдая). Ну ты же сама говорила, что я не должна противиться лорду Пати. И если он захочет поцеловать меня, то я должна позволить.

Леди Драгой, Ты действительно настоящая дура! А что же ты не закричала, когда князь нашел вас двоих в его гардеробе?

Хильда. А почему я должна была закричать?

Леди Драгой. У тебя совсем нет мозгов! Ты разве не знаешь, что как только ты услышала звук шагов, ты должна была крикнуть: "Помогите! Помогите! Уберите руки от меня, сэр!" Или что-нибудь подобное. Тогда бы он был вынужден на тебе жениться!

Хильда. Мама, но ты никогда мне об этом не говорила!

Леди Драгон. Боже! Ну это же так естественно! Ты должна была сама догадаться! Как я теперь объясню отцу… Ну, хорошо. Бесполезно говорить с безмозглой курицей!

Входит горничная с запиской на подносе.

Горничная. Моя леди, письмо для мисс Хильды!

Хильда (прочитав записку). Мама! Это лорд Пати! Он просит меня выйти за него замуж!

Леди Драгон (целуя дочь). Моя дорогая, дорогая девочка! Ты не представляешь, как я счастлива! Я всегда говорила, что ты у меня умница!»

 

В приведенном отрывке показано еще одно противоречие своего времени. Леди Драгон не увидела ничего предосудительного в том, что дочь, вопреки всем нормам поведения, целый час находится наедине с мужчиной! Да еще и в шкафу! А все это потому, что они играли в очень распространенную домашнюю игру «прятки», где правилами не только разрешалось, но и предписывалось разбегаться, разбившись на пары, так как девушки могли испугаться темных комнат, освещенных лишь масляными лампами и свечами. Прятаться при этом разрешалось где угодно, даже в шкафу хозяина, как было в приведенном случае.

С началом сезона в свете происходило оживление, и если девушка не нашла себе мужа в прошлом году, ее взволнованная мамаша могла сменить сваху и начать охоту за женихами сызнова. При этом возраст свахи не имел значения. Иногда она была даже моложе и игривее, чем сокровище, которое предлагала и в то же время тщательно оберегала. Удаляться в зимний сад разрешалось только с целью предложения руки и сердца.

Если девушка во время танцев исчезала на 10 минут, то в глазах общества она уже заметно теряла свою ценность, поэтому сваха во время бала неоступно вертела головой во все стороны, чтобы ее подопечная оставалась в поле зрения. Девушки во время танцев сидели на хорошо освещенном диванчике или в ряд поставленных стульях, и молодые люди подходили к ним, чтобы записаться в бальную книжечку на определенный номер танца.

Два танца подряд с одним и тем же кавалером обращали на себя внимание всех, и свахи начинали шептаться о помолвке. Три подряд было позволено только принцу Альберту и королеве Виктории.

И уж конечно же было совершенно неприемлемым для дам делать визиты к джентльмену, за исключением очень важных дел. То и дело в английской литературе того времени приводятся примеры: «Она постучала нервно и тут же пожалела об этом и осмотрелась, боясь увидеть подозрительность или насмешку у проходивших допропорядочных матрон. У нее были сомнения, ведь не следует одинокой девушке посещать одинокого мужчину. Она взяла себя в руки, распрямилась и постучала снова уже увереннее. Джентльмен был ее управляющим, и ей действительно надо было срочно переговорить с ним».

Однако все условности заканчивались там, где царила бедность. Какой надзор мог быть за девушками, вынужденными зарабатывать на кусок хлеба. Разве кто-то думал о том, что они одни ходили по темным улицам, разыскивая напившегося отца, а на службе также никого не заботило то, что служанка оставалась одна в комнате с хозяином. Нравственные нормы для низшего класса были совсем иными, хотя и здесь главным считалось то, чтобы девушка сама о себе позаботилась и не перешла последней черты.

Родившиеся в бедных семьях работали до изнеможения и не могли противиться, когда, к примеру, владелец магазина, в котором они служили, склонял их к сожительству. Не могли отказать, зная даже, какая участь постигла многих других, работавших ранее на том же месте. Зависимость была страшная. Отказав, девушка лишалась места и была обречена потратить долгие недели, а то и месяцы в поисках нового. А если последние деньги заплачены за жилье, значит, ей нечего было есть, она в любой момент могла упасть в голодный обморок, но торопилась найти работу, иначе можно было лишиться и крыши над головой.

А представьте, если при этом она должна была кормить престарелых родителей и маленьких сестер! Ей не оставалось ничего иного, кроме как принести себя в жертву ради них! Для многих бедных девушек это могло бы быть выходом из нищеты, если бы не рождавшиеся вне брака дети, которые меняли все в их положении. При малейшем намеке на беременность любовник оставлял их, порой без всяких средств к существованию. Даже если он и помогал какое-то время, все равно деньги кончались очень быстро, и родители, ранее поощрявшие дочь, чтобы с помощью заработанных таким путем средств кормить всю семью, теперь, не получая больше денег, позорили ее ежедневно и осыпали проклятиями. Все гостинцы, которые она получила до этого от богатого любовника, проедались. Позор и унижение ожидали ее на каждом шагу. Устроиться на работу беременной женщине было невозможно – значит, она оседала лишним ртом на шее и так бедной семьи, а после рождения ребенка оставались постоянные заботы, кто будет смотреть за ним, пока она находится на работе.

И все равно, даже зная все обстоятельства, перед искушением хоть на некоторое время скрыться от угнетавшей нищеты, приоткрыть занавеску в совсем другой радостный, нарядный мир, пройти по улице в сногсшибательных по своей красоте и дороговизне нарядах и посмотреть свысока на людей, от которых столько лет зависела работа, а значит и жизнь, устоять было почти невозможно! В какой-то мере это был их шанс, о котором они бы жалели в любом случае, приняв его или отвергнув.

Статистика была неумолима! На каждую бывшую продавщицу из магазина, гордо выхаживавшую в дорогих нарядах на квартиру, которую снимал для нее любовник, приходились сотни, чья жизнь была сломана по той же причине. Мужчина мог лгать о своем статусе, или запугивать, или подкупать, или брать силой, мало ли путей, которыми можно сломать сопротивление. Но, добившись своего, он чаще всего оставался равнодушен к тому, что случится с бедной девушкой, которая ему обязательно надоест. Сможет ли бедняжка устроить свою жизнь? Как она оправится от позора, обрушившегося на нее? Умрет ли она от горя и унижения или сумеет выжить? Что будет с их общим ребенком? Бывший возлюбленный, виновник ее позора, теперь сторонился несчастной и, как бы боясь испачкаться, отворачивался в сторону, давая понять, что не может быть ничего общего между ним и этой грязной девкой! «Она к тому же может быть еще и воровка! Извозчик, трогай!»

Еще хуже было положение бедного незаконнорожденного дитяти. Даже если отец оказывал материальную помощь до его совершеннолетия, то и тогда каждую минуту своей жизни он чувствовал, что его появления на свет не хотели и что он не такой, как другие. Еще не понимая слова незаконнорожденный, он уже знал, что оно имеет постыдное значение, и всю жизнь не мог отмыться от грязи.

Мистер Уильям Уайтли склонял к сожительству всех своих продавщиц и бросал их, когда они беременели. Когда один из его незаконнорожденных сыновей вырос, то, испытывая к отцу жгучую ненависть, однажды пришел в магазин и застрелил его. В 1886 году лорд Карлингфорд написал в своем журнале, после того как прошел после ужина по одной из главных улиц Мэйфэ- ер: «Странно идти через ряды женщин, в молчании предлагавших свои тела проходившим мужчинам». Таков был итог почти всех бедных девушек, которые, пользуясь терминологией XIX века, «ввергли себя в пучину разврата». Жестокое время не прощало тех, кто пренебрег общественным мнением. Викторианский мир делился только на два цвета: белое и черное! Либо добродетельна до абсурда, либо развратна! Причем к последней категории можно было быть причисленной, как мы видели выше, всего лишь из-за неправильного цвета ботинок, из-за флирта на глазах у всех с кавалером во время танца, да мало ли из-за чего молодые девушки награждались клеймом от старых дев, что, сжав губы в тонкую ниточку, наблюдали за молодежью на балах.

Свадьба

Письма, дневники викторианского периода рассказывают о том, что большинство пар ограничивалось простой и скромной церемонией, предпочитая лишние деньги, если они были, потратить на решение более практичных задач, таких, как отделка дома или закупка мебели. В XIX веке свадебная церемония еще не приобрела такого обязательного характера, какой она является сегодня. Платье невесты, если позволяли средства, было новым, но не обязательно белым, а практичного немаркого цвета, порой черного, и оставалось лучшим нарядом в течение нескольких лет. Свадьбы же с приглашением гостей, соблюдением всех правил этикета были возможны только для богатых семей. Если доход составлял менее трехсот фунтов в год, то о подобном не стоило и мечтать.

«И теперь, хотя уже более шестидесяти лет прошло, все еще свежо в моей памяти. Я вижу свою дорогую няню, с трясущимися руками и слезами, струящимися по щекам, одевающую меня в наряд из белоснежного шелка, и мою новую горничную Тернет, убирающую в высокую прическу мои волосы, и надевающую на них венок из цветков яблони оранжевого цвета, под которым мое лицо прикрывала паутина вуали. Рядом стоят мои четыре сестры, одетые как подружки невесты в белые скромные кашемировые платья с бонетками на голове, отделанные розовым, моим любимым, цветом. Часы пробили три часа, и кареты были поданы к главному подъезду. Я села в экипаж, в который были впряжены четыре любимых лошади папа, за нами выстроился целый свадебный поезд, и мы отправились в церковь. Помню себя стоящей на коленях позади архиепископа, который венчал нас, произносящей клятву любить и уважать своего мужа до своего последнего дыхания. Когда церемония закончилась, я упала без чувств… Меня отнесли в ризницу, где мой бедный муж был в агонии, глядя на меня и не зная что делать, в то время как моя дорогая мамй и старушка няня, плача, терли мне руки и брызгали на меня водой. Затем няня укутала меня в белый, отделанный лебединым пухом балдахин, засунула мои руки в меховую муфту, такую большую, что через нее мог прыгнуть шут. Сестры приготовили старую сатиновую туфлю, чтобы бросить ее через плечо наудачу, и после этого папй посадил меня к моему мужу уже в новую карету с четырьмя нарядными лошадьми с султанами, которые нас ждали у дверей собора, чтобы отвести в имение для нашего медового месяца».

Однако подобная церемония, описываемая новеллистами, была всего лишь недостижимой мечтой для каждой девушки. И любимым развлечением для юных красавиц и дурнушек, независимо от того, где они жили, в городе или деревне, было наблюдать за свадьбами, обмирая от нарядов и манер жениха и невесты, рассматривая туалеты гостей и запоминая каждую деталь. Каждая из них в своем воображении рисовала себе картину, что «может быть, когда-нибудь и я так же пройдусь под колокольный перезвон и восхищенные взгляды гостей к алтарю, где меня будет ждать мой избранник!» Но на самом деле только единицы могли осуществить свои мечты. Во многих случаях даже родители жениха не считали необходимым свое присутствие на подобных торжествах.

«Когда мы вернулись в Чарлекот, миссис Люси, мама Георга, остановилась у нас. Это было первый раз, когда мы встретились. Она была состоятельная, добрая, старая леди, к которой я привязалась сразу же, как только ее увидела. Она относилась ко мне как к своей дочери, даря мне свои украшения и тяжелый жемчуг, а также красивые, дорогие кружева».

А ведь в это время у Мари Элизабет Люси уже родился сын, и это означало, что свекровь не только не приехала на венчание, но далеко не сразу пожаловала и после рождения внука. Гости, приглашавшиеся на свадьбу, чаще всего ехали с пустыми руками. Тогда еще не вошло в привычку дарить подарки в благодарность за приглашение. И только близкие родственники или хорошие друзья семьи дарили нужные вещи, которые потом хранили всю жизнь. «Родители Луизы дали мне все белье в дом и все вещи для кухни, дядя купил нам пианино, а сестра с мужем – всю мебель для спальни».

В то время большинство пар среднего класса отправлялись в церковь в назначенный день в сопровождении нескольких друзей и родителей и приносили друг другу клятвы перед алтарем. Белое платье невесты входит в моду с середины XVIII века, хотя еще в течение века многие предпочитают цветные. Постепенно бледные тона начинают удерживать первенство вплоть до изобретения анилиновой краски, с помощью которой платья начинают красить в потрясающие бронзовые, серебряные, аметистовые, лиловые и фиолетовые цвета. Цены на такие платья были неимоверные! Питер Робинсон в 1874 году рекламировал в своем магазине платье за десять фунтов (годовое жалованье служанки) и еще двенадцать фунтов необходимо было истратить на аксессуары: вуаль, перчатки, шарф, цветы или венок. В середине XIX века капор был заменен вуалью.

У. Теккерей – автор знаменитой книги «Ярмарка тщеславия», взял за основу сюжет, происходивший во время войны с Наполеоном, но описал его тридцатью годами позже. Он одел свою героиню в день ее свадьбы в коричневое плиссированное платье и соломенный капор с розовыми лентами. Поверх капора на ее голову была наброшена белая вуаль. К 1830 году разрешается иметь на голове венок из оранжевых яблочных цветков. Подобный тому, какой был описан на свадьбе Мари Элизабет Люси. А после того как королева Виктория сама на собственной свадьбе украсила прическу яркими цветками, такие венки стали уже не просто модными, а традиционными. Порой настоящие цветы заменялись восковыми, и впоследствии хранились молодыми женами в гостиной на комоде под стеклянной крышкой в форме колокола.

Если же выходила замуж вдова, то для такой свадьбы существовали уже другие правила. Ей не полагались ни подружки невесты, одетые в одинаковые платья, ни вуаль, ни оранжевые яблочные цветки. Она надевала шелковое цветное платье и капор. Если ее мать также была вдовой, то ей полагалось платье глубокого красного цвета, которое она должна была сразу после церкви поменять на черное. Если невеста скорбела по близкому члену семьи, то для нее естественно было платье белого цвета, поскольку белый считался допустимым цветом траура, с букетом только из белых цветов, вуалью с черной каймой и белыми перчатками, вышитыми черным.

Мужская одежда для свадьбы также должна была соответствовать общепринятым нормам. В середине XIX века стали появляться длинные сюртуки. Управляющий «Модной газетой» в 1861 году уверял озадаченных мужчин, что вполне допустимо носить сюртуки синего цвета, оттенка ягод тутовника и вина кларет, «…к сожалению зеленые и даже черные сюртуки время от времени встречаются на свадьбах. Они неуместны, кроме как на свадьбах духовенства». Однако к концу века черные фраки, надевавшиеся с темной жилеткой, окончательно утвердились в качестве одежды жениха. Тогда же и установился порядок самой свадебной церемонии, на которую приглашается все большее количество гостей. Если в начале XIX века только близкие люди жениха и невесты отправлялись с ними в церковь, то к концу века они уже сопровождаются и дальними родственниками, друзьями, знакомыми и соседями. Тогда же ситуация с подарками стала меняться, и их теперь ожидали от всех гостей. Подарки присылали перед свадьбой и за день до нее, выставляли в доме родителей невесты, где все гости могли на них полюбоваться. Утром в день свадьбы жених посылал в дом своего будущего тестя букет цветов для своей невесты и по букету для каждой подружки невесты. Каждой из них посылались в подарок и недорогие украшения. Так было принято.

После 1886 года церемонию стали переносить на более позднее время в отличие от ранее заведенного порядка, когда она назначалась не позже чем на двенадцать часов дня. Свадебное застолье устраивалось во время завтрака, а в конце века, когда венчание стало назначаться на три часа, оно стало проводиться уже во время обеда и ужина. Юная чета, посидев некоторое время вместе с гостями за столом, удалялась, чтобы переодеться к своему свадебному путешествию, в которое они отправлялись еще при дневном свете.

К спинке их кареты привязывались старые тапочки невесты как знак того, что с этого момента она уже принадлежит не семье своего отца, а собственному мужу. Для того чтобы удачно все сложилось в первую брачную ночь, в карету к молодоженам швырялся старый башмак. На следующий день подружки невесты шли в дом ее отца, для того чтобы помочь в рассылке свадебных открыток. Они заказывались заранее женихом, и на внешней стороне стояло его имя, а на внутренней – девичье имя невесты. Эти открытки рассылались всем знакомым, оповещая о том, что венчание имело место и положение обоих молодых теперь изменилось. Если же они какие-то знакомства не желали продолжать, в этом случае подобная открытка посылалась без обратного адреса. Гостям, которые не имели возможности приехать на свадьбу, посылались кусочки свадебного торта. Иногда молодожены навещали таких знакомых сами, и новобрачная для подобных визитов и на званые ужины в течение всего года надевала свое свадебное платье без вуали. Во время таких визитов молодоженам на десерт подавали свадебный торт.

Если сейчас очень большое значение уделяется свадебным торжествам, то приданого уже практически никто не подготавливает. А вот в XIX веке к главному событию в своей жизни – замужеству каждая девушка готовилась заранее. Ее приданое включало в себя не только одежду, которую она готовилась носить уже будучи женой, а также постельное белье, скатерти, салфетки, кружева.

В него также входили:«6 сорочек (Беатриса), 3 сорочки (Александра), два вида разных ночных рубашек в количестве 6 штук, 6 парижских, длинных кальсон, отделанных вышивкой снизу, две длинные нижние юбки и три фланелевые, один стеганый халат, один фланелевый, один цветной, один подъюбник на конском волосе, жакет для прогулок, 12 карманных носовых платков, 6 вышитых, пара французских корсетов, 6 хороших полотенец».

Как видите, здесь не упоминаются ни юбки, ни платья, а только нижняя одежда, которую поначалу молодая жена будет стесняться просить своего мужа купить ей. В середине XIX века уже появятся специальные магазины, где богатая невеста, вместо того чтобы колоть иглами свои нежные пальчики, смогла бы заказать все необходимое приданое прямо перед свадьбой, ориентируясь на советы родни и журналы, где перечислялось все, что было нужно по этому случаю.


Глава седьмая

БРАЧНЫЕ УЗЫ И СЕМЕЙНЫЕ СВЯЗИ
Существа второго сорта

Образ жизни викторианцев, при котором условности определяли каждый их шаг, был бы очень утомителен для современного человека. Мужчины в то же время наверняка нашли бы в нем много и приятных моментов, ведь мир, без всякого сомнения, был создан для сильного пола, обладавшего деньгами и властью. Все крутилось вокруг них и для них. В мире, где преимущества мужчин просматривались в каждом аспекте жизни, негласными правилами было закреплено, что каждый молодой джентльмен до вступления в брак должен был иметь любовницу. К ее выбору он обязан был отнестись очень внимательно, не только с медицинской точки зрения, но и с позиции того, чтобы не иметь проблем в будущем, когда придет время заканчивать отношения. Женщины же были совершенно бесправны.

Самое ужасное, что в это время сама идея противозачаточных средств считалась аморальной и почти преступной. В светском обществе бытовало убеждение, что женщина может забеременеть в момент оргазма и считалось, что если она будет держать себя в руках и не позволит себе испытать его, то в этом случае она предохранит себя от нечаянного сюрприза. Мысль о том, что большинство женщин имеют детей, хотя и не представляют себе, что же нужно испытывать в постели, не меняло общественного мнения. Значит, как и в большинстве ситуаций викторианского периода, за нежелательную беременность обвиняли женщину, мол: «Ты хотела получить удовольствие, ты его получила!»

Это приводило к тому, что в XIX веке слабый пол предпочитал относиться к сексу как к приятному спорту: скачкам без конца, бегу без рекорда. Дам вполне устраивал букетно-конфетный период, который, по традициям того времени, и так был неизмеримо продолжительнее, чем теперь, и к кульминационной части они относились как к неизбежной, но одноразовой процедуре, которая зачастую происходила более из любопытства, чем от страсти.

Чарлз Диккенс женился в 1836 году на девушке Катрин, которая переехала к нему на постоялый двор, где он снимал комнаты. Там они жили вместе с его братом Фредериком и сестрой Катрин, Мэри. Молодая жена тогда сразу оказалась перед необходимостью самой смотреть за домом и училась всем премудростям вместе со своей сестрой, которая в дальнейшем переехала с ними в отдельный дом и помогала Катрин воспитывать десятерых детей, родившихся у нее за шестнадцать лет. После постоянных родов, чередовавшихся с выкидышами, Катрин чувствовала себя очень усталой и была благодарна своей сестре за то, что она помогала ей по дому. Однако Чарлз Диккенс считал эту ситуацию ненормальной и опубликовал в «Нью-Йорк трибун» статью о том, что его жена страдает от умственного расстройства. Он поставил ей такой диагноз, так как ничем иным, по его мнению, невозможно объяснить ситуацию, при которой женщину не интересует ее собственный дом.

Такой ход часто использовали в XIX веке. Развод получить было не так легко, и многие мужья таким образом подготавливали для него почву.

Джон Раскин, почувствовав себя очень неудовлетворенным в своем неудачном и недолгом браке, писал адвокату: «Я женился на Эффи, думая, что она так молода и чувствительна, что я смогу повлиять на нее в том направлении, которое выберу сам, и сделаю из нее такую жену, какую мне нужно. Но, как оказалось, она вышла за меня замуж, надеясь сделать из меня мужа, какого захочет она. Я скорбел и переживал, убедившись, что я не смогу изменить ее, а она была унижена и раздражена, обнаружив, что не может изменить меня. Причина кроется, как мне кажется, в легком нервном повреждении мозга. Иначе как можно объяснить, что она все время думает о том, что я должен ухаживать за ней, вместо того чтобы самой заботиться обо мне. Как еще это можно объяснить, если не умопомешательством!»

Это явление было отражено в английской литературе викторианского периода. Помните «Джен Эйр» Шарлотты Бронте, «Секрет леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон? Оба эти произведения объединяют примеры несчастных женщин, запертых собственной семьей дома, как в тюрьме, что и явилось причиной их помешательства. Уилки Коллинз в своей книге «Женщина в белом» рассказывает о неуравновешенной, находящейся почти на грани сумашествия Лоре Глайд, помещенной мужем в специальную лечебницу, откуда не выходят, за то, что она не согласилась подписать завещание в его пользу. Если бы она сделала так, как он хотел, тогда бы он ее отравил, а так ее объявили ненормальной. Психика женщин викторианского периода действительно была слабой и неуравновешенной. Это и понятно.

Сначала они ограждались родителями от реальности жизни, а затем сразу, без подготовки вступая в нее, не всегда могли выдержать давление и неприятные ее стороны. Женщины считались существами второго сорта, нужными на земле только для развлечения, услаждения и рождения детей, если им повезло с происхождением, и для работы не покладая рук, если нет.

