19 июля 2019  00:46 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Крымские узоры



Евгения Блинчик

 

Евгения Блинчик - родилась в 1970 году, в г. Североморск-7 Мурманской области, где жила до 7 лет. Потом жила в Архангельской области, на о. Ягры, где расположен один из микрорайонов Северодвинска, – до 15 лет. Школу заканчивала в Крыму, в Симферополе. Затем училась в Крымском медицинском институте. Прошла интернатуру по психиатрии. В дальнейшем стала детским психиатром. Ныне – заведующая детским психиатрическим отделением.  Интересуюсь мифами Древней Греции за пределами популярного изложения, принадлежу к реконструкционному движению, имею аналог гоплитского древнегреческого доспеха. Пишу стихи и прозу. Рассказы публиковались в журналах: «Фантавры», «Кошкин альманах», «Порог», «Шалтай-Болтай», «Искатель», «Фанданго», «Крылатый вестник», «Знание – сила»; в сборниках фантастики: «Вздыбленный лед», «Нордкон», «Колечко к колечку», «Слепой василиск». Рецензии на книги и художественные фильмы публикуются на литературном портале «Книгозавр». Член Клуба фантастов «Фанданго» (Крым).

 

Материал подготовлен зав. отделом "Крымсие узоры" Мариной Матвеевой

 

Чернокожая сказка

Любовь – сладкий напиток, но пьющие его пьянеют от горечи.

 

1

 

Над гневливой пустыней всходил рассвет. Бог Палящего Солнца1, разминаясь, крутнул над головой свой огненный бич и над пустыней проплыли первые волны зноя. Нестерпимо жаркий круг солнечной хижины медленно выкатывался в небо, и это медленное выкатывание сопровождалось все нарастающей гулкой песней раскаляющегося песка. Песчаные Духи2, как только их касался благотворный луч Солнца, выпрыгивали из своих песчаных нор и, поднимая над головой маленькие тамтамчики, весело плясали танец Пробужденных Песков. Бог Палящего Солнца снисходительно смотрел сверху вниз на их веселье и очень долго стоял так, но вдруг его отвлекло еле ощутимое движение на северном краю Великой Пустыни3. Он выпрямился, повернулся лицом на север и зоркими своими глазами начал шарить по горизонту. Довольно скоро его глазам предстала низенькая горная гряда с чахлыми кустами ломкой травы. Прямо в центре стояла кривая, отполированная песчаными ветрами скала с небольшим черным проемом, дышащим сыростью и прохладой. И в этой прохладе сидела, подтянув колени к подбородку, дочь Кузнечика Цаанга4, который был подателем добычи в степях, лежащих много севернее от пустыни. Говорили, что много лун назад она поссорилась с отцом и, отказавшись от великой чести получить в наследство большое озеро на Западе, стала ходить неблагодарными подземными путями. И, хотя, она приняла имя Богини Нижних Вод, ее неудержимо тянуло к царству пустыни, словно могли ее там понять и оценить.

Бог Палящего Солнца поморщился: так себе богиня... Почти никогда не называлось ее имя на совете, а на праздниках в хижине Жизнедателя Энгаи5 о ней не слыхали вовсе. Он отвернулся и вошел в хижину. Дочь Цаанга задумчиво смотрела ему вслед; одиночество давно стало привычным для нее, но привыкнуть к пренебрежению великих богов пустыни она не могла, да и не хотела этого. И в этот ранний час, когда голову ей туманили печальные мысли, по краю пустыни, поводя запавшими боками, с голодным блеском в глазах, бежал Брат Шакал6. Обежав скалу, он увидел Дочь Цаанга и немедля направился к ней.

— Скажи мне, Дочь Цаанга, — обратился он к печальной богине, — почему ты смотришь на меня как на голый бархан, а не встанешь и не поприветствуешь меня?

Богиня Нижних Вод равнодушно качнула головой и тихо сказала: «Сытого утра тебе, Брат Шакал.»

— Почему ты не здороваешься со мной как подобает моему происхождению? — сбросив шкуру, он превратился в плешивого, вредного старика и гордо подбоченился, — я, Брат Шакал, предок двух племен и Мать Гиена моя сестра!