Позиция мужа в данной ситуации никак не помогала. С одной стороны, беря жену под свое крыло, он сажал ее в клетку, часто даже не разрешая поддерживать прежние знакомства. Отныне у женщины не должно быть ни одной самостоятельной мысли и ни одного постороннего желания, которое она не могла бы обсудить со своим мужем. Даже чтобы посетить отца и мать, она должна была спрашивать позволения. Полная материальная зависимость только усугубляла ситуацию.

Мужчины снимали стресс в клубах, на дружеских попойках, в объятиях актрис. Даже в загородных имениях количество развлечений у них было несравнимо большим, чем у женщин. Приезжая на какое-то время вместе с женами в чье-то имение, где они собирались компаниями, мужчины оставляли своих спутниц на целый день одних, а сами после раннего завтрака уезжали верхом на спортивные соревнования, скачки, охоту, рыбную ловлю, или просто на кутеж, где наслаждались в компании веселых подружек. Их жены под присмотром хостесы - хозяйки дома все это время проводили в ожидании мужей. Занятий у них было немного: либо, собравшись вместе в одной комнате, вышивать, либо гулять в саду, либо выезжать на прогулку верхом. Вечером они видели мужей только за ужином. Все было устроено мужчинами для своего спокойствия. В любых семейных неурядицах всегда винили женщину.

Несмотря на то что во главе страны стояла королева, а не король, она ничего не сделала для изменения положения женщины. Являясь лидером в собственной семье, она не видела необходимости в каких-либо переменах в семьях своих подданных. Только в 1882 году был принят закон, позволявший женщине самой распоряжаться своей недвижимостью. Это означало, что муж уже не мог прогулять ее приданого. Даже избирательного права женщины добились только во время правления внука Виктории. Сын ее Эдуард VII внес свою лепту в раскрепощение женщин тем, что практически узаконил адюльтеры. Большой любитель слабого пола, имея красавицу жену Александру, он практически каждый вечер наведовался к чужим женам в отсутствие их мужей. Обычно все любовные похождения держались под страшным секретом, однако кто в Англии не знал карету наследника, а затем и короля?! Обычный визит вежливости для близко знакомых мужчин не должен был продолжаться более часа, его же коляска, а затем автомобиль, оставались возле крыльца и после полуночи, уже одним этим обрекая принимавшую его женщину на пересуды. Как должны были реагировать на подобное нравственные викториацы? Заклеймить негодницу позором, исключить ее из приличного круга и, посмеявшись некоторое время над обманутым мужем, начать публично выражать ему симпатию и сочувствие? А вот и нет! Мужа одобрительно похлопывали по плечу, опуская в разговоре причину его популярности в обществе и неожиданное продвижение по службе, а жена становилась в прямом смысле слова царицей бала! Ее расценивали как самую интересную женщину в обществе, каждый пытался добиться ее благосклонности, и даже бывшие соперницы преклоняли перед ней головы. К чести короля, надо сказать, что он не опылял только что расцветших бутонов. Предметом его интереса являлись актрисы, когда он был еще наследником, и замужние женщины из общества, когда он уже стал править государством.

Двойная игра

Это вызывало безграничное неудовольствие со стороны Виктории, которая всей своей жизнью являла собой пример образцовой королевы, жены и матери.

Однако даже она не смогла совладать с пагубными пристрастиями сына, к которым все, в конце концов, привыкли. Эдуард был щедр, и за свои удовольствия он расплачивался со своими избранницами очень дорогими украшениями, привилегиями для их мужей, устройством их детей. В своем роде он был нравствен, поскольку никогда не портил репутаций незамужних девушек, а если и имел незаконнорожденных детей, то не в числе первенцев, кому передавалось наследство. Главы семейств и их наследники могли быть спокойны, что их род не пошел по другой ветке. В то же время матери давали советы дочерям, встречая в обществе сыновей известных аристократических семей, никогда не восклицать «Он так похож на отца!» и «Она папина дочка!», если это касалось дочерей. Все комментарии о похожести могли кое-кому бередить старые раны. В это время хорошо сохранившиеся женщины за сорок считались очень привлекательной добычей. Мужья уже не сильно заботились о том, как и с кем они проводят свободное время, имевшиеся наследники уже гарантировали продолжение рода, а ум и тонкость этих женщин позволяли обойти все предрассудки общества и остаться с незапятнанной репутацией, что было важно для обеих сторон. Иначе говоря, с ними не было проблем, какие возникли бы с более молодыми женщинами. Кроме того, зрелость фигуры была в моде, а зрелость ума и интеллекта считалась необходимой.

В течение трехмесячного периода Лондонского сезона принятые чаепития становились прекрасным времяпрепровождением для флиртующих особ. В это время мужья отправлялись в клуб или навестить чужих жен, а их собственные в течение часа принимали в это время у себя чужих мужей. Несколько ли джентльменов ожидалось к чаю или один, не имело большого значения, если соблюдались все приличия, продиктованные этикетом. А именно, визитерам ни в коем случае не оставлять свои цилиндры, котелки, трости и перчатки в передней зале, а приносить их с собой в гостиную, как будто они заглянули на минутку. Конечно, посетитель мог быть всего один, слуги не должны были входить до тех пор, пока колокольчик не позвонит, а удобная софа, кстати стоявшая в гостиной, могла вполне стать ложем для влюбленных. Однако всегда была угроза, что олух лакей неожиданно войдет с добавкой сандвичей, или горничная влетит, докладывая о неожиданном визитере. Поэтому для флирта чаепития были очень удобны, а вот для кульминационной развязки устраивалось все гораздо более замысловато и изобретательно.

С этой целью леди уговаривала свою подругу, которой она могла доверять и которая была в курсе зарождавшегося романа, сделать двойное приглашение для нее и ее любовника на большую вечеринку в загородном доме. Муж в это время отсылался в имение на охоту, «слава богу, что есть эти пустоши, с тетеревами и фазанами», и вполне приятно проводил время. А влюбленные, надев маски, если они хотели присоединиться к гулявшим на вечеринке, наслаждались обществом друг друга, удалялись затем в темноту бесконечных темных скрипящих коридоров и, наконец, добирались до своей комнатки, где им никто не мешал. Потом нужно было только дождаться, когда самая последняя горничная, приехавшая с гостями, удалится, и выйти, не ошибясь дверями.

Однако даже самым умелым дон жуанам не всегда удавались подобные уловки. Лорд Чарльз Бересфорд, который был влюблен в леди Уорвик в то же время, что и принц Уэльский, однажды на цыпочках прошел в темную комнату, где ожидала его любимая, и бросился на необъятное ложе с криком «Кукареку!». Все, что он помнил дальше, это как дрожали его руки, когда он зажигал парафиновую лампу, и ужас, когда из темноты выступили лица епископа Честера и его жены. Не имея понятия, как объяснить свое неожиданное появление при таких обстоятельствах, лорд оставил приютивший его загородный дом на следующее утро до завтрака. Имя леди, находившейся с ним, осталось неизвестным. Мужчина еще мог как-то выкрутиться из подобной ситуации, у женщины не было никаких шансов.

Викторианское время знаменито своими двойными стандартами. Если юноша до женитьбы должен был обладать приобретенным сексуальным опытом, то девушки находились в неведении о жизни, и особенно о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Их привлекательность и красота не могли компенсировать количество проблем и неприятностей, возникавших при ухаживании за ними. Их нельзя было любить и не нести ответственность за это.

Во время мужской беседы в клубе, когда джентльмены в принятой тогда томной, неторопливой манере говорили о женщинах, упоминать имена девушек считалось дурным тоном. И если достоинства и недостатки замужних женщин со вкусом смаковались, незамужние никогда не попадали под микроскоп. Срывание бутона означало женитьбу. Если же соблазнитель был уже женат, то общество осуждало его до такой степени, что он мог потерять и положение в нем, и все имевшиеся ранее привилегии. Девушки приносили больше неприятностей, чем удовольствия. Они были склонны смотреть на любовника исключительно как на свою собственность и не могли удержать язык за зубами, рассказывая о романе близким подружкам. Слишком много неудобств.

Может быть, поэтому принц Уэльский избегал романов с девушками. У него и без того было достаточно много проблем. Самый громкий роман случился у него с леди Уорвик. Она была самой темпераментной и увлекательной из всех женщин, ему знакомых. Она тратила свои собственные деньги, чтобы развлекать его, а он страдал от ужасной ссоры, которая разгорелась из-за нее между ним и адмиралом лордом Чарлзом Бересфордом. Самый удачный роман короля Эдуарда VII был с мудрой и интеллигентной миссис Кеппел, среди ее потомков мы знаем Камиллу – жену нынешнего принца Уэльского. О всех увлечениях Эдуарда было известно обществу, поскольку ежедневно он собственноручно записывал в своем дневнике имена каждого человека, с которым он встречался.

Сын Виктории не хвалился своими победами и не стыдился их. Он относился к ним как к чему-то само собой разумеющемуся. Все вокруг считали за честь подобное внимание, взойти на любовное ложе с принцем расценивалось как огромная привилегия. Его увлечения всегда были обставлены с королевской помпой и величием. Правила этой игры были очень строги. Ошибка избранницы означала изгнание.

Если взглянуть на тогдашний двор с позиции игры в шахматы, то супруга принца Александра будет считаться королевой, в отличие от шахматной, ее роль заключалась в том, чтобы не двигаться совсем, а стоять прямо в центре доски. Принц – король мог двигаться по разным направлениям, как ему вздумается. Незамужние девушки держались вне игры. Ну а пешки – замужные леди, от которых напрямую и зависела вся игра, были ограничены в движении. Они должны блистать, лавировать и хранить секрет. Оставались ли они удовлетворены этой игрой? Без сомнения! Никто не оказывался в великолепном окружении принца без собственного на то желания. Было довольно легко выпасть из этого круга и опять очутиться в скучной обыденности викторианского двора. Или экономить деньги, живя в далеком имении. Или поехать путешествовать за границу… Но все казалось бесцветным после шумного, блистательного, вечного праздника, окружавшего принца! Люди менялись, но его подруги и друзья, к которым он обращался только по именам, оставались верны ему всю жизнь, посколько он нуждался в них и со всей своей приветливостью привечал их. Конечно, он не брезговал и тайными вылазками инкогнито, чтобы попользоваться гостеприимством бедного класса. Так делали все мужчины, удовлетворяя свою страсть гораздо более дешевым и беспроблемным путем. Однако позднее ему уже было и не по возрасту, и не по статусу прибегать к таким соблазнам, и, пресытившись и устав от постоянных проблем, связанных с приличным обставлением своих амурных дел, он перевел свои отношения с женщинами в дружеское русло, сохраняя при этом близость с Алисой Кеппел, которая была фавориткой до самой его смерти в 1910 году.

Когда седьмой лорд Лондондерри вошел в брачный возраст, он заметил, что на всех ужинах рядом с ним оказывались одни и те же семь девушек, принадлежавших лучшим домам Англии. Хозяйки приемов специально размещали их там, по сговору с его родителями. Каждая из девушек была предварительно обсуждена до мельчайших деталей: не наблюдалось ли за ней что-ли- бо в ее прошлом, не замечена ли в недопустимых привычках в настоящем! Однако, несмотря на такой тщательный отбор невесты для своего сына, они все-таки ошиблись. Избранница не оказалась долгожительницей – факт, который не мог быть предусмотрен. Когда же первая жена лорда Лондондерри скончалась, он захотел жениться во второй раз. Его выбор пал на Фрэнсис Энн, которую вполне устраивал брак с мужчиной в два раза старше ее. Этот союз утвердил ее репутацию лучшей хозяйки на приемах в кругу сторонников Консервативной партии.

После того как она родила лорду сына и дочь, она стала любовницей русского царя Александра I, который посетил в это время Лондон и был покорен молодой красавицей. Устоять перед искушением Фрэнсис не смогла. В конце концов, царь – это же совсем другое дело! Тем более когда он так красив и обаятелен! Щедрые подарки от русского монарха пополнили ее коллекцию украшений. Ни муж, ни общество не осуждали ее, ведь любовная связь с императорскими особами – это не позор, а честь! Вот как отзывался о ней гость, приглашенный на устроенный в ее доме политический прием: «Ее манеры были аристократичны, величавы и слегка холодны. Она внушала благоговение всем, кто был ей представлен!»

Ее величавость прогрессировала с возрастом, и позднее она восседала перед нервничавшими гостями в золоченом кресле с золотым балдахином над головой. Имя этой женщины связано с еще одним очень важным лицом викторианского периода – Дизраэли (будущим премьер-министром Англии), которого она встретила на балу, когда ей было тридцать пять лет, а ему тридцать. Честолюбивый молодой человек не был испуган ее величественной холодностью. В своем письме сестре, вспоминая их первую встречу на маскараде, он писал: «Леди Лондондерри была одета, как Клеопатра, в платье, которое сверху донизу было расшито настоящими изумрудами и бриллиантами. Это выглядело как броня, которой она хотела защититься!.. Я был представлен ей по ее просьбе и провел с ней довольно много времени!»

Дизраэли быстро понял, какое значение в его карьере может сыграть эта женщина, и попросил разрешение писать ей. Их переписка к их взаимному удовольствию продолжалась двадцать лет. В ней они обсуждали все: от ежедневных дел до последних сплетен света. Ни одна прожилка общества не ускользнула от их наблюдений. Не будучи образцом поведения сама, леди Лондондерри порой очень ядовито осуждала неудачливых дам своего круга. Ее желчное перо задело и миссис Каролину Нортон, чей муж привлек к ответственности тогдашнего премьер-министра лорда Мельбурна (чей пост Дизраэли вскоре занял), узнав о связи с ним своей жены. Обиженный муж потребовал забрать у изменницы детей и конфисковать все до последнего пенни из денег, изначально принадлежавших ей. Это дело, закончившееся не в пользу миссис Нортон, вскоре повлияло на некоторое улучшение в правах на собственность для замужних женщин. Но в глазах леди Лондондерри несчастная женщина скорее заслуживала презрения и насмешки, чем симпатии.

Дизраэли довольно часто обращался за советами к своей наставнице и часто был приглашаем в ее коттедж в Ричмонде. «Это самый симпатичный, маленький домик на свете, скорее павильон, чем вилла, весь увитый зелеными растениями, внутри – везде белый ситец и зеркала. Земля вокруг него очень богатая, ее много, и протекает Темза. Ужин был превосходный, но без серебряных блюд. Фарфор прекрасен, как и сама зала с букетами для каждого гостя и пятью большими пирамидами с розами вдоль стола».

Переписка между Фрэнсис и Дизраэли продолжалась и после смерти ее мужа, когда она, как и другие матери, проявляла сильное беспокойство о своих сыновьях, ушедших на Крымскую войну.

Полная энергии, но не имевшая возможности помочь войскам, она занялась собственным поместьем. Когда Д израэли посетил Фрэнсис, он написал: «Это потрясающее место с потрясающей хозяйкой! Там в огромном парке с оленями у нее находится дворец. Там же в лесу дорожки для верховой езды и все возможности для прекрасной охоты. Однако она предпочитает жить на берегу океана, окруженная ее многочисленными колли, не перестающим работать телеграфом, ее железными дорогами, несколькими пароходами и четырьмя тысячами мужчин на ее фабрике под ее контролем. Однажды, приехав туда, она обедала со всеми 4000 рабочих. У нее даже есть собственный порт с каменным зданием конторы на берегу, где реет ее флаг». Как генерал – командующий армией, Фрэнсис Энн раздавала приказы. Она обожала общество мужчин, и они отвечали ей взаимностью. Леди Лондондерри была наделена тремя необходимыми качествами: родословной, богатством и необычайной энергией.

Английским обществом управляли такие влиятельные леди, как она. Однако не у всех викторианских леди была такая насыщенная жизнь. Те, у кого не хватало денег, страдали от постоянной нужды, а те, у кого они были, – от постоянной скуки.

Женский вопрос

Неравное отношение к мужчинам и женщинам наблюдалось практически во всех странах. В Европе при переписи населения не учитывались лица женского пола, а в России, например, дополнительные наделы земли выделялись только при рождении сыновей. При появлении на свет девочек, независимо от количества ртов в семье, границы земельного участка оставались теми же. При выборах в парламент или Государственную думу учитывались только мужские голоса. На заседаниях дамам разрешалось присутствие в виде исключения и лишь в качестве зрителей. Причем обсуждения практически приравнивались к священнодействиям в мечетях, поскольку и там и там представительницы слабого пола сидели на балконе, невидимые для присутствовавших мужчин. Женская прислуга, на чьи плечи ложилась основная тяжесть работы по дому, останавливаясь на минуту, чтобы передохнуть и вытереть пот со лба, часто наблюдала праздных мужчин: то спящих на соломе конюхов, то игравших друг с другом на деньги лакеев, то вечно перекуривавших истопников. При этом жалованье служанок было ниже, чем слуг. Работницы у станка за ту же работу, которую выполняли мужчины, получали в три раза меньше денег. Именно женщины на спичечных фабриках были первыми, кто начал отстаивать свои права на производстве, борясь против очень низкой заработной платы и чудовищных условий труда. Дочери обедневших аристократов, чтобы прокормить себя и близких, порой нанимались на работу гувернантками в богатые дома. Разбогатевшие предприниматели, не получив достойного воспитания сами, охотно брали на работу бедных аристократок, чтобы те учили манерам их детей. Это был нелегкий хлеб. Как мы уже говорили выше, прислуга ненавидела гувернанток Хозяева, подчас сами не умевшие держать себя в обществе, также искали случая, чтобы унизить рафинированных барышень, подозревая, что те смотрят на них свысока и подмечают все их промахи. Ситуации, подобные описанной в любимой книге XIX века «Джен Эйр», когда бедная гувернантка была оценена по заслугам, а богатый наниматель разглядел под скромным нарядом ее золотое сердце и женился на ней, случались очень редко.

Женщины хотели, чтобы их допустили в сферы профессиональной жизни, такие как наука, юриспруденция, литература и так далее, ведь, чтобы напечатать свои книги, они были вынуждены брать мужские псевдонимы. На конец XIX века приходится основание феминистского движения и начало борьбы женщин за свои права. В это время часто можно было увидеть на улицах крупных городов демонстрации из решительно шагавших дам, несших крупные плакаты «Равноправие!», «Места в парламенте – для женщин!», «Выборы – для женщин!», где между шляпками разных цветов и фасонов проглядывали первые стриженые женские головки.

Конечно, большое влияние на женское движение оказала Французская революция, произошедшая в 1848 году, после которой дамы стали восприниматься как товарищи по оружию. Первая мировая война, когда женщинам пришлось заменить мужчин не только в доме, но и во всех сферах жизни и производства, показала их способность решать многие проблемы не хуже мужчин, а иногда и лучше. Достигнув многого в политической жизни, дома тем не менее дамам то и дело приходилось сталкиваться с мужским диктатом. Подобное отношение сохранялось до шестидесятых годов XX века. Во многих домах, прежде чем зажечь камин, жена смотрела на мужа, спрашивая взглядом его разрешения. Однако там, где мужчина брал силою, женщина обходила его ласкою! Так делали умные жены во все времена, показывая внешне для всех, что главные решения в доме принимаются главой семьи, в то же время настаивали на своем. Победить мужчину силой нельзя! Напролом – только лоб расшибить! В обход, милые! Всегда в обход!


Глава восьмая

УКЛАД ЖИЗНИ В БОГАТЫХ СЕМЬЯХ

Чем выше поднимался мужчина по социальной лестнице, тем в большем количестве мужской прислуги он нуждался, чтобы подтвердить свой статус. Это и понятно, ведь когда в его доме насчитывалось около сотни комнат, залов, покоев и помещений, а границы парка не умещались в пределах видимости, необходимы были люди, которые приводили бы все это хозяйство в порядок. В огромных аристократических дворцах количество слуг всегда превышало количество служанок, понятно было, что первые чаще нанимались не для дела, а для престижа. Ведь это так впечатляюще, когда ряд молодых высоких красавцев, одетых в богатые ливреи (в начале правления Виктории) и униформу (в конце), выстраивались перед парадным входом, или прислуживали за столом, стоя за спинами гостей, или же просто бежали рядом с каретой хозяев.

Когда семья выезжала в собственном экипаже, пара лакеев усаживалась на козлах сзади кареты и оттуда холодно поглядывала на проходящих. Их обязанности в дороге носили не только декоративный характер, они должны были помогать хозяину в случае неприятных встреч, защищать от разбойников, отпугивать попрошаек и бездельников и останавливать всякого, кто препятствовал продвижению экипажа. По достижении места назначения, лакеи, спрыгнув с задка, опускали убранную внутрь лестницу и помогали хозяевам сойти. Если при остановке прямо под ступеньками находилась лужа или грязь, то они обязаны были перенести леди на чистое сухое место, что порой происходило не без удовольствия с обеих сторон. В то время, пока мистер и миссис посещали знакомых, лакеи отправлялись в помещение для прислуги, где им зачастую наливали пиво или ставили небольшое угощение, там они обменивались последними сплетнями и флиртовали с горничными. Довольно часто хозяин посылал лакеев справиться о здоровье своих друзей, а в некоторых случаях отправлял их и с интимными поручениями. Часто именно от ловкости лакея зависело, возвращался ли он к своим хозяевам с пригласительным письмом, или запиской, отказывавшей в приеме. Присутствие мужской прислуги придавало важность любой поездке и визиту. Довольно привычной в начале XIX века была картина, когда вся мостовая перекрывалась шедшими в ряд, один за другим, лакеями в красивых ливреях, каждый из которых нес по одному предмету (к примеру, стул) за своими хозяевами, ехавшими в каретах вместе с гостями на прогулку в парк. Внушительная демонстрация богатства и могущества, учитывая то, что дорога оказывалась перекрытой для остальных, менее достойных путешественников.

С другой стороны, важные сытые лакеи, получавшие к тому же постоянно чаевые от гостей, разлагали рабочую атмосферу в доме и от хорошей жизни часто теряли свою стройность. Вот бы и выгнать их тогда. Но нет. В очень богатых домах, где мужская прислуга превышала своей численностью женскую, все понимали, что она служила для демонстрации достатка, а не для работы, которая в основном ложилась на женские плечи. Часто лакеев нанимали не по их деловым качествам, а учитывая их внушительный рост и приятную внешность. Никто из хозяев не хотел разбивать комплект. Лакеев полагалось иметь четным числом. Пара ставилась внизу у парадной лестницы, другая пара стояла за дверями, третья бежала по обе стороны от кареты. Женская прислуга получала за большую работу гораздо меньшие деньги. Когда же вопрос о подобной несправедливости ставился перед хозяином, он, в замешательстве, часто не мог ответить, почему так происходило, и несмотря на это, хозяева скорее бы уволили трудягу горничную, чем бездельника лакея.

В это время пропасть между господами и слугами была все еще так велика, что последние воспринимались как домашние животные или мебель, служившая только для удобства хозяев. К примеру, герцог Сомерсет был известен тем, что ни при каких обстоятельствах не разрешал никому из слуг заговаривать с собой, заставляя всех объясняться с ним жестами. Когда он ехал в карете, по бокам от нее скакали всадники, загораживая его от любопытных взглядов толпы.

Княгиня Бекингемская была так горда, что, подражая придворному этикету, требовала поклонения не только от прислуги, но и от друзей. К примеру, она принимала визитеров, сидя на возвышении под балдахином, не разрешая никому сидеть в своем присутствии. От всех своих знакомых она требовала принести клятву, что, даже стоя у ее гроба, они не позволят себе присесть. Для того чтобы тешить такое невероятно раздутое самолюбие, требовалось колоссальное количество слуг, которых порой было так много, что они слонялись без дела, и так привыкали лениться, что даже свои прямые обязанности старались спихнуть на кого-нибудь другого или не выполняли их вовсе. Гости дома тогда наблюдали сытые, насмешливые физиономии, лишенные подобострастия, и жаловались на наглость и даже грубость прислуги. Порой, в отсутствие конюха, дворецкий отказывался закрыть ворота конюшни, доказывая, что он не привык ухаживать за лошадьми, лакей старался не заметить в зале завернувшегося края ковра, ожидая, когда это сделает горничная, а последняя, пробегая мимо двери, услышав входной колокольчик, предоставляла право рассерженному дворецкому самому открывать пришедшим. Все они ни за что не сделают и шага, пока им строго-настрого не прикажут. И тогда будут долго жаловаться, что были взяты на службу совсем для другой работы.Правда, и хозяева своим отношением к слугам отнюдь не способствовали их рвению в работе. Довольно привычными среди господ являлись удивление и возмущение тем, что слуги не желают принимать побои и ругань с покорностью, а от некоторых в ответ можно услышать не только малоприятные слова, но и угрозы.

К примеру, один лакей требовал от своего хозяина уволить его, иначе он может подать на него в суд за оскорбления. На что хозяин ему ответил: «У тебя есть право на свободу, как у любого англичанина, но это не приравнивает тебя к джентльмену».

Однако такие проблемы были во все времена. В ХУ1И веке, высмеивая поведение нерадивых слуг, Джонатан Свифт в своих ироничных рекомендациях советовал лакеям: «Прислуживая за столом, не нужно надевать носков, потому что молодым леди нравится настоящий мужской запах, особенно от ног. Сервируя стол, чистые тарелки лучше держать под мышками или заткнуть их за ремень брюк». Во время благодарственной молитвы перед началом ужина, когда господа и гости вставали, советовал выдвинуть их стулья, чтобы они все попадали на пол и развеселились. Горничным давал наказ выливать содержимое ночной вазы своей хозяйки прямо из окна, поскольку неприлично для мужской прислуги видеть, что госпожа испытывает необходимость в подобном предмете. Конюха отправлял в рабочее время скакать по своим делам на любимой лошади хозяина с целью выгулять животное. А дворецкого предупреждал, что если его господин не обращает ни малейшего внимания ни на гостей, ни на членов семьи, то ему следует делать то же самое. Все эти ироничные примеры нерадивости слуг доказывают, что Свифт списал их из жизни.Вся Англия жила по правилам поведения, которые были продиктованы как для господ, так и для прислуги. Того, кто не соблюдал их, говорил не то, что нужно, не там, где положено, одевался не так, как предписано, был не там, где требовалось, и имел свое мнение, отличное от дозволенного, общество вычеркивало из своих рядов, даже не взяв на себя труд прислушаться и присмотреться к изгою. В принципе, в этом нет ничего удивительного. Англичане и по сей день, в прямом смысле слова, гуляют только по тем дорожкам, которые до этого были разрешены местными властями и, встречая нового человека, стремятся пристроить его на определенную социальную полочку, чтобы знать, как с ним общаться и нужно ли вообще. Миссис Битон, чьи книги по ведению домашнего хозяйства были самыми популярными руководствами в Англии, учила так обращаться со слугами: «Лучше всего, адресуясь к ним, использовать твердую интонацию. Джентльмену необходимо давать свои указания в следующей форме: "Я был бы благодарен, если бы лошади были готовы как можно скорее!", "У нас сегодня ожидаются гости, Генри, приготовь, пожалуйста, самый лучший бренди!"

У леди голос должен быть ровным при разговоре со слугами, но с повышенной интонацией в конце, чтобы было ясно, что хоть она и просит выполнить задание, плохая служба повлечет за собой наказание».

Миссис Битон настаивала на том, чтобы прислуга ни при каких обстоятельствах не садилась в присутствии своих господ. Слуги не должны высказывать своего мнения, пока их не спросят, и даже «Доброе утро!» и «Добрый вечер!» должны произносить только в ответ на приветствие от своих хозяев.

Советы эти были очень нужны. В законопослушной Англии, где вся жизнь строилась по бумаге, в каждом доме возникали ситуации, когда жильцы не были уверены в правильности своих решений. Например, как поступать в случае, если хозяин напрасно обвинил или даже наказал слугу. По этому поводу шли настоящие дебаты. Многие аристократы считали, что напрасный упрек не должен быть причиной извинения господина перед слугой. Миссис Битон рекомендовала по этому вопросу следующее: если это и необходимо сделать, то так, чтобы не уронить достоинство леди или джентльмена.

Знаменитый английский аристократ, любимый нацией генерал, победитель битвы под Ватерлоо, князь Веллингтон поступал в таких случаях по-своему. Если кто-то из его близких слуг был наказан им по ошибке, он вызывал его к себе, спрашивал о чем-то и как бы невзначай говорил: «Спасибо, я тебе очень признателен!» Такое выражение чувств из уст сурового генерала было настолько непривычным, что на язык слуг оно переводилось, как: «Я был не прав! Прости!»

Несмотря на то что большинство семей могли нанять всего одну служанку, исполнявшую всю необходимую работу в доме, проблемы высшего класса оказались так же близки и среднему. Если достаток семьи увеличивался и в помощь брались еще кухарка и горничная по дому, тут же начинались проблемы. Многие хозяйки жаловались, что пока работала одна служанка, она безропотно сносила замечания, прислушивалась к просьбам, и на нее можно было положиться. Однако когда в доме появлялись другие слуги, тут же начинались склоки между ними. Очень часто можно было услышать такой разговор между дамами.

«- Как вам горничная по дому, которую я рекомендовала?

– О дорогая, я вам безумно благодарна! Она послушна и догадлива. Казалось бы, большего и желать не надо! Но нет конца моим мучениям!

– Но отчего же? Она что же, строптива или ленива?

– О, дело не в этом! Право, даже не знаю что сказать! Раньше я страдала от того, что у меня была всего одна служанка. Теперь у меня три, и я страдаю еще больше! О, Боже! Дай мне силы все это перенести!

– Милая, доверьтесь мне. Поверьте, все мы натерпелись от плохих слуг!

– Это настоящее мучение! Горничная по дому выслушивает и принимает указания от меня, но не от кухарки, кухарка игнорирует все, о чем ее просят горничные. Они постоянно сплетничают друг о друге, а на собственную кухню я вообще теперь войти не могу, потому что кухарка сразу же надувает губы и всячески показывает свое недовольство! Право, голубушка, я чувствовала себя покойнее, когда была только одна служанка! Но ведь в обществе не поймут! Надо же соответствовать!»

Самые большие неприятности заключались в том, что прислуга сплетничала, подслушивала и рассказывала все хозяйские секреты. Скрыть что-то от нее было практически невозможно. В России для этой цели использовали французский язык, на котором дворяне говорили между собой. Он был не только признаком достойного воспитания, но и необходимой мерой, препятствующей распространению семейных секретов. В Англии, исторически недолюбливавшей Францию, аристократы говорили на родном языке, языке высшего света, который тоже не всегда был понятен простым людям, но все же использование его облегчало задачу для сплетников. Кроме того, настоящие джентльмены и леди были воспитаны так, что им порой и в голову не приходило, что люди могут быть так низки, чтобы подслушивать. Они часто полагались на преданность слуг, помня, они сами и их родители были окружены одними и теми же людьми в течение многих лет.

Порой порядочность или наивность господ приводила к тому, что они и не подозревали, что зависят от слуг гораздо больше, чем предполагали. Вот выдержки из книги того же Свифта, который много наблюдал за работой прислуги, списывая свои примеры из жизни и не переставая иронизировать: «Кому как не вам следить за тем, с кем ваша хозяйка заводит знакомства! Если вы не одобряете тех или иных людей, может быть, по причине, что они вас как-то задели, или оттого, что их дом неудобно для вас расположен и далеко будет носить письма, доставляйте послание от вашей госпожи в такой манере, которая испортила бы отношения между домами до такой степени, чтобы невозможно было бы примирение».

И конечно же благородным аристократам и в голову не приходило, что у слуг есть свои комплексы и амбиции. «Если господа приказали вам следовать за ними, на случай, если им понадобится послать вас с каким-нибудь поручением или просто для того, чтобы вы открывали перед ними двери, старайтесь идти не позади, как они того желают, а рядом. Тогда прохожие будут думать о вас, что вы или идете сами по себе, или являетесь приятелем ваших господ. Однако если "Их светлости" повернутся к вам и обратятся за чем- нибудь и вы, как того требуют правила службы, вынуждены будете снять головной убор, то сделайте это двумя пальцами, как будто вы просто хотели почесать голову».

Другие сатирические советы к мужской прислуге были следующими: «Если вас посылают за чем-то из дома, то не нужно возвращаться сразу же после того, как поручение выполнено. Используйте возможность и отсутствуйте четыре, шесть, а то и восемь часов. Оправдаетесь тем, что ваш дядя пришел к вам повидаться за несколько десятков миль, ваш отец прислал вам корову на продажу, поранили ногу, и прошло несколько часов, прежде чем вы смогли передвигаться, кто-то вылил вам на голову помои из окна, и вы стыдились возвращаться, пока запах не пройдет, и так далее».

Домоправительница, управлявшая женской прислугой в богатых домах, принимая на работу новую служанку, объясняла ей ее функции в доме: «Слуги нужны для того, чтобы хозяин и хозяйка могли заниматься очень важными делами. Даже если они отдыхают, их голова забита мыслями высшего порядка».

Образование портит слуг. Безграмотному населению легко было внушить мысль о том, что даже если хозяева целый день проводили в праздности, то в это время они предавались мыслям о добывании хлеба насущного, чтобы прокормить слуг, или думали о пользе отечества, или молились Богу о ближних. Такие поучения внушали уважение к господам, ведь, как известно, слуга тогда преданней, когда он смотрит на хозяина снизу вверх.

Невозможно служить тому, кого презираешь! Ситуация со слугами очень сильно осложнилась после Французской революции. Англия, соседняя страна, сразу почувствовала переменившееся отношение. Прислуга стала высказывать претензии, настаивать на своих условиях. В это время выходит много карикатур на эту тему. В иных горничные настаивали, что поедут сопровождать хозяйку по железной дороге только в вагоне первого класса. Няня требовала для себя более роскошную одежду, объясняя, что ей стыдно показываться в поношенном платье, так как она гуляет с малышами в аристократическом районе. Лакей отказывался выполнять некоторые поручения, так как ему не хотелось, чтобы его видели в районе для бедных.

Слуги учили новеньких, как обращаться с господами: «Во-первых, ни при каких обстоятельствах не заменять обязанности отсутствующих слуг. Это проблемы хозяев, пусть они сами их и решают. Во-вторых, входная дверь не должна быть открыта до тех пор, пока колокольчик не прозвенит четыре раза, потому что только собака прибегает к своему хозяину по первому свистку».

В это время создается великолепная серия произведений, написанная английским писателем П. Г. Вудхаусом, «Дживс и Вустер». В ней рассказывалось об удивительных взаимоотношениях между хозяином и слугой. Здесь впервые образ последнего занимает не второстепенное место, как было во всех произведениях до тех пор, а равное. Автор создал комедийный образ доброго, но недалекого хозяина-холостяка по имени Берти Вустер, валетом и дворецким у которого (джентльменом джентльмена) служил знаменитый Дживс. Этот бессменный слуга-друг, будучи более образованным и умным, чем его наниматель, ненавязчиво и настойчиво оберегал своего господина от многочисленных ошибок, воистину являясь хозяином в этой служебной ситуации.

Жизнь никогда не соответствует правилам, не идет по нарисованным линиям, игнорирует продиктованные сценарии

Верхняя и нижняя прислуга

Слуги подразделялись в зависимости от их должности и близости к семье в доме, куда они были наняты на работу.

На первом и в подвальном этажах чаще всего располагались кухня и подсобные помещения, а в верхних находились личные покои хозяев. Отсюда и пошло разделение на тех, кто под лестницей, то есть нижних слуг, и на тех, кто над лестницей, то есть верхних. Верхние – это те, которые находились в непосредственной близости к хозяевам, обслуживая их дома или в поездках; или руководили теми, кто заботился об их собственности: имении, лошадях, саде, оранжерее, доме. К верхним слугам относились: дворецкий, домоправительница, кухарка, главный садовник, главный конюх, кучер, валет, горничная леди, няня, гувернантки и гувернеры. Нижние слуги: горничные по дому, лакеи, кухонные служанки, прачки, посудомойки, мальчики на конюшне, работники в саду и т. д. Главой всех работников считался дворецкий. Это был вышколенный, мало- говоривший слуга, державший всю мужскую прислугу в строгости. Женская, хоть и считала его главнее всех после господ, все же более боялась домоправительницу, которая была гораздо искушеннее во всех женских хитростях. Хозяин обычно давал указания дворецкому, а хозяйка выясняла все вопросы и давала распоряжения через домоправительницу.

У последней была своя отдельная, хорошо обставленная комната, и одна из кухонных служанок, помимо своих ежедневных обязанностей, прислуживала ей. В этой комнате верхние слуги собирались для завтрака, чая, а иногда и для ужина. Однако на обед они спускались вниз в общую столовую, и все нижние слуги вставали и ждали молча, пока верхние не занимали, согласно субординации, свои места за столом. Во главе его с обеих сторон сидели дворецкий и домоправительница. По правую руку от нее – кухарка, а по левую – горничная леди. По обе стороны от дворецкого размещались его помощник и кучер. Дворецким произносилась молитва, и далее все приступали к еде. Нижние слуги не решались сами начинать разговор. Они были слишком заняты тем, чтобы следить за своими манерами за столом. Тот, кто не умел пользоваться ножом и вилкой, старательно скрывал это, перенимая у старших слуг «сложную науку» держать приборы. Верхние также молчали, приберегая разговоры до того момента, когда после главного блюда они поднимались в комнату домоправительницы на чай с пудингом.

По субординации английского дома горничная или лакей не могли напрямую пожаловаться леди или джентльмену на несправедливость. Считалось недопустимым первыми начинать разговор с господами, несмотря на то, что они видели своих хозяев каждый день. Слуги, как и дети, должны были быть слышны только тогда, когда к ним обращались.

В своих лучших качествах английские дворецкие и лакеи были величественны, уравновешенны, обходительны, учтивы, почтительны и готовы к услугам, которые они выполняли, не роняя своего достоинства. Многие иностранцы завидовали хозяевам, имевшим таких слуг. Один из них жаловался на то, что, приехав в дом к очень образованной даме во Франции, был поражен, увидев, как лакей, положив сахар в чашки гостей, намочил при этом свои пальцы. Более того, заметив, что носик чайника засорился, он преспокойно продул его, чтобы освободить от заварки. Подобное было невозможным в Англии, и британских слуг часто увозили в Америку, Австралию и Европу. До сих пор дворецкие из Англии придают солидность любому дому.

В пьесе Генри Филдинга «Урок отцу» героиня Люси осуждалась за то, что была влюблена в лакея. В свое оправдание она воскликнула: «Да, в лакея! Но он выглядит и говорит в тысячу раз более похоже на джентльмена, чем сквайры Фоксчейз или Танкард. Он даже пахнет совсем как джентльмен! У него так аккуратно уложены волосы, сверху вниз напомажены сахаром, как пирожное, с тремя симпатичными кудряшками с каждой стороны. Его ноги в белых аккуратных чулках стройны, как у высокой красивой птицы; а в руках у него всегда трость, которой он качает взад и вперед и которой он свалит с ног любую собаку, которая вздумает меня укусить!» Это описание слуги начала XIX века.

О важности некоторых лакеев и дворецких ходило много анекдотов. Дворецкий одной важной особы однажды сказал графу Вюртембергскому, когда тот, постучав, поинтересовался, дома ли хозяин, что он еще спит и не стоит его беспокоить.

«- Почему же ты не попросил его подождать, не пригласил в дом? – негодовал аристократ, узнав об этом. – Разве ты не знаешь, что это иностранный принц? Что он королевской крови!

– Нет, сэр! – последовал ответ. – Я думал, что он обычный граф!»

Британские слуги были известны не только своей вышколенностью, но также и привычкой к чаевым. Разорившийся ирландский пэр, в ответ на приглашение поужинать, заметил князю Ормондскому: «Если ваша светлость будет давать мне гинею каждый раз, когда мне нужно будет дать на чай вашим слугам, то я согласен принять ваше приглашение! Иначе, я слишком беден!» И после этого гинея высылалась с каждым приглашением на обед. Другой обедневший аристократ Александр Поп получал пять гиней от князя Монтегю. Сатирик доктор Шеббер заметил, что такая система создает английским аристократам дурную репутацию: «В то время как хозяева с невинным видом притворяются, что не замечают, как гости расплачиваются за свой визит, давая чаевые слугам, те, в свою очередь, невнимательны и дерзки, потому что знают, что не из кармана их светлости они получают свои деньги».

Один ирландский аристократ, лорд Таафи, известный своей эксцентричностью, как-то открыто заметил своим гостям: «Если вы хотите что-то дать, то дайте лучше мне, ведь это я оплатил этот ужин!» В начале века довольно обычным явлением было построение слуг в холле во время проводов гостей. При этом они открыто протягивали руки за получением вознаграждения, которым каждый уходивший гость чувствовал себя обязанным их оделить.

В доме, хозяином которого являлся господин выше среднего достатка, но без претензий, давалось два шиллинга шесть пенсов каждому верхнему слуге, и шиллинг три пенса нижнему. Если гость был высокого ранга: известный, богатый человек или заморский принц, то от него ожидались чаевые уже совсем другого уровня. Прогон «сквозь строй» мог стоить ему десяти фунтов – годовое жалованье горничной в богатом доме. Время от времени гости протестовали против таких поборов со стороны слуг. Об этом говорит популярная история об одном госте-капитане, которому его вещи – головной убор, шпагу, трость и часы – принесли разные лакеи, каждый из которых рассчитывал получить чаевые. Когда последний принес перчатки, капитан отказался их принимать, сказав, что они слишком изношены, чтобы заинтересовать даже перекупщика, и оставил лакеев без подачки.

Другие гости, покидая дом и видя протянутые руки слуг, пожимали их вместо того, чтобы лезть за кошельком, а некоторые награждали каждого слугу яблоком. Некий офицер срезал серебряные пуговицы со своего мундира и вложил их в протянутые ладони. В доме одного герцога разгорелся настоящий скандал, когда покидавший ужин гость стал утверждать, что при пожатии руки стюарда (управляющего) вложил в ладонь двадцать гиней, а слуга уверял, что ничего не получил.

«Разве это не отвратительный и жалкий фарс, когда самые великие люди в королевстве вынуждены давать такое представление?» – восклицал современник. Джентльмены, известные тем, что старались избегнуть вознаграждения чужих слуг, либо не приглашались более, либо становились предметом всевозможных насмешек. Вот что говорил по этому поводу один из таких гостей: «Если я осмеливался попросить вина, то после бесконечного ожидания я получал слив из всех бокалов в грязной рюмке. Если я протягивал тарелку, то лакей видел всех гостей, кроме меня, и я был вынужден есть баранину с рыбьим соусом, и анчоусы с яблочным паем. Когда же я уходил, то в кармане пальто я обнаружил бумажку с чем-то невыразимо отвратительным внутри. А когда выкрикнули мою карету, то оказалось, что сбруя на лошади была порезана».

Чаевые ожидались не только от гостей, приходивших на ужин или живших в доме некоторое время, а даже от посторонних людей, по каким-то причинам зашедших к хозяину. Если такой визитер не позаботился о том, чтобы вложить в ладонь дворецкого или лакея наградные, то скорее всего ему говорили, что хозяина нет дома. Таким образом, часто слуги определяли, с кем видеться их джентльмену, а с кем нет. Один слуга написал как-то в известный в то время журнал «Мир»: «Хороший лакей тот, кто хорошо знает свое дело, старается сделать все возможное, чтобы не допустить к столу своего хозяина людей ниже его по своему статусу». При этом, естественно, собственные интересы ставились на первое место, поскольку от таких гостей бесполезно было ожидать чаевых.

Зависть между слугами была постоянной. Каждый из них следил за тем, сколько чаевых получил другой. Историю одного лакея, описавшего свою службу, мы можем узнать благодаря Джону Макдональду. Он пришел в Эдинбург мальчиком, после того как остался сиротой. Сначала он ходил поводырем у слепого скрипача, затем в возрасте девяти лет стал прислуживать в семье Гамильтон. В доме было восемь горничных леди, четыре палатных служанки, две прачки и много других слуг, то есть гораздо больше женской прислуги, чем обычно в аристократических семьях. Старые слуги научили мальчика читать, и он стал везде носить блокнот. В своих воспоминаниях он писал, что получаемые от гостей деньги слуги должны были делить в неравных и часто несправедливых пропорциях с верхними слугами. Когда он еще мальчиком служил форейтером на конюшне, то кучер часто его порол за то, что он прятал свои деньги. Несмотря на это, он все-таки отдавал только их часть.

При устройстве на работу предпочтение отдавалось домам, хозяева которых устраивают у себя приемы, ужины и балы не реже, чем дважды в неделю. Если же они принимали гостей лишь несколько раз за год, то найти слуг им было не очень просто.

Однажды сэр Тимоти Уалдо, проведя приятный вечер за ужином в особняке его светлости, герцога Ньюкасла, положил крону в руку повара. Возмущенный повар вернул деньги со словами: «- Сэр, я не беру серебро!» Сэр Тимоти ответил: – Вот как! Ну а я не даю золото на чай!» Хануэй, опубликовавший «Восемь писем Его Светлости на предмет чаевых, даваемых в Англии», писал, что когда гости развлекают хозяина приятной беседой, они ничего не требуют взамен. «А вот слуги Вашей Светлости заставляют их платить в десять раз больше, чем ваши гости порой могут им дать! Столько чаевых, как в Англии, не дают слугам нигде в Европе. Даже в России и Португалии, что отстали от нас на несколько веков, не встретишь такого!»

В своих письмах он приводит анекдот в качестве подтверждения своих слов. Как-то герцог Ормондский гостил некоторое время у своего французского знакомого. Уезжая, он оставил слугам определенную сумму денег по английской традиции. Когда хозяин узнал об этом, он бросился догонять его и гневно спросил, есть ли у того претензии?

«- Нет! – ответил аристократ. – Я никогда так прекрасно не проводил время!