— Нашел, чем хвалиться! — надерзила в ответ Дочь Цаанга. Шакал обиделся. Скуля, брызгая слюной, он вертелся вокруг себя и яростно выкрикивал:

— Я пойду к Жизнедателю! Я скажу ему! Кто смеет обижать Шакала? Да его мать — мне двоюродная сестра! Ты, бесстыжая, пришедшая из степей, не имеющая племен, не любящая пустыню и меня, ты горько пожалеешь!...

Тут его крик перешел в визг, потому что Дочь Цаанга тоже умела сердиться и под руками у нее было много камней. Она выбрала камень потяжелее и пришибла Брату Шакалу лапу. Издавая горький визг, Брат Шакал поскакал хромающей трусцой прочь, призывая в свидетели Палящее Солнце, Совет богов и всю пустыню. Как только визгливый голос его смолк, Дочь Цаанга вернулась к своей печали, и, приняв прежнюю позу, вперилась взглядом в колеблющийся горизонт. Бог Палящего Солнца, выскочивший на крик из хижины, сел и стал ждать продолжения; он даже не сомневался в том, что Жизнедатель не замедлит явиться и наказать бессовестную, обидевшую старейшего бога. На Дочь Цаанга он теперь смотрел с интересом.

Так они досидели до полуденного часа. Все замерло вокруг в предчувствии беды, только Песчаные Духи в экстазе бились на песке и одинокий звук их песни гулко разносился вокруг. Бог Палящего Солнца уже начал недоумевать: что-то долго нет Жизнедателя, как вдруг небо заволокло тучами, которые непроницаемой стеной облепили солнечную хижину, блеснула молния, закапал мелкий дождь и явился Энгаи, бог, заставляющий пустыню цвести раз в году. Сверкая обручем литого золота в волосах, он оперся на резное копье и грозно посмотрел на Богиню Нижних Вод.

— Что же ты сидишь, Дочь Цаанга? Что же не приветствуешь гостя? — загремел его мощный голос над пустыней, — Или тебе не интересно, что к тебе пришел отец восточных племен?!

Угольно-черный, в белой набедренной повязке, он произвел неизгладимое впечатление на Дочь Цаанга. Она, и так не очень черная, посерела от волнения и встала, протягивая руки ладонями вверх:

— Не обвиняй меня отсутствием племен, Блестящий Энгаи!7 Я хожу подземными путями, я даю людям Воду, но люди боятся земли и поэтому не хотят знать меня... А тебя я приветствую и почитаю — трудно не почитать блестящего бога!

— И я тебе говорю, здравствуй! — смягчился Энгаи, — твоя речь учтива и производит хорошее впечатление... Но Брат Шакал не был утешен твоими речами, не так ли?

— Я с каждым говорю в меру его достоинства, — отозвалась богиня, — и что поделать, если его мера написана на его гадком хвосте?

— А ты не боишься так говорить? Ведь он мне дядя!

— Я хожу подземными путями, Энгаи. Кто из великих богов посмеет пройти по дорогам из белого мха? — она усмехнулась, видя, что Жизнедатель ежится, — твердь земли крепко хранит меня! Поэтому я не боюсь...

— Если я захочу, то пройду по этой дороге, — ответил он, взяв себя в руки, — зря ты так со мной говоришь, богиня! Ведь я пойду не один! У меня много воинов. Мое копье — молния, им я проложу себе путь... Я достаточно могуч для этого!

— Ты, сначала, попробуй, войди, — оборвала его Дочь Цаанга, — а потом хвались. Великие Боги Великой Пустыни, я смотрю, сильны на язык, но слабоваты в деле... Вот моя дверь — войди!

Бог Палящего Солнца чуть не свалился вниз, когда увидел как Энгаи, освещая себе путь копьем, согнувшись, полез в скользкий мрачный лаз Богини Нижних Вод. Сама богиня посмеивалась, наблюдая за тщетными попытками Жизнедателя втиснуться в узкий тоннель, идущий в глубь земли.

— Клянусь моей бабкой Номкубулваной!8 — воскликнул он, вытирая пот с лица, — Ты слишком много на себя берешь! Я действительно не могу войти туда, но теперь мне только этого и хочется!