– Так почему же вы тогда оставили деньги слугам, как будто вы останавливались у меня как в отеле?!»

Француз был так этим оскорблен, что предложил выбор: или дуэль с хозяином, или гость берет свои деньги назад! Герцог предпочел забрать деньги, в которых он в тот момент очень нуждался.

Сам Ханвэй хоть и выступал против чаевых, все же время от времени давал их симпатичным горничным. Они принимали их с улыбкой и приседанием, что было гораздо приятнее, чем надменное выражение лиц у лакеев. Против системы чаевых вскоре запротестовали аристократы и дворяне. Их поддержал король Георг III, запретив своим слугам принимать деньги. Когда он посетил театр, то был встречен возмущенными возгласами, продолжавшимися все представление. Просидев с невероятным спокойствием до конца, он еще больше укрепился в своем мнении и предложил своим подданным, вместо того чтобы платить чужим слугам, повысить жалованье своим собственным. Это и было сделано впоследствии.

Однако многие из высокооплачивыемых слуг все равно остались недовольны, поскольку теперь размер их жалованья равнялся полученным за год чаевым. Не найдя работу в Англии, они эмигрировали в другие страны, где вышколенные английские слуги были в большой цене. В правление королевы Виктории в книгах по этикету советовалось когда, кому и сколько нужно давать чаевых, что позволяло всем сторонам прийти к компромиссу: слуги знали, сколько они получат (в разумных пределах), а гости знали, сколько денег нужно было приготовить заранее.

Неписаным правилом являлось то, что хозяин должен заботиться о своих слугах, если они заболевали, и в случае необходимости вызывать к ним доктора. «Вы можете смеяться надо мной, мадам, но это довольно неприятно, когда ты берешь на работу старую кухарку, желтую, как лимон, и узнаешь, что ее соблазнил собака кучер. К довершению всего, у нее случается выкидыш и она заболевает водянкой! Все мои слуги теперь уверены, что в тот момент, когда они станут бесполезными, с точки зрения работы, я буду держать их и устраивать в своем доме богадельню!»

Автор этого письма был аристократом и имел огромный дом, где могли разместиться больные и старые. В том случае, когда хозяева не могли держать больных из-за недостатка финансов или свободной площади и приходилось нанимать нового слугу из-за потерявшего трудоспособность прежнего, заболевшего отсылали домой или в работный дом (последнее было равносильно каторге). Подчас заболевшие служанки отсылались в госпиталь и там становились приманкой для сводников и хозяек борделей. Легко им было, пользуясь беспомощностью и наивностью девушек, делать вид, что им небезразлична судьба несчастных. А в конце предъявить бедняжкам счет за оказанную «помощь», который они не в состоянии были оплатить, и обманутые девушки вынуждены были отрабатывать, продавая свое тело. В XIX веке госпитали кишели негодяями, рассчитывавшими сделать из неопытных девушек успешный товар для своих нужд.

И конечно, перед господами стояла проблема, куда девать старых слуг, которые по своему возрасту уже не могли ухаживать за хозяевами. Многие из стариков стремились устроиться на работу в церковные приходы, где после двенадцати месяцев труда они получали место пожизненно. Но даже здесь стоимость ухода за больными была так высока, что в приходы принимали на работу людей на 11 месяцев, оставляя за собой право уволить их в конце этого периода. Однако трудолюбивые, здоровые и трезвые люди при умеренных тратах могли к старости накопить достаточно средств, чтобы обеспечить себе кусок хлеба и крышу над головой. Верхним слугам с их хорошим жалованьем сделать это было гораздо проще. Все они мечтали, что однажды, удалившись от службы, купят таверну или дом для сдачи в наем, женятся на домоправительнице или надежной горничной по дому и вместе будут содержать собственное хозяйство.

Другой проблемой для господ являлось то, что не вся прислуга была надежной и честной. Лень, пьянство, воровство довольно часто встречались в этой среде. От иных слуг хозяева не знали, как отделаться. Плохие лакеи и горничные нуждались в рекомендациях от бывших хозяев, пожалуй, еще больше, чем хорошие. Довольно частой была картина, когда уволенный слуга приходил к своему джентльмену, даже после того как ограбил его, и просил: «Вы, ваша светлость, такой достойный господин, не будете же вы губить бедного слугу, которому не на что надеяться, кроме как на свой характер и собственные руки для добывания куска хлеба! Вам зачтется на том свете за вашу доброту!» Подобный шантаж чаще всего срабатывал. Никто не хотел брать греха на душу в том, что довел человека до еще большего падения. И лгун, лентяй, вор и пьяница получал рекомендацию в руки, как достойный и трудолюбивый слуга. Главное – сбыть его с рук. Но были, конечно, и хозяева, которые называли вещи своими именами, как, например, Чарлз Беркли, сын четвертого лорда Беркли:

«Катрин Йорк – самая лучшая кухарка из тех, которые были у меня за двадцать лет. Она оставалась у меня десять месяцев. Я верю, что она честна, хотя и не очень изобретательна на кухне, и любит чистоту. Правда характер ее подобен углю, который, загораясь мгновенно, своими искрами скоро доходит до крыши. Она страстна и неуправляема в своей воле. У нас было много ссор из-за того, что я открыл много погрешностей, касаемых стола. Последняя ссора произошла из-за того, что моя жена, как обычно, послала свою горничную потушить везде свет, и Катрин Йорк закрыла дверь на кухню на задвижку, не разрешая ей войти. Я не вычел из ее жалованья за пьянство, но она бывает очень импульсивна, когда пьет. Я боялся, что она сожжет весь дом! Рекомендую ее для устройства на работу!»

Верхние слуги были уважаемыми в своем круге людьми, и не случайно, ведь у них в подчинении находилось несколько душ. У дворецкого, кучера и валета даже были свои клубы, как у джентльменов, куда они заходили, когда наступал их выходной день. Много примеров в истории, когда дворецкие, отойдя от службы, открывали свое дело за счет знакомств, приобретенных в доме бывшего хозяина, и часто становились богаче его.

Нижние слуги прислуживали не только господам, но и верхней прислуге. Лакеи утром выносили ночной горшок из комнаты дворецкого, младшая кухонная служанка будила кухарку, принося в ее комнату чай и вынося лишнее из ее спальни. Но однажды все менялось. В каждом богатом английском доме сохранялась традиция, заведенная много веков назад, когда хозяева становились слугами у своей прислуги. Конечно, это был больше фарс, чем настоящая служба. Ведь и горничные и лакеи знали, что если сегодня они будут непочтительны к своих господам, то завтра их не будет в имении. Скорее, это была дань религиозному учению, напоминание высшим, что не стоит зарекаться от тюрьмы и от сумы. Однако в этот день слуги облачались в лучшие одежды (чаще всего с господского плеча), а хозяева одевались очень скромно и обращались к слугам так, как те ежедневно обращались к ним.

– Что прикажете, ваша светлость. Будет исполнено, сэр.

Иногда господа, передразнивая лакея или мальчика на побегушках, говорили:

– Сэр, помните, как вы послали меня в табачную лавку и дали мне денег? Такая неприятность, сэр, я поскользнулся на улице и упал, и ваши деньги упали прямо в водосточную канаву. Я уж искал, искал, но не нашел!

Смышленый слуга, исполнявший роль хозяина, включался в игру.

– Не беспокойся, Джон, потеря не велика, я дам тебе еще. И в этот раз ты уж будь добр не обронить.

– Моя леди, мне нужно навестить больную тетушку. Но вы наверняка меня не отпустите, потому что я порвала мое любимое, ой, то есть ваше любимое платье.

– Ну что ты, Бетти. Конечно же я отпущу тебя навестить тетю. Кстати, это платье ты можешь забрать себе. В таком состоянии оно мне уже не нужно!

Так хозяева давали понять слугам, что все их хитрости им были известны. А слуги, в свою очередь, намекали на то, что хотели бы видеть господ более щедрыми. И все же, даже в игре, слуги не решались опуститься до той интонации, которую часто позволяли себе господа в обращении с ними, а горничные все так же суетливо вскакивали, видя, как не ловка их леди с черной работой.

Добрые хозяева, заботясь о своих слугах, также устраивали торжества для них во время больших религиозных праздников. Так, на Рождество они нанимали официантов и кухарку со стороны, чтобы их домашние могли повеселиться и потанцевать на славу Сами они спускались к ним на час, отдавая долг вежливости, и после их ухода веселье разгоралось с новой силой. И все же таких хозяев, которые пеклись о своих слугах, встречалось не много. Человеку свойственно быть недовольным чужой работой, а во многих домах культивировалась подозрительность в том, не даром ли слуги едят свой хлеб. Придраться можно было к чему угодно. Например, горничные должны были убрать дом еще до того, как семья вставала по утрам. Хозяин обычно терпеть не мог видеть по утрам снующих слуг и хотел спокойно расслабиться в одиночестве или в присутствии супруги в домашнем халате. Если же горничные случайно встречались с господами в коридоре, они должны были отвернуться к стене и пропустить господ вперед или же прислониться к стене и опустить глаза и руки вниз. Как и любому человеку, который только что проснулся, хозяину не хотелось никого видеть и чтобы его видели по утрам. Если девушка от любопытства все же поднимала на него глаза, то за это ей могли запретить убираться в верхних комнатах и приказать не совать своего носа дальше кухни. Это могло быть очень чувствительным наказанием, особенно если в дом ожидались гости. Ведь тогда все служанки любили, приоткрыв дверь в танцевальную комнату, рассматривать наряды собравшихся дам. Слуги вообще любили смотреть, как развлекались хозяева, слушать игру на пианино, присматриваться к затеваемым играм, разглядывать красиво одетых людей и перенимать их манеры. Все было интересно, так как вносило разнообразие в ежедневную рутину.

О чем молчал дворецкий

Дворецкий являлся лицом дома. От него требовалось, чтобы он держал себя достойно, даже надменно со всеми, включая хозяина (что никого не смущало), и своим видом придавал дому респектабельность. Величественность и степенность, присущая этой должности, шли вразрез с семейной жизнью, ворчащей женой и кричащими детьми. Она была по плечу только одинокому мужчине, не заботившемуся о том, чтобы унести что-то со стола своих хозяев голодным детям, и не ломавшим голову, как помочь своей жене. Поэтому как горничная, забеременев, немедленно увольнялась со службы, так и дворецкий, замеченный в любовной интриге, неизбежно покидал дом, где он порой проводил половину своей жизни. Утешением за безбрачную жизнь был его высокий статус. Как писал Чарлз Диккенс: «Он так часто обслуживал за столом людей самого высокого круга, что считал себя почти что наравне с ними». Для многих дворецких их должность являлась ступенькой в жизни, после которой, накопив состояние и заведя необходимые знакомства, он начинал заниматься торговлей и обзаводился семьей. Однако многие так привыкали к своей службе, сытой жизни и власти над всеми слугами, что предпочитали оставаться пожизненно дворецкими в одном и том же доме, служа отцу, затем сыну, а иногда и внуку. Их возраст и опытность в этом случае являлись плюсом, а не минусом. Однако такое было возможно только в семье, чье состояние оставалось стабильным и хозяева не страдали пагубными страстями, приводившими подчас к разорению.

В домах, где кроме женской прислуги трудились только лакей и дворецкий, последнему приходилось исполнять обязанности свои и валета. Утро его тогда начиналось с того, что он выкладывал на кровать одежду хозяина, состоявшую из нескольких перемен, приготовленную на день, которую он сам перед этим чистил и гладил. Он, правда, не укладывал волосы хозяина, как это делал валет. Затем он вместе с лакеем приносил завтрак и обслуживал всю семью за столом. Утром в его обязанности входила подготовка газет для хозяина, когда он должен был прогладить горячим утюгом каждую страницу, чтобы тем самым высушить типографские чернила. До сих пор дворецкие принца Чарлза и принца Эдинбургского гладят газеты, перед тем как отнести их королевским высочествам. Во время ланча дворецкий следил за порядком, но прислуживали обычно другие слуги. Он же наливал хозяину вино, виски или бренди. Если после ухода главы семьи из дома хозяйка тоже решала удалиться по делам, тогда дворецкий мог отправиться в свой клуб, чтобы вернуться перед ее возвращением. Когда же семья оставалась дома, то в его обязанности входило открывать двери и представлять посетителей, которые делились на две категории: достойные и другие. Аристократов проводили сразу же в рисовальную комнату, а других просили подождать в переднем холле или снаружи дома. Очень важно было, чтобы дворецкий по поведению и внешнему виду умел различать, к какой категории относились визитеры, иначе его ошибка могла поставить хозяев в чрезвычайно неловкое положение. Особенно если, заблуждаясь по каким-то причинам, он относил важную персону к разряду посетителей, которых не оставляли даже в холле, опасаясь, что они украдут что- нибудь из дома, когда дворецкий пойдет докладывать об их приходе. По этикету, если посетители не относились к первой категории, то, объявляя о них, слуги не затрудняли себя в назывании их имени. Они говорили обычно: «Мэм, там к вам посетитель(ница)».

Интонация на последнем слове обычно показывала, заслуживает ли пришедший внимания. Она часто определяла решение хозяйки принимать визитера или нет. В случае отказа ответ давался в зависимости от щепетильности хозяев.

Журнал для слуг советовал: «Если ваши наниматели не желают принимать по каким-то причинам, то лучше отвечать, что господа заняты, и вы будете признательны, если посетитель заглянет позже! Лучший слуга тот, кто, ставя интересы хозяев на первое место, не лжет им в угоду без крайней нужды! Если даже ваш господин только что умер, не следует объявлять об этом первому встречному».

В этом отношении хозяева могли быть спокойны. Дворецкие славились своим непроницаемым видом, за которым невозможно было прочитать ничего. С одинаковым беспристрастием они объявляли о пожаре и о приготовленном ужине. Когда стол был накрыт, дворецкий входил без стука в рисовальную комнату и объявлял: «Ужин сервирован, мэм!» Затем, после того как хозяева проходили в столовую и рассаживались за столом, он вносил первое блюдо, за ним шли остальные слуги со следующими угощениями, каждое – закрытое крышкой.

Сервировался обед и ужин, как правило, лакеем, но дворецкий был ответствен за то, чтобы красиво расставлять на нем дорогие серебряные вазы, подсвечники, скульптурки. Дворецкий вставал за спиной хозяина, чтобы по его команде разлить по бокалам вино. После произнесенной молитвы он давал команду слугам обходить гостей и класть на их тарелки порции от каждого блюда. Когда приходило время десерта, он удалялся в комнату домоправительницы, чтобы с остальными верхними слугами попить чаю. Однако к тому моменту, когда нужно было подать чай гостям, он был уже на месте, чтобы, наливая каждую чашку, передавать их через лакея для господ. Его последней задачей за день являлась проверка того, потушены ли все лампы и заперты ли все окна и двери на первом этаже дома.

Вставать он должен был очень рано, для того чтобы проверить, хорошо ли вентилируется подвал, где хранилось вино. Часто в очень богатых домах роль дворецкого, помимо управления слугами, сводилась к слежению за тем, чтобы подвал аристократа всегда пополнялся новым запасом дорогих вин, которые дворецкий сам же и подавал хозяину за ужином. Он помещал свечу на длинном пруте, и если пламя гасло, то он прибегал к искусственной вентиляции. С его точки зрения, идеальным было сводчатое хранилище для вина, расположенное в северной части дома, вдали от тряски карет и экипажей, вибрации кузниц и галопировавших всадников. Оно должно находиться в глубоком и сухом подвале, который не заливался бы водой при длительных, обильных дождях. Он также знал, что делать с вином, когда оно становилось слишком уксусным или приобретало неприятный привкус. В солодовый алкоголь он добавлял угольный порошок, что придавало напитку вкус хорошего бренди, когда нужно было сгустить малмсей, он смешивал двадцать яиц, в другие вина он добавлял рыбий клей или желатин. Если белое вино обладало не очень приятным вкусом, он сливал половину, а в другую доливал галон свежего молока, клал горсть морской соли и риса, после чего сбивал содержимое в течение получаса, выливал в бочонок и запечатывал на несколько дней. Вкус напитка после этого значительно улучшался. Дворецкие были большими знатоками вина, ведь у них было столько возможостей оценить его. Если они слишком увлекались пробой, то вино приходилось разбавлять. В поместьях дворецкий к тому же еще и варил пиво или руководил варкой.

Со временем хозяева менее охотно доверяли дворецким ключи от винного подвала, подозревая, что если они будут хранить их у себя, то количество бутылок будет уменьшаться гораздо медленнее. Многие слуги возражали против такого недоверия, тем более что, как правило, подозрительный хозяин и все счета, приходившие в дом, старался оплачивать сам, не доверяя домоправительнице и дворецкому. Слуги, работавшие в доме долгое время, все равно находили способы вернуть себе утраченные источники дохода. Многие из них мечтали о том, как однажды с горничной леди или с домоправительницей они, после того как покинут службу, откроют собственный отель, поженятся, обзаведутся детьми. Однако часто эти мечты так и оставались мечтами, поскольку нарушить размеренный и стабильный, сытый образ жизни с возрастом становилось все труднее и труднее.

Время от времени посещая свой клуб, отдельный от клуба для лакеев и кучеров, дворецкие в компании себе равных обменивались сплетнями о своих хозяевах. Один из таких клубов описан в упоминаемой серии Вудхауса «Дживс и Вустер», в правила которого входило при вступлении вписывать в специальную книгу все интересные детали о своих работодателях. Высокий статус дворецкого порой играл с этими слугами злую шутку. Они начинали забываться и ставить себя чуть ли не вровень со своими хозяевами. У дворецкого для этого были все основания. Одевался он в одежду с его плеча, как джентльмен. К ней специально в его присутствии подбирался неправильный галстук, чтобы показать статус слуги. Большую часть времени вращаясь в круге господ, учась от них поначалу, как себя держать и о чем говорить, многие усваивали этот урок так хорошо, что, как в случае с Дживсом, становились более похожи на джентльменов, чем их хозяева. Чувствительность и обидчивость дворецких – отдельная тема разговоров в обществе. В журнале «Наблюдатель» за 1848 год был рассказан достоверный случай, когда в полицию на Мальборо-стрит пришел элегантно одетый человек, по виду из чистой публики, и умолял рассмотреть его дело. Он сообщил, что пострадал, устроившись на работу дворецким (это единственная должность, на которую не нанимались, дворецкие на работу устраивались), о чем он гордо и заявил. В рождественский вечер его хозяин приказал ему пойти на кухню и выжать несколько лимонов. В ответ он очень вежливо возразил, что эта работа для слуги низшего ранга, и отказался ее исполнить. Рассерженный хозяин толкнул его, в результате чего поднос, который дворецкий держал в руках, упал вместе с рюмками, которые разбились. Когда же джентльмен приказал убрать этот мусор, дворецкий возразил, что это кропотливая работа для горничных, а не для него. Рассердившись, хозяин решил, что слуга или пьян, или сошел с ума, и рассчитал его на следующий день. «Он даже не вызвал лакея, чтобы донести мой багаж! Я уверяю вас, – говорил он с болью в голосе. – Я был вынужден нести мои собственные вещи и ковровую сумку целых полмили!»

Когда магистрат спросил его, зачем он пришел в суд, бывший дворецкий ответил, что желает получить материальную компенсацию от своего хозяина. Судьи, однако, не вошли в его положение, рассудив, что просьба в адрес своего слуги выжать лимоны была вполне допустима.

Строгий блюститель нравственности у своих подшефных, дворецкий, как пастух, следил за тем, чтобы ни одна дурная овца не испортила стада. Однако чаще всего искушение приходило не снизу, а сверху.

В каждой книге было написано, что горничные должны были пресекать малейшие ухаживания со стороны джентльменов, не отвечать на комплименты, не принимать подарки и не допускать поблажек для себя. Но это шло вразрез с тем, что молодым и симпатичным горничным порой приходилось раздевать своего господина и укладывать его в кровать. Подобные щекотливые моменты в книгах не учитывались. Все нравственные предупреждения сводились к тому, чтобы своим видом горничная не пыталась вызвать непристойных желаний у своего хозяина. Она не должна носить ярких лент, украшений из пера или других, вызывавших недостойные мысли предметов одежды. То есть, при неблагоприятном исходе, бедняжка заранее обвинялась в том, что была привлекательна, даже если она одевалась всегда очень скромно и вела себя чрезвычайно целомудренно. Сэмюэл Ричардсон – печатник, который в молодости помогал неграмотным служанкам писать любовные письма, был как никто другой знаком с тем, что молодые, неопытные девушки были совершенно не подготовлены к жизни и довольно часто попадали в ситуации, из которых не знали, как найти выход. В зрелом возрасте он опубликовал некоторые из писем, которые ему доводилось писать. Два из них приводятся ниже:

«Моя дорогая дочь!

Я понимаю с горькой скорбью в сердце, что твой хозяин сделал попытку сломать твою добродетель и что после этого ты все же осталась с ним. Господь вознаградит тебя, если ты еще не уступила его низменным желаниям. Ведь раз человек, забыв себя, свои лучите ^качества, достоинство, сделал такую попытку, то твое решение остаться с ним под одной крышей только подтолкнет его на продолжение действий для достижения своей цели. И если он ведет себя лучше и более вежливо теперь, то это только подтверждает, что вскоре он атакует тебя опять И если ты, Господь не допустит, еще не сдалась ему, не жди опасности от повторной попытки и уходи (как ты должна была по твоему внутреннему чувству) по приказу от твоего предающегося скорби отца».

«Дорогой и почитаемый отец!

Вчера я получила твое письмо, и я сожалею, что осталась в доме своего хозяина после его дикой попытки. Но он так искренне обещал, что этого не повторится вновь, что я готова бьмш поверить ему, так как не видела ничего противного тому Но хоть я и убеждена в этом, я должна делать, как ты сказал, и с сегодняшнего дня я оставила его, и скоро после того, как ты получишь это письмо, я надеюсь быть с тобой.

Твоя послушная дочь».

Поразительно, что девушка, оказавшись в затруднительной ситуации, доверяет подобные секреты не матери или подруге, как бы это было сейчас, а отцу. Вероятнее всего причина кроется в том, что подруга могла распустить сплетни и репутация девушки без вины бы пострадала, а мать скорее всего не имела авторитета в ее глазах и не считалась дочерью способной дать верный совет. Сэмюэл Ричардсон, основываясь на своем опыте, издал книгу под названием «Памелла», которая была раскуплена мгновенно всеми слоями общества и переиздавалась многократно в викторианское время. Там описывалась юная пятнадцатилетняя девушка, которая находилась в услужении в одной семье, где хозяйка неожиданно умерла вскоре после начала ее работы. Молодой хозяин мистер В. начал оказывать Памелле знаки внимания и дарить ей одежду, принадлежавшую ее бывшей хозяйке. И возможно в благодарность за то, что девушка подготовила тело его матери к погребению, он при пожатии руки Памеллы далией мо^ нету, что очень плохо было воспринято в семье девушки, где родные обвинили бедняжку в распутстве. Мистер В., который начал испытывать к девушке подлинную страсть, увеличил количество монет, вкладываемых ей в руку. Его также начинает сердить, что она противится его домоганиям. Каждый раз, когда дерзость хозяина превышала дозволенное, Памелла падала в обморок, что обезоруживало молодого человека. Даже когда домоправительница, желавшая угодить хозяину, попыталась удержать Памеллу в его постели помимо ее воли, она опять лишилась чувств, защищая тем самым себя от посягательств. В результате молодой хозяин, потерявший голову от постоянных отказов, женился на своей служанке к ее полному счастью, поскольку, оказывается, она была давно влюблена в него.

Эта наивная история пользовалась неимоверной популярностью в XVIII веке, когда была издана, и в XIX веке каждая девушка знала ее наизусть. То, как часто молодые девы теряли сознание при любой трудной ситуации, наводит на мысли о том, не старались ли они таким путем выйти из щекотливых положений.

Даниэль Дефо, который был знаком с жизнью прислуги и, видимо, когда-то пострадал от любовных чар хорошенькой служанки, в своем произведении «Общий бизнес – ничей бизнес», винил во всем самих горничных. «Многие добропорядочные семьи разорены и обесчещены этими шлюхами, которые, воспользовавшись простотой и неопытностью молодых хозяйских сыновей и их неконтролируемыми желаниями, запустили свои проворные пальцы не только в лучшие имения, но и в акции. Сколько достойных семей было разрушено такими женщинами!»

В своем памфлете «Указания для слуг» он советует молодым служанкам, работавшим в доме аристократа: «Никогда не давайте его светлости ни малейшей поблажки, не разрешайте даже пожатия вашей руки, пока он не вложит в нее гинею. И по возрастающей заставляйте его платить за каждую новую попытку, увеличивая цену вдвойне, согласно тому, что ему будет разрешено в этот раз. И главное, всегда вырывайтесь, боритесь, угрожайте закричать и обо всем рассказать вашей леди, даже при том, что вы получаете от него деньги. Пять гиней за то, что вы разрешаете потрогать вашу грудь – очень легкие деньги! Но никогда не разрешайте ему взять вашу крепость целиком! Ни за какие деньги! Даже если он собирается обеспечить вас до конца жизни!»

Дефо хорошо знал обе стороны жизни и прекрасно понимал, что пока яблочко не скушано, оно всегда желанно.

Ричардсон яростно протестовал против циничных замечаний, отстаивая невинность своей героини. Однако нельзя утверждать,что некоторые служанки и в XIX веке не воспользовались уроками удачливой Памеллы, ведь довольно многие известнейшие фамилии имели в своей родословной скандальные браки со слугами. Уже упоминаемый ранее Макдональд оставил для потомков автобиографичные записки, где он в основном опровергает слухи о всевозможных связях с важными особами, которые приписывались ему на каждом шагу. Однако по этим запискам видно, что молодому красивому лакею, так же как и привлекательной горничной, приходилось балансировать все время, чтобы не уступить домогательствам и не потерять места службы. Леди Энн Гамильтон, у которой он служил в качестве лакея, очень ревностно относилась ко всем, кто проявлял к Макдональду интерес. Домоправительница, которая питала к нему нежные чувства, немедленно была уволена со службы и заменена более пожилой женщиной. Когда в доме леди Энн остановилась гостья – вдова из хорошей семьи, достаточно было узнать, что Макдональд по ее просьбе три раза находился в ее комнате, помогая ей брить голову, так как она носила парик, чтобы дружеские отношения были разрушены навсегда и гостья отослана домой. Из туманного рассказа трудно понять, сколько еще представительниц слабого пола отвадила от своего дома ревнивая хозяйка, известно только, что в их числе были и гувернантка, и горничная, и даже крестная дочь леди Энн. Ее муж Джон Гамильтон последним догадался о предмете желаний своей супруги. Даже тот факт, когда, во врямя остановки экипажа посреди лужи, она не желала, чтобвг ктои нибудь переносил ее, кроме Макдональда, не заставил его подозревать этого молодого слугу. Однако и он вскоре все понял и отказал Макдональду от службы.

Домоправительница

К домоправительнице всегда обращались «миссис», независимо от того, замужем она была или нет. Ее главным достоинством считалась надежность и умение решать все вопросы по управлению домом в том случае, если леди не хотела затруднять себя бытом. Если же хозяйка предпочитала сама контролировать всю работу, домоправительница должна была четко выполнять все ее указания и следить, чтобы все слуги делали то же. Леди каждое утро, встречаясь с домоправительницей, расписывала меню на текущий день, сообщала о приемах, устраиваемых в доме, давала указания подготовить комнаты гостей, если они ожидались, залы к балу, нанять музыкантов, настроить рояль, закупить что нужно в дом и к столу, разместить свечи, украсить аллеи. Вымыть ли окна и постирать ли занавески, где натереть полы и когда подавать чай для гостей – все эти важные вопросы домоправительница, получив указания, решала одна или вместе с дворецким. Она была грозой для женской прислуги, которую сама же нанимала и рассчитывала. Ее боялись все, кроме няни и горничной леди, которые могли быть уволены только хозяином или хозяйкой. Даже кухарка, которая тоже относилась к верхним слугам и не позволяла никому командовать на своей территории, также подчинялась домоправительнице и старалась ей угодить. «В комнате миссис Бонтон кухарка изменилась до неузнаваемости. Ее сжатые губы расплылись в услужливой улыбке, и голос приобрел приятные оттенки.

– Вот, с фермы пришла, – указала она на Нэнси, – вместо Бетси. Рекомендации в порядке.

Сидевшая в этот момент за столом миссис Бонтон подняла глаза от счетов. У нее было строгое, серьезное лицо, сверлящие насквозь глаза и, также как и у кухарки, поджатые губы.

– Оставьте нас, – сказала она тихо кухарке, и та немедленно затворила за собой дверь.

Расспросив Нэнси про ее семью, ферму и ее обязанности там, миссис Бонтон осталась неудовлетворенной ответами.

– Это твое первое место, где ты нанимаешься на работу?

– Да, мэм.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, мэм.

– Есть ли у тебя дружок?

Нэнси покраснела от подобного вопроса.

– Нет, мэм.

Это, похоже, был первый ответ, который понравился миссис Бонтон.

Она кивнула головой, от чего рюши на ее чепчике вспорхнули вверх, а потом плавно опустились, как крылья у бабочки.

– Не знаю, понимаешь ли ты, что это за дом и какой чести ты удостаиваешься, работая здесь?

– Да, мэм.

Посмотрев с сомнением на деревенскую девушку, миссис Бонтон вздохнула и добавила:

– Дам тебе неделю показать себя, а там посмотрим. Будешь стараться – останешься. Станешь лениться или хвостом с лакеями вертеть – тут же выгоню! Держи себя и кухню в чистоте, будь скромна и трудолюбива, послушна и благодарна, тогда, может, приживешься здесь. Хозяин у нас щедрый, прислуга хорошо получает. Если оставлю тебя, то в год будешь иметь сначала тринадцать фунтов, да еще форма, питание и небольшие подарки к праздникам. У тебя также будет полвыходного дня по субботам и раз в три месяца будешь отпускаться домой на целый день.

Нэнси знала, что это хорошие условия. Ее подружка за такую же работу получала только двенадцать фунтов в год.

– Однако, – повысила голос миссис Бонтон, – малейшее невыполнение обязанностей, ослушание или, не дай бог, препирательство понесет за собой серьез* ное наказание вплоть до увольнения. Пойдем, покажу тебе твою комнату».

В России женщина, выполнявшая такую работу, называлась экономкой. Часто, находясь в услужении у холостого мужчины, она, по сути дела, прибирала весь дом к своим рукам. Приближение домоправительницы можно было услышать по бряцанию ключей на поясе. Даже леди, если ей надо было попасть в те комнаты, которые обычно запирались, должна была просить ее открыть их.

Готовясь к большим приемам, домоправительница сама занималась украшением сладкого и выпечки. Чаще всего и все работы по заготовке на зиму овощей и фруктов лежали на ней. Исполняя свою должность в течение многих лет, она начинала относиться к чужому добру по-хозяйски и гордилась рецептами приготовления собственного вина или сыра, нежных джемов, а также сборов, отваров и настоев из лечебных трав, помогавших от разных хворей. Ведь именно к ней бежали за первой помощью, когда что-то случалось в доме. За хорошей домоправительницей хозяева были «как за каменной стеной». Порой они даже не затрудняли себя запоминанием имен новых слуг. Так, довольно часто лакеев называли именами, принадлежавшими их предшественникам на этой должности, а горничных называли по цвету волос.

«- Миссис Бонтон, скажите рыженькой, чтобы, когда она утром разжигает камин в моей спальне, дула на угли потише. Я потом долго чихаю, ведь пыль летит прямо ко мне в постель!

– Хорошо, мисс, я пришлю к вам Бетти.

– А, это беленькая такая? Она немного неряшлива. Я видела у нее пятно на фартуке.

– Она, видимо, не успела переодеться после уборки. Я ее предупрежу, чтобы впредь была внимательнее!

– Хорошо! И пусть не слишком шумит. У меня всегда после бала голова раскалывается!»

Нижние слуги чаще всего приходили наниматься из деревни, и процесс их перерождения и обучения приличным манерам начинался вместе с их работой. За это тоже-отвечала домоправительница. Если они умели читать, то тогда учились гораздо быстрее, поскольку в XIX веке стало издаваться много литературы на темы: «Как быть хорошим слугой», «Как набраться хороших манер», где слугам объяснялось, что ковырять в носу неприлично, что в присутствии хозяев и их гостей не следует почесываться, сморкаться, доставать застрявшую еду из зубов, поправлять чулки или носки и поправлять нижнее белье. Там же объяснялось, какие слова следовало употреблять, а какие нет, как обращаться друг к другу и господам, когда говорить и когда молчать. Для многих было откровением, что рыгать за столом неприлично, что чавкать во время еды некрасиво, а выпускать газ в присутствии людей недопустимо ни в коем случае. Из- за полного невежества многих деревенских людей, домоправительницы предпочитали нанимать слуг с рекомендациями от бывших господ, так как деревенские парни и девушки уже пообтесались в обществе других слуг и не будут допускать перечисленных грубых оплошностей. Считалось, чем достойнее и культурнее ведут себя слуги, тем выше статус дома, где они работают.

Доктор Уильям Китченер в своих книгах настоятельно рекомендовал господам искать хороших слуг только благодаря рекомендациям друзей, знакомых, соседей или, в крайнем случае, булочника, мясника, галантерейщика или владельца овощной лавки, то есть людей, которые знали всех в округе. Правда, в 1813 году уже был создан Регистрационный офис, который как раз и занимался учетом безработных слуг, но все же хозяева предпочитали использовать свои старые связи. Доктор Китченер советовал обратить внимание на следующие необходимые правила: «Никогда не держите дурных слуг в надежде на то, что они исправятся! Обязанности хозяина не выпрямлять кривое дерево, а сохранять свои владения от сорняков, которые, раз попав в землю, могут испортить и благородные посевы!»

Доктор был убежден, что у плохих слуг – плохие хозяева. Не то чтобы он призывал сурово относиться к своим работникам, он рекомендовал относиться с уважением, но строго и приводил наглядные примеры в своих книгах: «Один джентльмен, получив однажды завтрак в своем доме позже обычного, дернул за колокольчик, и в комнате прислуги на доске с ячейками, подразумевавшими комнаты в доме, обозначилось, что хозяин вызывает кухарку. Когда она вошла в столовую, он ее спросил:

– Миссис Миллер, вас что-то не устраивает в моем доме?

– Нет, сэр. Спасибо. Я чувствую здесь себяГ вполне удобно!

– Тогда, я надеюсь, вы будете достаточно добры сделать и мою жизнь комфортной, и я больше не буду ждать своего завтрака!»

Порой хозяева были очень нетерпеливы и запоминали малейшее нарушение и просчет, а иногда даже записывали в специально заведенную книжку, по которой, производя расчет в конце года, вычитывали из жалованья слуг оплату дней, когда они не выполняли свою работу в соответствии с требованиями. Так, многие непорядочные хозяева специально выказывали свое недовольство, когда подходило время расплачиваться за службу, чтобы заплатить как можно меньше денег. Специалистом по этому вопросу считал себя доктор Тэаслер, который не побоялся прямо советовать не платить ничего слугам в течение всего года. «Если же у них хватит выдержки остаться, только тогда дать им их деньги, а если они решат рассчитаться хоть на неделю раньше, то удержать из их жалованья большую сумму». Он же предложил идеальное, с его точки зрения, решение нанимать слуг в двойном количестве, по примеру индийского набоба. «Никакая жертва не считается слишком большой для того, чтобы иметь стабильный комфорт!» – писал он в своих записках. Но, конечно, только очень маленький процент населения мог позволить себе такую роскошь.

Не только хозяева получали ответы из книг, когда ситуация ставила их в тупик. Грамотные слуги также извлекали для себя уроки из опыта, которым делились бывшие лакеи, домоправительницы и т. д. Лучшим пособием считалась книга, написанная Сэмюэлом и Сарой Адаме. Их «Совершенный слуга» не случайно был главным советчиком для мужской и женской прислуги, поскольку авторы сами прошли долгий путь от нижних слуг до верхних. Сара начинала с горничной для всех работ, потом служила прачкой, помощницей кухарки, оттуда леди выбрала ее в свои горничные, а потом и в домоправительницы, а ее муж прошел путь от лакея и конюха до валета, дворецкого и управляющего. В своей книге они также давали советы господам, как надлежаще управлять большим состоянием и разумно тратить деньги. Согласно их расчетам:

33 процента средств должно тратиться на содержание дома, еду и всякие нужды: мебель, новую посуду и прочее.

25 процентов – на слуг и их ливреи, лошадей и экипаж

25 процентов – на одежду господ, образование детей, медицинские услуги, развлечения и личные неожиданные траты.

12,5 процента – на налоги, ремонт дома и мебели.

4,5 процента – на неожиданные и срочные оплаты.

Эти цифры раскрывают взгляд на хозяйский бюджет бывших слуг, которые, считая себя гораздо практичнее, чем их бывшие хозяева, тем не менее не собирались стимулировать господ к тому, чтобы они копили и экономили свои средства. Как известно, каждый знает, какое применение нашел бы он чужим деньгам, и очень часто богатые, аристократические имения банкротились и нищали из-за того, что верхние слуги слишком хорошо знали, что делать с хозяйским добром. Дворецкий, который, помимо того что являлся главой над всеми слугами, еще и выполнял обязанности главного хранителя винных запасов, постоянно стремился перестроить подвал, в котором хранилась и выдерживалась драгоценная влага. Уговорить хозяина было нетрудно, так как он слишком хорошо помнил, какую гордость испытывал, когда гости хвалили и завидовали его великолепным запасам. А стройку, как известно, стоило только затеять, а далее начинались приписки, продажа материала на сторону и т. д. Кучер делал свой бизнес на запасных деталях к экипажу, прося чуть ли не каждые три месяца новые колеса и сбрую, конюх тайно по ночам сдавал хозяйских лошадей в прокатную конюшню, чтобы утром, успев обтереть пену с йх крупа, скрыть свой грех. Валет и горничная леди, слегка испортив дорогую вещь хозяев, несли их в скупку. Кухарка торговала жиром и излишками пищи, а также брала проценты с каждой лавки за покупки, а домоправительница если была хитра, то могла нажиться^ на свечах и на уксусе, которым мыли мебель, да мгяо ли мелочей в доме, которые можно было употребить себе на пользу! Нижним слугам гораздо труднее было воспользоваться хозяйским добром. Правда, проворные лакеи умудрялись получать чаевые с друзей дома за доставку писем или за раскрытие семейных секретов, конюхи за то, что подсуетились найти кузнеца для заехавшего приятеля хозяина, чтобы подковать распряженную лошадь, а горничные по дому – за то, что просто хорошенькие. Большое количество слуг в доме – большая обуза для хозяина. Всех их надо было кормить, одевать, приглядывать за ними, не надеясь на дворецкого, управляющего или домоправительницу, чтобы не остаться без средств. Во второй половине века (после французской революции 1848 года) условия работы у слуг стали постепенно улучшаться.

Доктор Китченер упоминал, что многие хозяйки и домоправительницы стали давать горничным целый выходной день раз в три месяца, с тем условием, что они будут назад к 10 вечера, и полдня выходного в каждом текущем месяце. «Конечно, на содержание слуг уходят очень большие средства, но все-таки нужно помнить, что они работают гораздо больше, чем их хозяева».Противником послабления слугам был лондонский священник Уаткинс. Он считал, что последние должны быть благодарны хозяевам за то, что многому научились, пока находились на службе, и потому должны оставаться в одном и том же доме, а не бегать в поисках легкой жизни. Большой блюститель нравственности среди служанок, он не советовал разрешать им встречаться по воскресеньям со своими друзьями, поскольку, с его точки зрения, это был прямой путь к падению. «Если девушка хочет встретиться с друзьями, для этого ее леди может выделить ей другие дни, но только не вечера, когда даже хозяйка, идущая одна на улице, может стать предметом для оскорблений и мужского вожделения. Кроме того, горничная не должна выбирать церковь в местах с сомнительной репутацией под предлогом того, что она привыкла к приходу и проповедник своими словами открывает ей дорогу к Богу, иначе хозяева станут подозревать, что она преследует иные, не религиозные цели».

Принимая девушку на работу, домоправительница старалась убедиться, религиозна будущая служанка или нет. За богобоязненной прислугой не нужен был постоянный пригляд. Вера ограждала от совершения дурных поступков. Однако некоторые работники не прислушивались к тому, что говорилось в воскресных проповедях, в которых акцент делался на особом предназначении каждого человека на земле. «Если бы Господь думал, что гораздо лучше для вас быть богатыми, Он бы сделал вас такими. Но Он каждому определяет то место в жизни и обязанности в ней, которые ему больше подходят! Богатые не могут быть без слуг, так же как и слуги не могут быть без хозяев. Господь так создал людей, чтобы они не могли обойтись друг без друга! И нет сферы жизни на этом свете более важной и почетной, чем служить Богу на том месте, где человеку определено! Служа своему хозяину, вы служите Ему!» Автор книги «Советы для молодых девушек, поступающих на службу» писал: «Вместо того чтобы сердиться на то, что вас упрекнули за ваши открытые погрешности в работе, подумайте лучше, сколько у вас скрытых грехов, известных только Господу!»Однако подчас слуги были более набожны, чем их хозяева. Так, например, в конце XIX века стало модным устраивать шумные, поздние воскресные обеды. Слуги, которые старательно следовали всем религиозным правилам, страдали, оттого что были вынуждены работать по воскресеньям, когда Господь велел всем отдыхать. Некоторые хозяева, в качестве компенсации за то, что заставляют их грешить, старались затрагивать за столом такие темы, какие стоило бы послушать и их слугам. Возможно, это были религиозные рассуждения или умные мысли, которые гости решили высказать на тему служения королеве. В любом случае это было странно, поскольку при поступлении на службу дворецкий и лакеи, прислуживавшие за столом, предупреждались, что ни при каких обстоятельствах они не должны были слушать того, о чем говорят их господа за столом или в доме! Кроме того, слуги, возможно, из всего разговора предпочитали услышать совсем не то, что ожидали от них их хозяева!

Очень популярен в викторианское время был рассказ об одной служанке Элизабет, которой посещать церковь по воскресеньям было запрещено ее хозяйкой. По этой причине она чувствовала себя обязанной искать себе новое место службы. Когда ее хозяйка удивленно спросила, почему она хочет уйти, Элизабет ответила о своем долге перед Богом, о греховности души и ужасах, которые ждут ее после смерти, если она не будет соблюдать все заповеди. «Ты, видимо, искренно веришь, и я уважаю твою набожность, но в то же время я не могу нарушить порядок в своем доме из-за того, что ты не будешь выполнять свои обязанности вовремя!»

На это Элизабет ответила: «Мадам, несмотря на то, что я вынуждена покинуть вас, я никогда не забуду вашу доброту. Я могу искренне сказать, что вы сделали для меня гораздо больше, чем кто-нибудь, кроме Господа Бога, который, однако, напоминает мне, что я должна думать о своей душе, которая может быть потеряна навеки! Я молю Его благословить вас и вашу семью, в то время как я верю, что Он не оставит и меня!»

В приведенном рассказе две стороны расстались взаимно довольными друг другом. Если хозяйка выбрала путь, опасный для своей души, то служанка осталась верна своим убеждениям. Даже присутствие одного истинно верующего слуги в доме меняло всю обстановку к лучшему, поскольку чаще всего такой работник был гораздо более трудолюбив и честен, чем остальные. Домоправительница постоянно напоминала слугам: «Молитва не должна быть произнесена в кровати, поскольку если человек позволил себе расслабиться, то скоро он совсем может забыть помолиться!» Также утренние молитвы нельзя было не произнести под предлогом того, что много работы. «Это показывает, что вы предпочитаете поспать подольше, чем послужить Богу!» Вера дисциплинировала людей и, преодолевая свою лень ради молитвы, они также преодолевали ее ради работы! На самом деле, достоинствам верующих слуг не было предела. В каждом своем поступке они сверялись со своей совестью, и это было гораздо более строгим мерилом, чем присмотр домоправительницы или хозяина!

Кухарка

В тех домах, где не могли позволить себе иметь лишних слуг, кухарка считала себя самой главной. Ведь именно она своей хорошей стряпней старалась угодить хозяину. И если тому нравилось, как она готовила, то его жена уже никак не могла ее уволить. С точки зрения кухарки, идеальной госпожой была та, которая никогда не вмешивалась в процесс приготовления пищи и на кухню не заходила. По ее мнению, пока она исполняла свои обязанности, леди нечего там было делать. Если хозяйка все же заходила поинтересоваться, «куда уходит так много масла, когда для слуг надобно готовить на жире», качество приготовленной еды становилось таковым, что у нее пропадало желание влезать в кухаркины дела, оставив миссис «большой половник» в покое. Та, естественно, похвалялась: «Я сама всем заправляю на кухне. С мадам мы по утрам обмениваемся грифельными досками. Она пишет, что приготовить на целый день, а я все делаю по-своему».

«Раннее утро, пока господа спят, кухарка использовала, чтобы продавать жир всем, кто не мог позволить себе намазывать хлеб маслом. Во двор тогда потихоньку проскальзывали перевязанные пуховыми платками бабы с большими кошелками. В них они надеялись принести, кроме жира, еще и мясные обрезки, кувшины бульона, кости, а если повезет, то и объедки после вчерашнего приема, купленные недорого с господской кухни. Леди, которая почти никогда не спускалась на кухню и все указания давала через домоправительницу, закрывала глаза на кражи с кухни. Нэнси помнила, как миссис Гольдберг пыталась контролировать, на чем жарится еда для прислуги, почему так много масла расходуется и у кого покупается мясо, стараясь найти поставщика подешевле. Тогда кухарка, потерявшая свои проценты от закупки из мясной лавки, была так взбешена, что объявила господам молчаливую войну. Все блюда подавались наверх холодными и заветренными, а приемы гостей Гольдберги вообще боялись устраивать, "(гак как мясо то подгорало, то было почти сырым, картошка хрустела на зубах, а мороженое капало на блюдца».