— Если ты обещаешь не размахивать своим горячим копьем во все стороны, то я проведу тебя туда и ты будешь желанным гостем...

Опираясь на копье, Энгаи с откровенным интересом разглядывал Богиню Нижних Вод: вот тебе и второсортная богиня!

— Ты не слишком чернокожа и волосы у тебя не очень курчавые, и, потом, твоя наглость... — он еще раз окинул ее взглядом и внезапно заключил, — но мне это нравится. Я обещаю не размахивать копьем, я хочу быть твоим гостем! Веди же меня вниз, Дочь Цаанга!

Сказав эти слова, он позволил ей взять себя за руку и, не без трепета, проник в подземные пределы. Как только они исчезли в темном скальном проходе, из-за барханов выскочил Брат Шакал, вываливший язык от непосильно быстрого бега. Подвывая от нетерпения, он заметался перед входом в жилище Богини Нижних Вод; вздыбив шерсть на загривке, он порывался проскочить туда, но всякий раз отскакивал и злобно рычал.

— Что ты мечешься, словно Дух Песка перед полднем? — не выдержал Бог Палящего Солнца, — разве от этого Жизнедатель изменит свое решение?

— Так он вошел туда? О, я несчастный, бедный Шакал... — заскулил тот, — кто теперь защитит меня? Я-то надеялся, что она заплатит мне за оскорбление!

— Думаю, он ее принудит к этому, — сильно сомневаясь в своих словах отозвался Бог Палящего Солнца, — а скажи мне, Шакал, чего бы ты хотел в отплату?

— Чего бы я хотел? — в возбуждении забегал Шакал под солнечной хижиной, — что бы Жизнедатель отдал мне Дочь Цаанга, такую крепкую и теплую, — он со всего маху сел на свой ободранный хвост, — она приносила бы мне много еды, чистила бы мою шкуру и оказывала бы почтение ночью... А я бы ей указывал и больно кусал за непослушание...

Закатив мечтательно глаза, Брат Шакал пустил слюну, но представившаяся ему картина была столь неправдоподобна, что он горько чихнул, разбрызгав слюну мелкими капельками. Бог Палящего Солнца с трудом подавил тошноту.

— Шел бы ты домой, Брат Шакал, — посоветовал он, — Жизнедатель появится еще не скоро...

И, видя, что тот упрямо уселся перед скалой, добавил:

— Я иду на закат и скоро будет ночь, так что ты скорее замерзнешь здесь, чем дождешься. Ну, давай, давай... — подогнал он Шакала своим бичом, — ...давай, пока я добр...

— О, я несчастный, — взвыл дядя Жизнедателя, поджимая опаленный хвост, — ах, какой я бедный!

И бодрой трусцой бросился прочь. Бог Палящего Солнца долго смотрел ему вслед, потом, не зная, как выразить свои чувства, хватил бичом по Песчаным Духам. Несколько тысяч тут же спеклись в гладкие твердые лепешки, остальные миллионы с недоумением обступили их, трогая пальцами еще теплые каменные края.

— В норы, в норы! — закричал Бог Палящего Солнца, раскручивая бич над головой,

— Закат, закат! Я иду на покой! Закат!

Песчаные Духи мгновенно расползлись. Солнечная хижина медленно погружалась в сияющий горизонт. Сверкнули последние лучи и в пустыню пришли сумерки...

 

2

 