Проблемы начинались тогда, когда госпожа, обнаружив, что большие средства постоянно уходят куда-то из бюджета, проигнорировав кухаркины «настроения», интересовалась, где и как закупаются продукты, подозревая, что служанка преследует при этом свои интересы, получая прибыль в карман. Последняя, в свою очередь, переставала считать сующую свой нос в кухонные дела даму за леди и всеми силами старалась показать, что вся семья зависит от нее. После этого она начинала готовить так неизобретательно и невкусно, что хозяин предпочитал ужинать в клубе, оставляя жену одну злиться и в бессилии потрясать кулачками.

«Кухарка миссис Меган оказалась неприветливой женщиной с настороженными глазами, как будто она всех подозревала в том, что ее будут обвешивать или обманывать, и маленьким сжатым ртом, которым она даже не улыбнулась при знакомстве с Нэнси.

– Гладкая больно! – неодобрительно заметила она в адрес пришедшей, оглядев ее со всех сторон. – С фермы, говоришь? А рекомендации у тебя есть?

Нэнси достала из подшитого с внутренней стороны юбки кармана почти не помявшееся письмо от фермера, у которого жила ее семья, где он в нескольких скупых выражениях отзывался о ней как о трудолюбивой работнице.

– Сам писал? – буркнула кухарка о фермере. – Видно, небогат, раз управляющего для таких дел не имеет. Ну а уж какая ты трудолюбивая, мы еще поглядим!

Она оглядела Нэнси еще раз и вдруг гаркнула на нее:

– Я тут с лакеями шуры-муры не потерплю! И чтоб без дела я тебя не видела! И куски не таскать! А то подъедаются тут всякие! Ну да ладно, – вздохнула она так тяжело, как будто обнаружила, что ей подсунули втихаря совсем не то, что она ожидала. – Идем к домоправительнице».

Большинство кухонь представляли собой плохо вентилируемые помещения, в которых хранить продукты без холодильников было очень трудно. В больших, богатых домах и поместьях находились глубокие погребы, напоминавшие колодцы, где круглый год хранился лед. По мере необходимости лакей должен был отправляться туда, спускаться глубоко вниз и, отколов кусок нужного размера, перевезти его в холодную комнату рядом с кухней. Там, расколов лед на более мелкие куски, он распределял их на дне большого шкафа, где хранилось мясо, молоко и другие скоропортящиеся продукты.

Если у рыбы или мяса появлялся душок, то каждая кухарка знала, что нужно делать в таких случаях, чтобы скрыть дурной привкус. Она мыла начавшиеся портиться куски в холодной воде и затем клала в кастрюлю вместе с древесным углем, чтобы потом прокипятить. Кроме угля, мясо после его тщательной промывки опускали на какое-то время в настой ромашки, или календулы, чтобы скрыть неприятный вкус, после чего тщательно вытирали чистой тканью, спрыскивали соляным раствором и оставляли до следующего дня. Тушки птицы для сохранности подвешивались за шеи, а вместо внутренностей в них засовывался уголь. Чтобы не портилась рыба, ее выкладывали в соль или сахар.

Читая кулинарные книги XIX века, можно понять, почему кухарки относились к верхним слугам и ставили себя высоко. Во-первых, так же как дворецкий и домоправительница, они должны были быть грамотными. Работа их не сводилась к простому приготовлению завтраков, ланчей и ужинов для нанявшей их семьи и для всех слуг, ее обслуживавших. Хотя и это была очень трудоемкая работа, учитывая количество ртов, которых нужно было накормить. Самый ответственный момент для кухарки наступал во время приглашения на ужин важных гостей, которых могло быть более двадцати человек Хозяйка, которой доставались все комплименты после хорошего ужина, часто составляла меню на пятнадцать, двадцать блюд, каждое из которых не только должно быть подано горячим и отличаться отменным вкусом, но еще и удивлять своей оригинальностью и внешним видом. Ответственность была очень большая, ведь всегда что-то могло подгореть, перевариться или, наоборот, быть несколько сырым. Хозяйка весь вечер находилась в напряжении, принимая каждую мелочь близко к сердцу. Ведь не только триумф считался ее заслугой, провал был ее личной неудачей. Довольно часто после ужина, не отвечавшего принятому стандарту, муж холодно желал «спокойной ночи» своей жене без всяких объяснений и упреков, давая ей это почувствовать. И никакие ссылки на неповоротливую прислугу, которая нарочно постаралась насолить хозяйке, в расчет не принимались. Королева кухни знала, что найти замену ей было нелегко, и часто позволяла себе вольности.

«Нэнси сильно надеялась, что их кухарку, которая помимо всех своих провинностей, по вечерам еще сильно прикладывалась к ликеру, наконец уволят, но посудомойка Молли, с которой она делила комнату и которая была на услужении уже давно, рассказывала:

– Наша-то хоть не дерется, а вот товарка моя с прежнего места судачила, она служит на кухне как идешь в церкву, за домом судьи. Да знаешь ты. У тебя еще подвязка слетела, ты чулок поправить остановилась там, я тебя подолом закрывала. Ну вот, – добавила она удовлетворенно, увидев, как Нэнси закивала головой. – Там кухарка – зверь. Ее даже домоправительница боится. "Я, – говорит она прислуге, -вас всех к чертовой матери отравить могу, ежели что не по мне. А в судах ничего не докажут, скажут, померли по естественной причине. Я такое средство знаю, что никто и не откроет!"

– Ну да?- поразилась Нэнси. – А что ж ее не рассчитают? Нашли бы другую.

– Ну, это не так уж и просто. У них хозяин поесть любит, а она, говорят, готовит уж очень распрекрасно. А потом, господам-то чего? Ну и отравит прислугу, а они новых возьмут. А что воруют, так все воруют. У эн- тих кухарка не то что жир и обрезки, а внаглую ветчиной приторговывает себе в карман и даже с домоправительницей, как наша, не делится.

– Неужто не делится?

– Не-а. Вот такая зверя. Наша-то хоть, как ликерчику примет, так у нее с-под носа хоть быка упри, губами себе бормочет и только, а иные, у кого по мужицкой части потреба какая и нет знакомого полисмена, чтоб на кухню захаживал, те прям девок за космы по любой безделице таскают!»

К концу вечера вся кухонная прислуга валилась с ног. Конечно же кухарка не могла одна управиться с таким колоссальным объемом работы. Ведь в XIX веке еще не было полуфабрикатов. Птицу перед приготовлением нужно было ощипать, овощи принести с грядки, яйца – из курятника, яблоки сорвать с дерева, а хлеб должен быть испечен. Кроме того, на большинстве кухонь постоянно поддерживался огонь в плитах, где кипятилась вода для разных нужд. За этим следил мальчик-истопник или младшая кухонная служанка. Она же приносила овощи с огорода, ощипывала птицу, чистила картошку, взбивала яйца, следила за жаркой мяса и так далее. Во время больших приемов вся кухонная прислуга становилась к большим столам посреди кухни и выполняла все распоряжения кухарки, которая после того, как все необходимые продукты были порезаны, сама уже колдовала над кушаньями и, выложив их на блюда, украшала. Некоторые очень важные работы она не могла доверить никому: разделывание жаворонка для пая и чистку ушей и пятачка у свиньи или кабана после поджаривания их на вертеле, ведь мясо и птица по традиции подавались вместе с головами. Виктори- анцы и не представляли, как могло быть иначе. Приглашенные должны были видеть, что им подают свежие блюда, а, как известно, «рыба гниет с головы». Блюда готовили одно за другим, накрывали крышками и отставляли на длинную, во всю стену, полку, чтобы лакеи отнесли наверх и подали к столу. Пока не был отправлен к столу десерт, означавший окончание ужина (мороженое нескольких видов, желе в красивых формах, торты лимонные или сырные), на кухне никто не смел сказать ни слова. Дисциплина в это время соблюдалась строжайшая, ведь каждая минута была на счету. Раздавались только приказания кухарки или французского повара, которых модно было приглашать для особых случаев. Правда, присутствие именитого мастера своего дела только накаляло атмосферу на/кухне. Кухарка в таких случаях, обиженно поджав губы, воспринимала как личное оскорбление любой комплимент в адрес повара и отказывалась исполнять его приказания. С ее точки зрения, чем хуже получится приготовленный им ужин для приема, тем лучше.

– Пусть, пусть этот лягушатник отравит их чем-нибудь! Вот тогда они наконец узнают, кто лучше готовит! За что ему только платят такие деньжищи! Оделся во все белое! Сразу видно, что сам и не делает ничего, только команды раздает! Форс один!

А если ужин удавался и гости, уезжая и проходя мимо выстроившейся в холле прислуги, хвалили французского повара, жали ему руку и давали большие чаевые, то это был большой удар по самолюбию кухарки и по ее карману, за что вся семья потом долго расплачивалась. Опытная кухарка при приготовлении очень сложных блюд для приемов не смотрела в кулинарную книгу, что значительно экономило время. Однако многие, выполняя заказ хозяйки и готовя новое кушанье, каким она хотела удивить гостей, могли испортить его из-за того, что не успевали следить за общим процессом и, согласно сложному рецепту, взвешивать необходимые продукты. Тогда начиналась паника! Срочно нужно было придумать, как улучшить вкус, чем заменить испорченное блюдо, что еще добавить, и… упускались остальные блюда. Зная викторианскую зависимость от мнения света, испорченный ужин мог стать предметом многочисленных насмешек за спинами хозяев и ссор между мужем и женой. Репутация кухарки от этого тоже сильно страдала, прямо пропорционально успехам, когда угодившую гостям кухарку пытались сманить на работу к себе, предлагая большее жалованье. После приема оставалось огромное количество грязной посуды. Даже двадцать приглашенных при восемнадцати переменах блюд оставляли после себя посуды до пятисот единиц. Задача посудомойки и всех кухонных служанок заключалась в том, чтобы вымыть все и привести кухню в порядок для следующего дня. Ночь – единственное время суток, когда на кухне не горела плита. Днем работа там не прекращалась ни на минуту, ведь после того как все члены семьи и прислуга были накормлены завтраком, начиналось время подготовки ланча, а затем ужина.

Леди, к советам которой прислушивались в каждом доме

Самой известной домохозяйкой XIX века была миссис Изабель Битон. Она родилась в Лондоне в 1836 году. Являясь первенцем в семье, где родился 21 ребенок, она с детства знала, как ухаживать за братьями и сестрами и всю домашнюю работу. Вскоре после своего двадцать первого дня рождения она вышла замуж за издателя журнала «Домоводство» Сэмюэла Битона. Активная по своей природе, она не осталась в стороне от работы мужа и вскоре стала писать статьи, переписываться с читателями и публиковать их кулинарные рецепты, которые до этого она сама проверяла на своей кухне. Вскоре она издала свою книгу «Руководство по управлению домом» с иллюстрациями, помогавшими понять суть ее рецептов.

Это был бестселлер своего времени. Шестьдесят тысяч экземпляров раскупили мгновенно, и были напечатаны новые.

Ее домоводство включало все, начиная от подробных и понятных рецептов приготовления пищи и изготовления моечных средств и кончая собранными рекомендациями по ухаживанию за больным ребенком, советами как принять гостей, правилами сервировки стола. Бедные люди, пробившиеся в средние классы, нуждались в подобном руководстве и с радостью пользовались рекомендациями, которые учили, что рыбу нужно есть не только с помощью вилки и хлеба, но и ножа, что для сладких блюд требовались вилки, что для салатов и вареного аспарагуса используется нож. Миссис Битон получала много писем от читателей, делившихся с ней своей боязнью показаться смешными в обществе, если за столом они начнут ужин не с того предмета сервировки. Запутаться действительно было легко, ведь, кроме трех больших вилок и серебряной маленькой вилочки для рыбы, на стол клали два больших ножа, серебряный рыбный ножик, столовую ложку, десертную ложку и маленькие вилочки для пудинга. При этом в правилах разрешалось не предлагать гостям ложечку для чая со льдом, другую для апельсинов и вилку для устриц. Чтобы гости не путались, какими приборами необходимо в данный момент пользоваться, она напоминала, что первыми берутся приборы, лежащие снаружи, использовав их, обращаются к следующим, приближаясь к тарелке.

«Если вы все же сомневаетесь, то посмотрите краем глаза, какой прибор использует первым ваша соседка», – практично советовала миссис Битон. Поэтому было очень важно, чтобы, принимая гостей, хозяйка владела элементарными правилами сервировки, иначе порядок мог нарушиться не по вине пришедших. В книге также рекомендовалось расставлять стулья на расстоянии 60 сантиметров друг от друга, чтобы оставить гостям достаточно места и не касаться друг друга локтями, в каком порядке рассаживать пришедших, где расставлять именные карточки, как укладывать салфетки, вошедшие в обиход в XIX веке. Как ни удивительно нам сегодня, но многие люди тогда даже не знали, для чего кладется рядом с тарелкой белоснежный кусок ткани, и боялись его испачкать, не подозревая, что именно для этой цели он и служит. Плоский серебряный нож для рыбы – это тоже примета времени. Обычный металлический нож часто ржавел от лимона, подававшегося вместе с рыбой. Книга была очень полезна еще и потому, что не каждый человек, незнакомый с правилами этикета, мог перешагнуть через стеснение и гордость и поинтересоваться, что и как он должен делать. Миссис Битон была очень точна в своих описаниях: «…столовая ложка используется для бульона, разливаемого в суп- ные тарелки. При еде нужно погружать ложку от себя, наполнять на две трети и, поднося к губам стороной, а не концом, выливать содержимое в рот». «Рот не должен быть широко открытым в ожидании подносимой вилки, а открываться только в тот момент, когда она достигает губ». «Ни в коем случае нельзя жевать с открытым ртом! Это не доставит ни зрительного, ни слухового удовольствия окружающим, и вы немедленно будете отнесены к низшему разряду». «Никогда не оставляйте ложку в чашке, ее место на блюдце». Любимица викто- рианцев миссис Битон умерла, к сожалению, очень рано и не осознала, что ее книга и рекомендации, изложенные в ней, стали правилами жизни всего общества.

Кто такой валет

Мужской слуга, каковы бы ни были его обязанности, должен был исполнять род услуг, какие невозможно вписать в домовую книгу: брить хозяина, причесывать по утрам, отворять ему кровь, стричь, когда требовалось, вытаскивать из-под стола после большой попойки, останавливать при попытках покончить с собой в припадке ипохондрии. Помимо этого в ежедневные его обязанности входила помощь при одевании и раздевании господина, прислуживание ему в ванной, туалете, стрижка ногтей на руках и ногах, помощь при геморрое, промывание вставной челюсти и многое другое. Понятно, что человек, исполнявший такие интимные услуги, находящийся к тому же в курсе самых сокровенных секретов хозяина, должен был неминуемо стать либо другом-слугой, на чей совет хозяин в какие-то минуты жизни мог рассчитывать, либо врагом, если его преданность не оценивалась должным образом. В отличие от лакея, он относился к верхним слугам, не носил ливреи и, как шутили в XIX веке, отличался от господина только тем, что был одет лучше его. Один из них оставил свои записки, благодаря которым мы можем судить о закулисной стороне жизни людей дипломатического круга в Лондоне. Не желая открывать своего имени, он назвал их «Приключения валета, написанные им самим».

«Чтобы узнать хотя бы одного иностранца в Англии, достаточно устроиться к нему валетом, тогда ты через него узнаешь всех. Так я и поступил. Правда, большую часть времени я был в качестве сводника, поскольку все, что их интересовало, – это отбить любовниц друг у друга! При этом, с одной стороны каждому валету платилось за то, чтобы следить за верностью подружки патрона своему благодетелю, а с другой стороны – за то, чтобы эта крепость пала в объятия его соперника. Самое интересное в этой интриге то, что хозяева никогда не знали, что валеты получали не только деньги, но и удовольствие от любовниц с обеих сторон!»

Чаще всего валетами были иностранцы, и их предпочитали нанимать холостые мужчины, которые очень следили за своей внешностью. Самые отполированные сапоги на Риджент-стрит были у лейтенант-полковника Келли, чей валет знал секрет особого гуталина. Когда хозяин умер, его слугу хотели нанять разные джентльмены, в том числе Био Бруммель, который поинтересовался: сколько же валету платил лейтенант-полковник?

«- Сто пятьдесят фунтов, но этого мне было недостаточно, я предпочитаю двести! (Огромная сумма по тем временам. - Т. Д.)

– Ну что ж, если это в гинеях, а не фунтах, я буду рад нанять тебя!» – ответил Бруммель.

Однако для лорда Плимута эта сумма не показалась такой уж большой, и скоро у него стали самые начищенные и блестящие в стране сапоги.

Герцог Веллингтон – народный герой, победитель французов под Ватерлоо, открыто заявлял, что терпеть не может присутствие валета. «Возможно, вы не знаете, – однажды сказал герцог лорду Странгфорду, – я ведь бреюсь сам и сам чищу свою одежду. Об одном сожалею, что не имею возможности сам чистить свои сапоги. Слуги мужского пола невыносимы для меня, а присутствие толпы ленивых бездельников раздражает меня больше, чем я могу передать!» Однако даже он все же смирился с присутствием валета, который верно служил ему до его смерти.

Валет относился к верхним слугам, и это означало, что ему был открыт доступ в комнату домоправительницы, где он принимал пищу и пил чай в компании дворецкого, управляющего и других. Его не любили нижние слуги, так же как и горничную леди, за близость к ушам хозяина, за лакированный вид и прекрасную одежду.

Во время еды он стоял за стулом господина независимо от того, где тот принимал пищу. Он также сопровождал своего джентльмена во всех поездках и спортивных мероприятиях, на охоту, скачки, путешествия. Он стоял всегда наготове, чуть сзади, готовый в нужный момент перезарядить ружье и подобрать трофеи. Во время переездов его задача заключалась в том, чтобы создать возможный в условиях дороги комфорт для своего хозяина, а за границей он являлся гидом и проводником, заучивая необходимые фразы для объяснения с местным населением. Если возникала необходимость, он спал в комнате своего покровителя, защищая его от грабителей и бандитов. Так же как и горничная леди, он знал, как ухаживать за кожей джентльмена, и сам приготавливал для него мази и кремы. Он ухитрялся найти кеб, когда его не было, разбирался в том, какие цветы подарить какой леди, и мог постоять за себя, не обидев оппонента. В основном его работа была очень проста, но он имел талант делать ее так, что она представлялась крайне важной. Он мог положить два пустячных предмета в ящик комода с таким видом, как будто полномочный представитель великой нации возлагает венок на гробницу усопшего монарха. Он знал, как, не уронив достоинства, принять от хозяина не нужную ему более одежду, продажа которой составляла основной приработок валета. Вещь с барского плеча он брал с выражением благодарности и почтения, которое долго тренировалось перед зеркалом. Тщеславный молодой хозяин, чтобы подчеркнуть свою важность, часто призывал своего валета ответить на вопрос вместо себя.

«Бруммеля однажды спросил его гость, какое озеро в Англии он любит больше всего. Позвонив в колокольчик, тот переадресовал вопрос пришедшему на зов валету:

– Какое озеро мое любимое, Робинсон?

– Виндермер, сэр.

– Ах да, Виндермер, так и есть. Спасибо, Робинсон».

Находясь ближе всех к своему хозяину, валет первым испытывал на себе и его гнев. И если он состоял на службе у тирана, взрывавшегося по всяким пустякам, то жизнь его была хуже собачьей и более унизительной. Однако чаще всего, зная все привычки и слабости своего джентльмена, он учился манипулировать им и косвенным путем заставлять хозяина принимать решения, удобные ему.

В XIX веке невозможно было утаить свою личную жизнь от слуг, и каждый хозяин всегда был под угрозой шантажа с их стороны. Когда джентльмен тайно заводил любовницу, то он не мог просто снять для нее квартиру и оставить там ее одну. Он должен был обеспечить ее кухаркой, лакеем, горничной, а если имелся выезд, то еще и кучером. Всем им нужно было платить достаточную сумму денег для того, чтобы они могли преодолеть свои моральные принципы и не осмеливались болтать о личной жизни хозяйки. Но все равно сластолюбец находился в постоянном беспокойстве не только по поводу верности его возлюбленной, но и слуг. Достаточно им было поделиться с кем-то из приятелей, и пусть слуги все еще были преданы своему гоподину, но их друзья могли сильно навредить ему. Любовные связи в XIX веке обходились очень дорого с моральной и с материальной точек зрения. Однако даже деньгами нельзя было купить преданность людей, которые по каким-то причинам невзлюбили своего хозяина.

Джентльмен Уильям Хикей гостил у капитана Генри Мордауэта, известного своим эксцентричным, жестоким характером. За время пребывания в его доме он влюбился в его любовницу Шарлотту Бари. Однажды, когда капитан отсутствовал дома, его слуги деликатно намекнули гостю, что если он захочет что-то предпринять в отсутствие хозяина, то они не только его предупредят о неожиданном возвращении капитана, но и постараются задержать его как можно дольше. «Так, защитившись от неожиданностей, я с наслаждением занял место тирана!» – писал неблагодарный гость.

У гения пера XIX века Даниела Свифта было достаточно возможностей изучить слабости господ и прислуги на собственном опыте. Он начал свою службу в качестве компаньона сэра Уильяма Темпла, что сразу определило его место за обеденным столом среди верхней прислуги. У него был собственный слуга, вечно пьяный Патрик, чьи руки тряслись так, что он был не способен брить голову своего хозяина. Этого слугу он проклинал миллион раз, но не выгонял, и в конце концов так к нему привязался, что стал считать его своим другом, вопреки моральным нормам того времени, которые гласили, что расположение портит слуг.

Правда, в XIX веке было известно и проявление чувств другого рода. Встречались дома, где холостые джентльмены предпочитали окружать себя молодой прислугой исключительно мужского пола, которые, тем не менее, называли себя звучными женскими именами, такими как мадам Бион – валет, и Долл – паж Иметь прислугу для прихотей было удобно, но небезопасно. Когда хозяева переставали в ней нуждаться и брали другую, все секреты всплывали наружу. Тогда бывшему хозяину могло грозить тюремное заключение, как это произошло с Оскаром Уайльдом, которого, несмотря на известность и популярность, посадили в тюрьму за связь с молодым юношей.

Кучер

Кучера обычно нанимал сам хозяин. Это было важно для него, поскольку это был человек из верхней, личной прислуги, с которым он проводил много времени, на честность, ответственность и молчание которого он часто рассчитывал. Кучер, являясь в определенных случаях и телохранителем джентльмена, знал о нем много такого, что подчас не должно было становиться достоянием жены и остальных членов семьи.

Когда джентльмен нанимал возницу, он надеялся получить респектабельного трезвого слугу с покладистым характером, который к тому же хорошо бы смотрелся в униформе, соответствовующей его положению. На практике очень часто он получал ленивого малого, прикладывавшегося к бутылке и забывавшего вовремя подать экипаж. Принимая на работу, хозяин спрашивал кандидата:

«Как близко можно ехать к другой стороне дороги, чтобы не подвергать седоков опасности?» Нанимаемый, старавшийся показать себя опытным кучером, мог ответить: «На расстоянии инча (немногим более двух сантиметров) или пол-инча!»

Беспокоившийся за свою жизнь хозяин конечно же отказывал такому хвастуну. На улицах XIX века было слишком много пьяных кучеров, и даже опытному вознице было трудно порой доставить коляску или карету домой без повреждений. В деревне большую опасность представляли собой конюхи, возвращавшиеся порожняком, с пустыми телегами. Они, чтобы компенсировать время, потраченное на выпивку, торопились изо всех сил и хлестали и так несшихся во весь опор лошадей. В городе же самое рискованное место находилось снаружи особняков, дававших бал, где замерзшие и ошалевшие от ожидания кучера злодейски расталкивали друг друга, стараясь первыми посадить своего раздраженного хозяина.

Иностранный принц так описывал свалку перед важным приемом: «Как только эти героические водители колесниц усматривали, что ворота открывались, они тут же начинали безжалостно хлестать своих лошадей, как будто они сделаны из железа и в их планы не входило сохранять их в будущем». Полиция не вмешивалась в творимый хаос, считая, что это не входит в ее обязанности. Довольно часто в таких потасовках, когда каждый кучер норовил выехать первым через ворота, коляски и кабриолеты, не выдерживая нажима, буквально разлетались на части, и хозяева едва успевали из них выскочить. В дождливую или морозную погоду, когда беззаботные господа наслаждались танцами на балах или вкусным ужином в хорошо натопленной зале, их кучера страдали от холода до такой степени, что лили бренди, чтобы согреться, не только внутрь собственных желудков, но и к себе в сапоги, в наивной надежде согреть ноги. Панч шутил, что, увидев закутанную, неподвижную фигуру на улице, подумал, что это мумия, а на самом деле это был кучер, обернутый 16 разными покрывалами и пропахший алкоголем. Характеристикой хорошего кучера являлось умение править лошадью равномерно, заставляя ее бежать с постоянной скоростью, которую он перед выездом оговаривал с хозяином (4, 6 или 8 миль в час). Дурной возница, резко тормозя, опрокидывал пассажиров на пол и утомлял их частым переходом лошади от галопа к шагу. Миссис Битон не обошла и этот аспект своим вниманием. Она писала, что скорость меньше, чем шесть или восемь миль в час, очень вредна для лошади, так как животное становится вялым и ленивым. Экипажи могли двигаться с такой скоростью, поскольку еще в эпоху короля Георга I кучера обшарпанных телег должны были уступать дорогу каретам джентльменов. Кстати, во времена Французской революции 1848 года этот закон был отменен одним из первых как признак отсутствия демократии.

Обычно кучер в шесть утра уже должен был приступать к работе и полтора или два часа приводить конюшню в порядок Еще два часа уходили у него на проветривание и уборку экипажа, вытряхивание ковров, чистку сидений и запрягание коней. Затем он, если хозяин говорил, в каком направлении будет поездка, разворачивал экипаж на дворе, чтобы не делать этого посреди улицы. О выезде члены семьи предупреждали кучера за двадцать минут. После чего все должно быть готово и возница в униформе должен уже сидеть на козлах. Если же карета не была подана вовремя или кучер, забыв развернуть ее, соскакивал с облучка и, взяв лошадей под уздцы, старался направить их в нужную сторону, хозяин страшно сердился, поскольку это характеризовало его как неспособного держать своих слуг в достаточной строгости, чтобы они не совершали подобных ошибок

Довольно часто кучер использовал свое положение для дополнительных заработков. Кроме приработков, получаемых от «левого» извоза, что он делал под большим риском быть уволенным, кучер, используя хозяйский корм для лошадей, разводил в конюшне свиней и коз. На последнее, если слуга был надежный и хорошо исполнял свою службу, многие джентльмены закрывали глаза. Кучер часто уговаривал хозяина купить новые колеса, так как старые треснули, или металлические обручи к ним. При этом ненужные колеса загонялись за хорошую цену. Их можно было сбыть с рук, даже если кучер специально проделывал в них дыры, чтобы убедить хозяина в их негодности.

Во время длительной поездки возница, который заботился о конях и своей репутации, обычно не бежал первым делом в теплое место на постоялом дворе, а сначала прослеживал, получили ли все его лошади достаточно корма, не дал ли мальчишка им ледяной воды после долгой дороги. Во многих стойлах предприимчивыми хозяевами постоялых дворов, продававших корм для лошадей, делались отверстия в яслях-кормушках, куда насыпался овес. Когда лошадь мордой разгребала корм, часть его высыпалась в подставленный незаметно снизу мешок, который потом забирал хозяин постоялого двора. Опытный кучер, зная об этом, сначала убеждался, что его кони сыты, а потом уже шел отдыхать сам. У каждого слуги были свои приемы и хитрости на службе. Например, попытка некоторых возниц убедить хозяина, что выбранная дорога плоха; грязь непролазная, мост разобран или что-то еще. Целью такого поведению было желание остановиться в том месте, где возница мог получить свои проценты за постой. Другие умники, страстно желая выпить сами, убеждали, что лошади испытывают большую жажду, заставляя остановиться у первого попавшегося на пути пристанища.

Все работники конюшни, кучера, конюхи, мальчики, форейторы, жили в помещениях над стойлами, в своем собственном мирке. В очень богатых домах экипажи запрягали цугом четверкой, шестью и даже двенадцатью лошадями (этих по три в ряд). Особенно ценились белые кони, смотревшиеся очень торжественно и украшавшиеся парадной сбруей с султанами на головах.

Иметь свой выезд было накладно. При состоянии 1500 фунтов в год на это уходило приблизительно четыреста фунтов, то есть почти треть всех денег хозяина.

В это время ходило довольно много рассказов о джентльмене, который был приглашен в гости. Хозяин заехал за ним и увез его с собой. Вечером же, нанимая экипаж в платной конюшне, он приехал домой, не подозревая, что одна из лошадей в нанятой им упряжке его собственная, на которой его предприимчивый конюх решил заработать в отсутствие хозяина. Экономя деньги, отказываясь от своего выезда, нанимая коляску или экипаж из платной конюшни, джентльмен мог позволить себе взять гораздо более роскошный и дорогой экипаж При этом ему не надо было беспокоиться о кучере, о его ревматизме, который тот мог заработать во время долгих ожиданий хозяина под дождем. Его не раздражали мысли, что его конюх может продать на сторону овес из его конюшни или сдать его лошадей на ночь в пользование кому-то.

Но тогда он лишался возможности посещать те заветные места, о которых знал только его верный слуга.

Что должна была знать и уметь горничная

Существовали школы для прислуги, куда поступали девочки 12-16 лет. Они и назывались «Школы для девочек, которые поступают в услужение». Обучение было строгим, таким образом воспитанниц подготавливали ко всем тяготам работы на хозяек, обладавших порой капризным и вздорным характером. Помимо обычных навыков, девушки приучались терпеть, молчать, сносить. После окончания таких школ молодая прислуга подразделялась на четыре категории, согласно которым определялись возможности для трудоустройства.

Первая категория

Девушки 16 лет, имевшие хорошие характеристики поведения. Они получали униформу, стоившую пять фунтов, которую могли оставить себе, если продолжали трудиться в том же месте в течение года. После этого за хорошую работу они получали подарок от хозяев.

Вторая категория

Девушки, которые часто выказывали плохой характер, лень, непослушание, дерзость, в случае осознания ошибок и исправления могли быть отнесены ко второй категории и получить униформу стоимостью три фунта и 10 шиллингов, если после года работы получали хороший отзыв.

Третья категория

Девушки, которые продолжали выказывать собственную волю, неповиновение, дерзость, получали униформу стоимостью три фунта, которые вычитались из их жалованья. Если в течение двух лет им не удавалось зарекомендовать себя положительно, то они часто теряли работу и, не имея хороших рекомендаций, не могли устроиться вновь.

Многие ученицы не имели даже носовых платков, что говорило о недостатке воспитания, однако все соперничали размерами кринолиновых юбок и количеством нижних.

Находясь в услужении, девушкам приходилось забывать про моду и надевать черные, синие или коричневые шерстяные платья с белыми фартуками и чепчиками.

Жизнь горничной по дому зависела в большой мере от того, насколько богата семья, куда ее принимали на работу. Если люди имели достаток и могли нанять других слуг, то ее обязанности сводились в основном к уборке. Однако в большинстве домов горничная выполняла всю работу, которая обычно делилась между кухаркой, лакеем, садовником и т. д.

Вот примерный круг ее обязанностей: подняться раньше всех, примерно в 4.30, и перед приготовлением завтрака подмести и протереть пыль во всех нижних комнатах. Тогда же освободить камины от золы, нанести угля и разжечь огонь. Принести воды (часто из колонки на улице), поставить большой чан для кипения. Отнести наверх в спальни уголь и разжечь камины. Разбудить членов семьи, натаскать наверх теплую воду, подготовить ванны или тазы для умываний. Приготовить завтрак. Сервировать стол. Подавать еду и обслуживать хозяев во время завтрака, после убрать и помыть посуду. Подняться в спальни и заправить кровати, навести порядок. Если после завтрака хозяйка не поручала ей сбегать на почту, в лавку, на рынок и не просила погулять с детьми или собачкой, беря эту работу на себя, то она готовила обед и кормила всю семью, опять прислуживая за столом. Хозяин чаще всего работал недалеко от дома и приходил на обед. К пяти часам она готовила чай, к семи – ужин, затем опять разжигала камины в спальнях, готовя их к ночи, носила воду наверх для вечернего умывания и наконец в 10.00, когда вся работа была закончена, валилась спать, если ее услуг больше не требовалось. В свободное время, с 2 до 6 вечера, она выполняла следующую работу:

Понедельник. Стирка, уборка во дворе, чистка всех швабр, щеток, расчесок

Вторник Мытье окон, чистка каминов, генеральная уборка в гостиной.

Среда. Генеральная уборка спален и гардеробной комнаты.

Четверг. Чистка всего серебра, блюд и лепнины, работа в саду.

Пятница. Уборка в туалете, коридорах, лестницах и холле.

Суббота. Наведение порядка в кухне и своей комнате, штопание одежды для членов семьи.

Воскресенье. Полдня свободные.

Девушка могла присесть только тогда, когда ела или чистила серебро. Воскресенье – день отдыха, когда ей разрешалось вставать на полчаса позже и ложиться на полчаса раньше. Иногда ее отпускали на полдня домой. В 1860 году жалованье такой прислуги равнялось 10 фунтам в год.

В 1999 году в Англии был проведен эксперимент, когда обычную семью поселили в дом викторианского периода, оснащенный всеми нововведениями того времени. На протяжении нескольких месяцев муж, жена и двое детей продолжали жить привычной жизнью, работать, учиться, смотреть за домом, но одевались они в костюмы той эпохи, ели только то, что можно было в XIX веке, передвигались на том транспорте, который существовал тогда, и даже в своей собственной гигиене были ограничены теми же рамками (не разрешены шампуни, гели, лаки для волос, дезодоранты, электробритва и т. д.). В помощь жене была нанята горничная для всех работ, молодая девушка, которая тоже была ограничена в средствах. Никаких моющих порошков, пылесосов, посудомоечной машины и т. д. Легче всего к новым условиям приспособились дети, которые, если и скучали без телевизора, компьютера и мобильных телефонов, все же радовались тому, насколько больше времени с ними проводят родители, читая им вслух и играя с ними по вечерам. Муж, ездивший на велосипеде на работу, не особенно замечал трудности жизни в других условиях. Однако жена и горничная для всех работ по достоинству оценили все, чего они лишились в новых условиях. Газовое освещение было слишком темным и чадившим, зола из камина засоряла ковры, запах уксуса, которым чистили все, от пятен на обивке мебели до оконных стекол и зеркал, преследовал повсюду. Приготовление еды занимало с непривычки слишком много времени. Кур и уток надо было ощипать и опалить, овощи вымыть, хлеб испечь. А стирка вручную, особенно постельного белья, женщин приводила в ужас. За время эксперимента они так и не смогли выполнить и половины тех работ, которые выполняли хозяйка и служанки в подобных условиях в XIX веке. Конечно, проведи они этот эксперимент в России, результат оказался бы совсем другим, но без сомнения то, что жизнь у горничной для всех работ была не сладкая!

Там, где работало несколько горничных, они специализировались: на уборке в гостиных и передних комнатах, на уборке дома и подсобных помещений, на поддержании чистоты на кухне. Самую высокую позицию из них занимали горничные леди. Их не любила нижняя женская прислуга за жеманство и развязность, за то, что они смотрели на всех свысока, а так же потому, что они находились, как говорилось в кругу слуг, слишком близко к ушам госпожи. Горничные по дому завидовали им и знали, что у них слишком мало шансов занять место горничной хозяйки. Это была мечта любой служанки. Не только потому, что The Lady's Maid – так называлась эта привилегированная особа, одевалась не в униформу, как они, а в красивые платья, доставшиеся ей от госпожи, но еще и потому, что она бывала с ней в местах, где нижней прислуге и не снилось побывать, и могла вдохнуть райский воздух жизни богатых. Гувернантка, стоявшая несколько выше, чем горничная хозяйки, также недолюбливала горничную, и та отвечала ей взаимностью. Однако обеим жилось не сладко, так как они зависели от настроения хозяев, от их капризов и причуд.

Горничная леди должна была быть готовой оказывать своей хозяйке тот род услуг, которые современные женщины предпочитают делать сами и не нуждаются в свидетелях. Мыть ее, одевать, выдавливать угри, запудривать прыщи, разглаживать морщины, освежать ее дыхание, когда не было туалета – подставлять ночную вазу и опорожнять ее, и многое другое. От нее требовалось быть всегда здоровой, чтобы хорошо исполнять свои обязанности. Иначе как она могла заботиться о своей хозяйке, которая довольно часто жаловалась на плохое самочувствие. «Она страдает, даже если ее болезнь только в ее воображении, и ваша обязанность предложить ей сочувствие и помощь», – писалось в книге обязанностей для горничных леди. Помощь могла состоять в чтении вслух, или обрезании мозолей, или в прикладывании пиявок, или чистке языка хозяйки с помощью серебряного скребка. Она должна была делать все, что могла, чтобы облегчить страдания, и, кроме того, держать в секрете от других слуг причину болезни госпожи. При этом «никогда не должна забывать о том, насколько повезло слугам, что их здоровье всегда лучше, чем их господ».

Горничная леди играла огромную роль в жизни хозяйки, и на эту должность девушки отбирались очень тщательно. Предпочтение отдавалось тактичным, предупредительным и догадливым. Кроме того, покорным, здоровым, чтобы часами стоять, ожидая свою хозяйку; честным, чтобы присматривать за ее драгоценностями; достаточно добродетельным, чтобы не поддаться уговорам лакеев; терпимым, чтобы не раздражаться на постоянный беспорядок, оставляемый мисс или миссис; пребывавшим, несмотря ни на что, всегда в хорошем настроении, чтобы, если хозяйка начинала хандрить, развеселить ее; достаточно образованным, чтобы ей читать. От горничной леди ожидалось также умение прекрасно причесывать и укладывать волосы, мастерство в вышивании и шитье, и даже знакомство с основами химии. Она отвечала за то, как хозяйка выглядела, и знала, что белую пудру нужно избегать накладывать в случае припухших глаз, так как это только усугубит картину. Кроме того, считалось, что она впитывает запах печени и чеснока, и, следовательно, лучше не покрывать ею лицо перед ужинами. А некоторые виды пудры были просто небезопасны: от них возникала сыпь на коже, прыщи, расшатывались зубы.

В книге обязанностей для горничной леди предупреждалось и насчет красок для волос, изготовленных из вредных для здоровья веществ, таких как нитрат серебра, который окрашивал в черный цвет, но при неосторожном нанесении «прожигал кожу насквозь, как горячий утюг». Кроме того, через некоторое время волосы из черных становились фиолетовыми. Краска могла быть куплена в магазине за шиллинг или изготовлена горничной за несколько пенсов с помощью все той же умной книги. Большинство средств для ухода за леди горничная изготовляла сама. Она растворяла частички металла в уксусе, толкла мускус с янтарем, перемешивала гашеную известь с желтым и белым свинцом и медвежьим жиром, то есть все время имела дело с вредными веществами, не для того чтобы отравить или причинить вред своей хозяйке, напротив, все эти средства рекомендовались в книге для изготовления масла для волос, одеколона или специальных масок. Рецепты были сложные и трудоемкие. Для одних только квасцов требовалось взять три копыта теленка, три дыни, три огурца, четыре свежих яйца, кусок тыквы, пинту обезжиренного молока, галлон розовой воды, кварту сока от водных лилий, пинту сока подорожника и дикой танси и половины унции бора.

От веснушек и угрей, выступавших у леди, ее заботливая служанка применяла воловью желчь, с помощью которой горничные по дому не без успеха чистили грязный мрамор. Солнечные ожоги облегчались с помощью женского молока, которое также использовалось при изготовлении настойки для лица, что придавало коже хозяйки приятный розовый цвет. Покупая необходимые ингредиенты для кремов, тоников и лосьонов, горничные не полагались на честность торговцев, опасаясь, что товар мог быть разбавлен или подменен. Они знали, как проверить его качество. Тестируя мускус, они предварительно несколько раз продергивали шелковую нитку через головку чеснока, а затем через покупаемый продукт. Если запах чеснока отбивался, то товар был качественным. А проверяя кармин, использовавшийся для красной губной помады, горничные насыпали настоящий порошок и тот, который они намеревались купить, взвешивали и сравнивали. Если вес был равный, то товар был стоящий, но если его вес был больше, то это значило, что вместо кармина добавлялся красный свинец, что без сомнения нанесло бы вред здоровью хозяйки.

Приготавливая все эти сложные смеси, горничная леди часто прерывалась колокольчиком, в который звонила хозяйка, и мчалась в ее комнату, чтобы подать ей книгу, лежавшую от нее в метре, или снять тесное кольцо с ее руки.

Горничная знала и многое другое: как накручивать папильотки на волосы госпожи, чтобы это не вызвало у нее головной боли, как успокаивать зубную боль, как стричь пуделя и купать его в хозяйской ванне, в которой ей не разрешалось мыться самой. Одной из главных ее обязанностей было одевать, раздевать и переодевать свою хозяйку столько раз на дню, сколько это требовалось приличиями XIX века, а также планами на день.

Горничная леди вставала рано, чтобы лично удостовериться в том, что горничные по дому уже разожгли огонь в камине комнаты, где хозяйка переодевается по утрам. Затем приготавливала ее одежду, наполняла ванну теплой водой и заходила к барышне, чтобы, сообщив который часг поинтересоваться, не хочет ли она вставать. Чтобы госпоже легче было проснуться, она раздвигала шторы и помогала помыться и причесаться, а затем спускалась на кухню, чтобы забрать поднос с завтраком, приготовленным для хозяйки, предпочитавшей завтракать в спальне. После этого горничная помогала ей с переодеванием в домашнюю одежду. Только тогда она спускалась в комнату домоправительницы, где завтракала вместе с остальными верхними слугами. Затем по звуку колокольчика вновь заходила к своей хозяйке, чтобы переодеть ее на выход, прибраться и уехать с хозяйкой по делам. Вернувшись, она переодевала ее к ужину и далее ждала уехавших господ, пока среди ночи они не возвращались домой. Все это время она следила, чтобы камин в комнате госпожи не погас и на кухне оставалось достаточно горячей воды для вечернего омывания. Ожидая возвращения хозяйки, она готовила ее платья на следующий день, ведь если не было гостей и госпожа не намеревалась никуда выходить из дома, то кроме обычных переодеваний из ночной одежды в халат, а затем в домашнее платье, требовалось еще как минимум три, к каждому приему пищи и одно для выхода в сад на прогулку. Итого шесть туалетов, которые она должна была приговить с вечера.

Валясь с ног от усталости, горничная не смела заснуть, боясь прослушать подъехавший экипаж Нет ничего хуже, если ее застигнут спящей, ведь именно она должна была встретить уставшую леди, помочь ей с вечерним туалетом и, сдерживая зевок, выслушать, если хозяйке хотелось с ней поделиться увиденным за вечер. Горничная должна была всегда быть бодрой, полной сил и участия. Несмотря на то, что она порой ложилась в три-четыре часа утра, а вставала очень рано, на ее лице всегда должна быть улыбка и выражение готовности к любой услуге, ведь на первом месте стояли интересы хозяйки, а не свои личные. Правда, она чаще всего могла похвастаться своей собственной комнатой, в которую другие слуги не осмеливались входить, кроме того чтобы убрать ее, и где на полу лежал ковер, что считалось признаком роскоши.

Чтобы уберечь молодых девушек от ошибок, в правилах, написанных для горничных, говорилось: «Богатые платят за все, что они хотят иметь. Однако было бы неправильным утверждать, что они живут в роскоши исключительно из удовольствия, у них также есть свои обязанности, как и у каждого работающего человека.

Однако это действительно очень серьезные дела! Главной целью их комфорта и удобства является то, что им нужно освободить свое время и мысли от беспокойства о хлебе насущном. Богатый человек имеет выезд не потому, что ему приятно передвигаться в экипаже, а потому, что ему необходимо добраться от одного места до другого. Богатая леди имеет так много слуг не оттого, что ей нравится давать приказания, а оттого, что ей нужно освободить голову для мыслей о детях, друзьях, книгах и остальных делах, о которых слуги не имеют ни малейшего представления».

У горничных леди было достаточно времени за шитьем, чтобы обо всем этом подумать. И на этот счет были необходимые рекомендации: «Если ваши мысли свободны от обязанностей, то, надевая наперсток, вы найдете много добрых мыслей за своим шитьем. Это самый лучший способ, чтобы удержать себя от ошибок, за которые вы несете ответственность, как, например, уговаривать свою госпожу помогать вашим родственникам или просить что-то для себя».

Нанимаясь горничной леди, девушки невольно копировали свою госпожу во многом, и так же невольно менялось их отношение ко всему, что раньше их окружало. Возвышаясь в своем положении, многие из них начинали завидовать своей хозяйке и желать такого же комфорта для себя. Этот случай тоже был предусмот- роен в книге для слуг: «Вы должны постоянно помнить о том, что ваше теперешнее положение в роскоши и комфорте, красивая одежда, собственная обставленная комната и место в хозяйском экипаже исключительно оттого, что вы находитесь на службе и в ваших услугах нуждаются. Однако вам не следует к этому привыкать, поскольку это не может длиться бесконечно. Ваше сердце должно быть среди бедных, чтобы, когда вы вернетесь к своей прежней жизни после многих лет, проведенных в сервисе, вы не чувствовали себя обиженной или униженной, а испытывали радость, как будто вернулись домой».