Жгучие звезды тонко звенели от плотного, злого холода ночной пустыни и блестящими пригоршнями осыпались на мертвый песок, оставляя после себя долго не гаснущие следы рассеянного белого света. Великая Пустыня спала беспробудным сном, раскинувшись среди оцепеневших барханов, равнодушная и бездумная в своей суровой красоте. Все было сковано холодом, все, живущие в пустыне, попрятались до утра, с нетерпением ожидая горячего и благотворного рассвета. Однако, не все было так стыло; там, откуда по утрам поднимается солнечная хижина, стоял шум барабанов и крики опьяневших богов звонко отскакивали от холодного песка. Это Жизнедатель, после того, как пропадал где-то несколько дней, вернулся в хорошем настроении и собрал богов на очередную пирушку. Сбор, как никогда, был полный, даже суровая Львица Тассили9 бросила свою страшную каменистую пустыню и явилась на дружеский зов Энгаи, побрякивая ожерельем из львиных когтей, закутанная в львиную шкуру. Даже седой Умвелинканги10, оставив свой буйный народ песчаных ветров, попивал с благодушной улыбкой благородный напиток богов, от которого так сладко шумело в голове и ныло в коленях. Его сын, могучий Ункулункулу11, метал кости на пару с Богом Палящего Солнца, по виду которого было ясно: рассвет надолго задержится. Сам Энгаи развлекался тем, что наблюдал как воинственный Бобовисси12, с коротким копьем в руках, издевается над неудачником Тандо13. Тандо покровительствовал союзу четырех племен, но то ли пьян был в день той битвы, либо плохо чествовали его люди племенного союза, потому что битва была проиграна самым сокрушительным и печальным образом, после чего Тандо лишился и оружия и племен. Четыре племени, которым он был предком, отвернулись от него, ибо он не смог их защитить, и перешли в союз четырех племен Бобовисси, который был более удачлив — его люди больше ели хорошего мяса; четыре племени Тандо ушли к счастливчику Бобовисси и Бобовисси стал в четыре раза сильнее. Теперь он, раньше почтительно молчавший при своем сопернике, мог свободно и спокойно язвить павшего героя обидными словами и презрительными жестами. Тандо горько молчал, а что, собственно, может сделать бог, у которого нет племен?

— Смотри, Тандо, какое у меня копье, — говорил наглый Бобовисси, показывая поверженному богу его же собственное оружие, — хорошее копье, острое... Только не нравится мне этот узор... Срежу я его, пожалуй, и нанесу свой. Ведь, я, как отец восьми народов, имею на это право? Что ты скажешь, Тандо? — Бобовисси раздвинул толстые губы в усмешке.

— Делай, что хочешь, Бобовисси, — отвечал серый от унижения Тандо что ты спрашиваешь о всяком пустяке, словно нашкодивший Шакал... Который сейчас стащил у Энгаи лепешку?

Все засмеялись. Тандо, оказывается, не потерял своего боевого задора. Бобовисси не сразу нашелся: что ответить-то? Брат Шакал действительно стащил лепешку чуть ли не изо рта Жизнедателя... А вокруг все еще смеялись: ай, да Тандо! Хорошо сравнил... быть тебе нашим развлекателем... ну, повесели нас еще... ну, что же ты, Тандо? хватит хмуриться, смеши нас!

Жизнедатель смеялся громче всех и под этот смех Бобовисси воспрянул:

— Я не обижаюсь на шутов, боги... Что же еще ему делать? Если он не хочет плакать, так пусть смеется — ведь для этого не нужны племена, не правда ли?

Захмелевшие боги окружили одинокого неудачника и, хлопая себя по ляжкам, спрашивали его: а, что и, правда, он ничего больше не может?

— Нет, что-то еще могу, — еле сдерживаясь, отвечал тот и горько сожалел, что пришел сюда, — скажем, разбить кому-нибудь из вас голову!

Все отпрянули. Тандо глубоко вздохнул — живет еще его слава! Он медленно обвел всех взглядом и тут увидел Львицу Тассили, единственно не смеявшуюся над ним. Она молча перебирала свое ожерелье и хищно мерцала глазами из-под насупленных бровей. И в хижине нависла тревожная тишина, когда Тассили подошла к Жизнедателю и заговорила:

— Скажи мне, добрый хозяин пира, почему я раньше не видела у тебя этого бога?

— Прости мою дерзость, Львица Тассили, но ты сама нечасто приходишь к нам, — Жизнедатель был любезен как никогда: с этой львиной грацией и гибкостью надо быть осторожным! — Тандо всегда бывал у меня... Ты же редкая гостья у нас! Я не виноват, что ты нечасто видела его; здесь вини только себя!

— Пусть так, — в низком, с легкой хрипотцой, голосе прозвучала угроза, — но теперь я хочу видеть его чаще...