Это был прямой намек на то, что горничная леди, как бы близко она ни стояла к своей хозяйке в дружеском расположении, не должна рассчитывать на то, что останется с ней до конца ее дней. Леди предпочитали видеть своих горничных молодыми, чтобы, глядя на них, они и сами себя чувствовали моложе. Кроме того, старых слуг часто одолевают болезни, о которых хозяйки не хотели ничего знать, и они уже были не так поворотливы и жизнерадостны. Поэтому чем старше становилась горничная леди, тем меньше ей платили. Процент безработных служанок был очень высок К тому же за время службы они ограничивали себя во всем и не имели возможности создать семью. Если бедняжкам не повезло сразу после окончания работы выйти замуж, то, вероятнее всего, они оставались старыми девами. После вращения в господской среде они ожидали слишком многого от своего избранника, и их большим минусом было то, что они не умели готовить. Хорошо, если они дослуживались до домоправительницы и имели возможность накопить достаточно денег на безбедную старость.

Понятно, что многие горничные хотели бы «зацепиться» в семье. А лучшего способа, кроме как стать ее членом, не придумаешь! Однако в мудрой книге были предусмотрены все случаи жизни. «Вы должны усиленно противостоять всем соблазнам, касаемым молодых джентльменов в семье. Если к кому-то из них вы имеете влечение, подумайте о последствиях, к которым это может привести, независимо от того, как подобная ситуация повернется. Подумайте о ране, которую это нанесет всей семье и обществу в целом, если вы будете вынуждать молодого человека жениться на вас. Такие браки имеют место, но они очень редко, если вообще когда, счастливы».

После нравоучительного вступления горничным, почувствовавшим влечение к молодому джентльмену, настойчиво рекомендовалось оставить работу без объяснения причины, поскольку любой намек и догадка были бы преувеличены и запятнали бы ее репутацию. Горничным не разрешалось иметь никаких воздыхателей или поклонников, даже из слуг. Если были замечены перемигивания с лакеями, девушки получали предупреждение, а если дело заходило дальше – неизбежное увольнение со службы.

«Если на ваших глазах молодая девушка из обслуги потеряет к себе уважение настолько, что позволит лакею флиртовать с собою, то следует обратить внимание вашей леди на это, чтобы удержать заблудшую овцу от еще большего падения. В этом случае госпожа постарается защитить вас от гнева других за то, что вы всего лишь исполняли свои обязанности».

Все мысли, помыслы и желания горничной леди должны были быть направлены только на заботу о госпоже. Чтобы заслужить ее полное доверие, она должна была жить ее интересами. Горничная убирала в бюро личные письма хозяйки, которые могли разрушить доброе имя семьи, если бы они попали не в те руки, она присутствовала при тайных свиданиях, с ней делились сокровенными секретами. Честность ее, так же как и верность, не могла подвергаться сомнениям, ведь наряду с тайнами она подчас держала в руках приданое своей госпожи, доставая и убирая по приказанию в шкатулку все драгоценности своей хозяйки.

Книга, написанная Изабель Битон, учила не только обязанностям. В ней также давались советы, как сохранять здоровым моральный климат. «Во время причесывания своей хозяйки, когда вы стоите по полчаса, проводя гребнем по ее локонам, удерживайте себя от лести и комплиментов по поводу густоты и красоты ее волос, белизны зубов и пропорциональности телосложения. Поскольку тщеславие – это болезнь, то подкармливать ее, все равно что греть человека, который мечется в жару». Подкреплялось поучение нравоучительным примером о леди, которая перед отходом ко сну осмысливала в голове все сказанное за ужином о взаимоотношениях трех великих держав. Ее высокие мысли были прерваны горничной, которая прощебетала ей: «Какие чудесные волосы у вас, мэм! Если бы они были только чуточку длиннее!» За эту дерзость бедная служанка была отослана укладывать свои вещи, вместо того чтобы укладывать спать хозяйку.

«Абсолютно необходимо, чтобы, одевая госпожу, вы не опускались до сплетен о другой прислуге. Негоже расправляться с вашими неприятелями с помощью хозяев». Именно за эту черту верхних слуг не терпели нижние.

На подобной службе могли быть искушения и совсем другого характера, например, лавочник платил служанке проценты, если она уговаривала леди покупать кружева и ленты именно в его магазине. Два фунта десять шиллингов, если за год покупалось на сумму 50 фунтов. В этом случае служанка предупреждалась, что тем самым она только принесет ущерб ее же хозяевам, поскольку в том или ином виде эта сумма будет вычтена из их же счета, и это все равно как если бы она сама украла из ящика их бюро.

Бесчестные, расчетливые горничные выпрашивали себе наряды таким образом: «Вы, ваша милость, слегка бледны в этом сатиновом платье, а вот темно-синее идет вам необыкновенно!» После этого бледное сатиновое платье переходило к служанке, которая его с удовольствием носила, присматриваясь к другим нарядам хозяйки, на которые затем проливался соус с громким восклицанием: «Тысячи извинений! Я не нарочно! Сама не знаю, как это получилось!»

После этого нарядный туалет опять отходил к горничной. Таким же образом пачкался мех, портилась форма капора, выливались чернила на блузки. Вся эта одежда затем относилась в специальные магазины, хорошо платившие за господские наряды горничным и валетам.

Честная же служанка прилагала все усилия, чтобы самой очистить испорченные туалеты, замаскировывая грязные места с помощью вышивки или кружев.

Некий фельетонист описывал такую сцену:

«Горничная леди. Пожалуйста, мэм, я хочу уйти!

Леди. Почему, Бетти, ты ведь только вчера поступила на службу?

Горничная леди. Я просмотрела весь ваш гардероб, мэм, и не нашла ничего, в чем бы я смотрелась по достоинству!»

Послушная, богобоязненная прислуга высоко ценилась, ведь в таком случае она не нуждалась в присмотре. Очень распространенным был способ, с помощью которого хозяйки проверяли прислугу; нанимая ее на работу. Под ковер в комнате клали монету. Если она оставалась там после уборки, то горничная ленива, если исчезала, то нечестна.

«- Мэм, посмотрите, что я нашла под ковром. Должно, ваш муж обронил!

– Благодарю, Бэтти! Ты хорошая девушка. Всегда нужно помнить о том, что, возможно, однажды тебе придется стоять у постели умирающей хозяйки, и тогда уже будет поздно раскаиваться в своих грехах, что не уберегла ее. С прислуги спросится на высшем суде, хорошо ли она исполняла свои обязанности!»

В понедельник слуги читали молитву с такими словами: «Господи, пожалуйста, удержи меня от соблазна истратить деньги моих господ на себя». Горничные леди добавляли к молитве: «Успокой во мне желание наряжаться и любовь к платьям! Прошу о смирении и терпении при осыпании упреками, и чтобы я не тратила впустую время, которое не является моим».

Во вторник слуги возносили благодарственные молитвы: «Благодарю Тебя, Господи, за то, что не позволил моей дурной натуре взять верх ни тогда, когда я хотел прикарманить несколько хозяйских шиллингов, ни тогда, когда я увидел затерявшуюся господскую курицу и хотел отнести ее моим, а главное, что удержал мою грешную душу, когда пара бродяг подговаривала меня открыть ночью заднюю калитку, чтобы они пробрались в дом и пограбили немного, отдав мне затем мою долю. Вот это было тяжелее всего, потому что, Господи, ты знаешь, как много здесь всякого добра, которое лежит везде. Возможно, что пропажу никто бы и не заметил, а мне бы осталось на черный день!»

Во все последующие дни все слуги, включая дворецкого и домоправительницу, молились о выполнении своих обязанностей: «О Господи, помоги мне быть верным слугой своих господ, быть их надеждой и опорой». Мужская прислуга просила также удержать ее от лени, пьянства и гнева, а всем развлечениям быть умеренными и законными».

Сколько слуг попадали под дурное, часто похмельное настроение хозяев на следующий день после крепкого застолья, когда приходилось старательно пропускать мимо ушей оскорбления, сыпавшиеся на них, и бедняги счастливы были, если удавалось избежать тычков, пинков, а то и побоев. Причем хозяйки тоже часто вымещали на служанках свое раздражение и неудовольствие, швыряя платья или нижнее белье в лицо горничной во время переодевания, пока та не принесет нужное. Сэр Ричард Стил в своей книге на данную тему высказал мнение, что на поведение слуг влияет поведение их хозяев. Он писал, что уважение и любовь идут рядом и по хозяину судят о слуге.

Лакей

«Когда модная леди выбирала себе лакея только по росту, фигуре и форме его икр, – писала миссис Битон, – то не удивительно, что вскоре она обнаруживала, что новый слуга ленив, завистлив, жаден и не является компенсацией ни за деньги, ему обещанные, ни за еду, на него потраченную».

При выборе пары лакеев довольно часто предпочтение отдавалось видным молодым людям и форма их икр рассматривалась пристальнее, чем черты характера. В 1850 году в «Таймс» было опубликовано объявление, в котором молодой человек, искавший работу лакея, так себя описывал:

«Высокий, симпатичный, с широкими плечами и большими икрами ног, предпочитаю работать в районе Белгрэйв-сквер, с северной стороны парка». Еще один добавлял: «…шесть месяцев в году предпочитаю находиться в городе, и если работать предстоит в месте, не очень удобно расположенном, то в качестве компенсации прошу добавить пять гиней дополнительно к жалованью».

Чем дольше лакей находился на службе, тем труднее было найти другого слугу, который соответствовал бы его физическим параметрам и красиво смотрелся рядом при выездах, по обе стороны двери или лестницы. В конце века жалованье увеличивалось пропорционально росту. Чарлз Бут в книге «Жизнь и работа людей в Лондоне» приводит следующие цифры:

 

2-й лакей 

Рост - 5 футов 6 дюймов

 Жалованье (фунтов в год - 6 фунтов 

Возраст 20-22 лет

 

1-й лакей

Рост - 5 футов 6 дюймов

Жалованье - 6 фунтов

Возраст до 30 лет

 

После XVIII века, когда мужчины все еще надевали бриджи и чулки, во многих домах XIX века броская одежда, являвшаяся ранее прерогативой аристократов, стала высшим шиком и верхом респектабельности для слуг. Вышитые сюртуки и камзолы, напудренные парики, цилиндры были очень популярны в начале правления Виктории в очень богатых домах. Однако в конце века предпочтение отдавалось униформе, повторявшей одежду джентльменов. Большинство хозяев заказывали для своих слуг ливрею по собственному дизайну, чтобы, даже находясь вне господского дома, слуги всегда могли быть узнаны по их внешнему виду и вели себя хорошо.

К лакеям обращались по именам, но необязательно их собственным. Хозяева не хотели затруднять себя запоминанием новых, и чаще всего имя передавалось вместе с должностью. Чарлз, Джеймс, Джон – распространенные имена для лакеев, если, конечно, их хозяев звали иначе.

Руководства, которые, скорее всего, лакеи никогда не читали, учили их, как складывать салфетки в форме лилии при сервировке стола, на каком расстоянии от края класть приборы, сколько места оставлять для каждого гостя. Так же там говорилось, что, когда шел снег, обязанностью лакея было чистить дорожки к дому, в поместье колоть лед на пруду, для того чтобы перенести его в погреб. В больших домах лакеи проводили большую часть дня на ногах. Однако самой тяжелой работой было таскать уголь. Многие особняки сжигали больше, чем тонну угля в день. А в некоторых это количество использовалось только на кухне. В остальное время лакей чистил серебряные подсвечники. Как только эта работа была закончена, он переодевался в униформу и вставал за дверьми. Позднее он сервировал и носил ужин, прислуживал за столом, а по окончании дня – тушил свечи и лампы.

Однако гораздо более напряженной и физически более трудной была работа бегущего лакея или скорохода, как они назывались в России. Такой слуга имел две обязанности: срочно доставлять послания и бежать впереди кареты, в которой сидел хозяин или члены его семьи.

Роль таких лакеев была чрезвычайно велика в XVIII веке, но к началу правления Виктории – это уже вымирающий тип службы, отказаться от которого все еще никак не хотели старомодные гордые аристократы. Князь Лаудердельский, находясь в своем замке и устраивая там ужин, был проинформирован, что не хватает тарелок для гостей. Услышав это, он приказал послать скорохода в другое свое имение, находившееся в пятнадцати милях. Лакей побежал за недостающей фамильной посудой и успел принести ее к началу званого ужина. Другой аристократ однажды вечером приказал своему скороходу сбегать в Эдинбург по одному очень важному делу. Когда на следующее утро граф спускался по лестнице из частных покоев, он увидел своего слугу, спящего посредине парадного холла на полу. Возмущенный хозяин хотел уже было наказать лентяя за непослушание, когда тот объяснил, что он уже выполнил приказание, пробежав тридцать пять миль в одну сторону и вернувшись обратно.

Английский писатель фкон О'Киф так описывал свое наблюдение за бегущим лакеем, которое он помнил из своей молодости: «Он выглядел таким проворным и воздушным, как Меркурий, он, не разбирая дороги, бежал всегда самым коротким путем и с помощью своего шеста совершенно, казалось, перелетал через ямы, придорожные кусты и небольшие ручьи. Главные качества этого слуги – верность, выносливость и проворство!»

Бегущий лакей, опережавший своего хозяина, являлся посланником, информировавшим о важности прибывавшего гостя, обеспечивая тем самым ему достойный прием. Сейчас подобного добиваются всего лишь с помощью телефонного звонка от секретаря, ассистента или администратора, которые, находясь в другом месте, не могут проследить, как идет подготовка к встрече важного гостя, что в свою очередь делал бегущий лакей. Каждый из них был готов покрывать в день расстояние в шестьдесят с лишним миль, со скоростью в среднем 6-7 миль в час. Недаром название «лакей» по-английски дословно переводится как мужчина на ногах(footmen). Ясно, что в этом случае предпочтение отдавалось молодым, здоровым юношам, которые понимали, что не смогут до старости находиться на таком сытом месте.

Джон Макдональд, уже упоминавшийся ранее, рассказывает в своих записках, как его детские наивные мировоззрения менялись за время службы.

«Я думал, – писал Джон, – что, если я буду читать Библию, я не попаду в ад! Если кто-нибудь умирал в миле или двух от дома хозяев, то меня посылали посидеть с покойником. Меня всегда можно было найти на поминках».

Когда не требовалась карета с шестеркой лошадей в упряжке, работы у него было немного. И леди Энн Гамильтон послала его в школу. Конюх был рад, поскольку он считал, что Джон беспокоил лошадей своими молитвами.

Вскоре леди Энн захотела сделать Джона своим личным лакеем и была очень недовольна, узнав, что он уже нашел себе место в качестве кучера графа Крауфорда. Особенно ее рассердило, что она понапрасну беспокоилась об образовании Джона. Правда, вскоре он вернулся в имение к своим бывшим хозяевам, но уже в качестве слуги Джона Гамильтона.

Определяя круг своих обязанностей, он признавал: «Я был всем, кем хозяин хотел, чтобы я был: дворецким, стюардом, домоправителем, главным поваром и лакеем. Я выбирал продукты, следил за домовыми книгами, хранил ключи от всех комодов дома, я даже учил горничную, как заправлять шотландские блюда».

В это время джентльмены считали ниже своего достоинства замечать своих слуг не только в собственном доме, но и при неожиданной встрече на улице. «Если он встречал меня на улицах Дублина и я поднимал свою шляпу в знак приветствия, он делал так же, но не более того!» Однажды, отправясь с хозяином в путешествие, на одном постоялом дворе в Голландии Джон вместе с другими слугами ужинал на кухне. Один лакей отказался есть вместе со всеми и, захватив свой кусок мяса и положив его на хлеб, отправился в гостиную, есть в присутствии своих хозяев, беседуя с ними о предстоящей поездке и состоянии дорог.

На Джона Макдональда это произвело неизгладимое впечатление! Он засмеялся от мысли, что он – лакей позволил бы себе не только есть, но даже сидеть в присутствии своего джентльмена! Его хозяин был настолько горд, что даже во время прогулок верхом предпочитал исключительно общество своей лошади. Однако, несмотря на все это, слуги во всем старались подражать своим господам. Не был исключением и Макдональд. Когда ему удал ось устроиться на очень выгодную службу, он закатил бал для своих друзей, на котором сорок человек принимали участие только в приготовлении ужина и напитков. Его гостями являлись в основном такие же слуги, как и он сам. Он устроил им первоклассное угощение, заказал оркестр и потратил на все, включая чаевые для официантов, 5 фунтов 10 шиллингов – годовое жалованье горничной в деревне.

Желание пустить пыль в глаза – человеческая черта, не зависимая от сословий и грамотности. Кстати, грамотные слуги встречались очень редко. Не каждый джентльмен мог похвастаться тем, что его слуга читает ему по вечерам. Даже такие гордые и богатые аристократы, как граф Бедворд, хотя он и имел дюжину слуг мужского пола, но все они могли поставить только крестики под своими фамилиями. Когда один известный в свое время аристократ случайно открыл письмо, которое его лакей написал своей возлюбленной, он был поражен стилем и красотой изложения и сказал своему слуге: «Джэймс. Ты будешь большим человеком! Это письмо должно быть напечатано в журнале». И оно было напечатано с комментариями о том, как был удивлен хозяин, узнав, что его слуга не только испытывает глубокие чувства, что было видно по его письму, а еще и обладает талантом излагать их в таком романтическом стиле. Однако этот пример еще раз доказывал, что, обнаружив письмо у своего слуги, джентльмен не подумал поинтересоваться, как он отреагирует на то, что его частная жизнь будет выставлена напоказ. Ведь учитывались только желания хозяина!

Написав свои воспоминания, Джон Макдональд не только оставил после себя исторически важный документ жизни XVIII-XIX веков, но и воспользовался возможностью сказать своим бывшим хозяевам, что же он о них думал. Он упрекал их в том, что, когда господин игнорирует старание честного слуги, тем самым он блокирует его желание стараться и дальше. Какую гордость он может испытывать за хозяина, оказывающего расположение только своей собаке?

Несмотря на то что всю жизнь Джон был слугой, он, к счастью, не приобрел черт подхалима и лизоблюда, и вся его книга показывает, что под ливреей молчавшего, терпеливого слуги билось гордое и независимое сердце.

Чаще всего Макдональд оставлял службу по собственному желанию. То ему становилось невыносимым постоянно ждать вместе с хозяином его леди, то он завидовал валету, с чьим мнением его хозяин считался. Но иногда его прогоняли. Однажды его рассчитали потому, что он не сумел достать вовремя колоду карт. В другой раз, когда он вместе с хозяином вернулся с ужина в известном доме…

«Я, как обычно, помог ему раздеться, закрутил его волосы в папильотки, а затем взял его сапоги в левую Руку и на ту же руку повесил его пальто, чтобы отнести в гардеробную. Когда хозяин это увидел, он сказал:

– Ты так держишь мое пальто, как будто никогда не видел раньше приличного платья!

Я не выдержал и ответил:

– Сэр, за свою жизнь я держал много раз в своих руках одежду намного лучшую, чем ваша!

В результате он меня прогнал сначала из своей комнаты, а потом со службы. За одно глупое слово я потерял хорошее место и потом очень жалел об этом».

В поисках работы, он терпел одну неудачу за другой, то приходя слишком хорошо одетым для требуемой позиции, то слишком плохо. Но в целом безработица не сильно занимала его, хотя в это время в Лондоне рыскало более двух тысяч лакеев в поисках работы. Одним из его хозяев стал банкир, который в течение месяца искал себе хорошего слугу, чтобы тот причесывал его по утрам, и отказал уже двадцати кандидатам. Проблема заключалась в том, что он надевал парик поверх собственных волос, и когда Макдональд стал исполнять эту обязанность, прическа банкира всегда была в порядке.

Однажды его хозяин подхватил лихорадку. «Я не снимал своей одежды в течение шестнадцати ночей, ухаживая за ним. Каждую ночь я поддерживал огонь и не гасил лампы, чтобы подогревать все, что он хотел!» Преданность слуги была вознаграждена. Его жалованье достигло 40 гиней в год, и вместе со своим хозяином он побывал в Индии, Португалии и Испании. Он считался одним из лучших слуг, потому что ему достаточно было три часа на сборы и он готов был ехать куда угодно и делать что угодно!К середине века модным стало обходиться без двух лакеев в экипаже, а брать с собой только одного. Его присутствие было необходимо не только для того, чтобы, опустив ступеньки кареты, помочь леди спуститься, но и для того, чтобы отгонять попрошаек и другую грязную публику. Далее он следовал за своей хозяйкой на некотором отдалении, чтобы в любой момент, если она захотела бы послать его с каким-нибудь поручением, быть под рукой. Во время посещения магазинов он должен был открывать перед своей леди двери и терпеливо ждать, когда она закончит выбирать товар, чтобы потом нести все покупки, сделанные ею. По воскресеньям он следовал за ней в церковь, неся ее Библию и книгу с молитвами. Если леди делала визиты, то тогда, подходя к дому, ему следовало обогнать ее, чтобы, успев постучать в дом, заставить слуг открыть перед нею дверь. Часто кучер обеспечивал хозяину шумное прибытие, а затем лакей так сильно стучал кольцом, что неизбежно складывалось впечатление о важности заехавшей особы. «Хоть он (лакей) подчеркивал важность визитеров тем, сколько шума он при этом делал, все же он должен был учитывать нервы хозяев дома и покой соседей».

Разницу в обязанностях между лакеем и пажом порой было трудно установить. В чрезвычайно богатых аристократических домах паж чувствовал себя преемником породистых молодых людей, которые по своим функциям стояли очень близко к важным лицам. В голландском доме властная леди Холланд во время приемов за ужином посылала пажа к другому концу стола с устным замечанием своему мужу, чтобы тот замолчал и дал возможность послушать кого-нибудь другого. Однажды, когда леди Холланд потянула мышцу на спине, ее навестила знакомая и поинтересовалась, в каком месте та чувствует боль. Хозяйка позвонила в колокольчик, вызывая своего любимого пажа – неуклюжего двадцатилетнего увальня. Когда он прибыл, леди Холланд заставила его повернуться спиной к гостье, и на его теле показала место, где она чувствует боль. После этого ему было приказано удалиться. Когда по возрасту он уже не мог исполнять обязанности пажа, его хозяйка придумала для него должность кучера библиотеки, назначение которой сама не могла объяснить. К концу XIX века должность пажа была практически забыта. Сейчас их роль часто исполняют маленькие дети во время свадебных церемоний. В их обязанности входит нести шлейф или подол длинного платья невесты.

 

(Окончание следует)

Свернуть