В толпе богов звонко хмыкнул Бобовисси. Львица Тассили сверкнула глазами:

— ...только не здесь. Прости, Энгаи, но для таких встреч твоя хижина не подходит, — она неслышно подошла к Бобовисси и уставилась на него в упор, обнажая в кривой улыбке белые крепкие зубы, — слишком шумят некоторые боги, особенно те, что получили оружие не в бою, а просто так...

Бобовисси прикусил нижнюю губу и отошел назад, за спины богов.

Тут вылез Брат Шакал.

— Славно, Львица Тассили, славно, — сказал он, облизывая жирные пальцы, — значит, ты подбираешь этого неудачника? С каких это пор в каменистой пустыне стали увлекаться мусором?

Это было недопустимой оплошностью. Жизнедатель успел крикнуть лишь: «Молчи, дядя!»; как Львица Тассили, гибко изогнувшись, ухватила Шакала за хвост, подняла к своему лицу и почти пропела:

— Пожиратель падали! Я не знаю, подумал ли ты о своей дрянной шкуре, прежде чем сказать, то, что ты сказал? Ведь я действительно подобрала мусор, но только для того, чтобы выкинуть его!

Хорошенько размахнувшись, она разжала кулак и Брат Шакал, растопырив все четыре лапы, бешено крутя хвостом и глазами, взлетел к звездам. Уколовшись о их жгучие лучи, он с визгом рухнул вниз и на брюхе, извиваясь по-змеиному, шмыгнул в темноту. Львица Тассили обратилась к Жизнедателю:

— Я думаю, Энгаи, мне стоит уйти сейчас!... — Жизнедатель дрожащими руками поднес ей хорошо высушенную тыкву с пьяным напитком богов14.

— Возьми его, — он низко поклонился рассерженной богине, — это за плохие слова моего дяди. Я разберусь с ним, как только он приползет обратно! Мне печально, Львица Тассили, что тебя оскорбили в моем доме и я признаю себя виноватым за это. А сейчас иди и забери все, что тебе нравится!

Богиня приняла тыкву, давая понять, что она не держит зла и, если уходит, то только потому, что этого требуют приличия. Потом она остановилась у порога, раскланялась с богами и, протянув руку к Тандо, спросила:

— Ты идешь со мной, Тандо? Или мне уйти одной?

— А у меня нет выбора, — отозвался тот, — иду!

Тогда Львица Тассили подбежала к Бобовисси, вырвала у него копье из рук и со словами: «Беру то, что мне нравится!» — вернулась к порогу. Бобовисси сделал вид, что копье принадлежит Жизнедателю. Тандо засмеялся, взял богиню на руки и вышел прочь из хижины. Постояв под холодными звездами, он стремительно взлетел и, сжимая Львицу Тассили в объятиях, помчался в сторону каменистой пустыни. Энгаи перевел дух, боги шумно заговорили, обсуждая случившееся.

— Ну, вот что, боги, — Жизнедатель взял слово, — расходитесь-ка по своим хижинам, пока не случилось ничего нового... Только ты, Бобовисси, останься, а остальные идите. Мы славно погуляли, пора и отдохнуть.

Боги уходили с шумом, под гром барабанов, встряхивая в тыквах пьянящий напиток, выкрикивая благодарность доброму хозяину пира. Энгаи любезно провожал каждого из них до порога, оделяя подарками из своей сокровищницы, рассыпая похвалы и приглашая на следующий пир. Последним уходил Бог Палящего Солнца. На пороге он остановился и что-то промычал, но язык не повиновался ему и, махнув рукой, Бог Палящего Солнца вывалился за порог, где его подобрали младшие родственники. Жизнедатель провел Бобовисси в угол с оружием, где они сели на низкие плетеные стулья.

— Что ты хочешь, дядя? — робко спросил Бобовисси, чувствуя себя неловко после случившегося.

— Оторвать тебе уши, негодный племянник! — рявкнул Жизнедатель, давая тому пощечину, — я вижу, что тебя рано сделали воином! Ты не можешь себя вести на советах! Или ты полагал, что находишься среди таких же щенков, как сам? — тяжелая рука обрушилась на вторую щеку Бобовисси.

— Но, дядя, тебе же это нравилось... — робко возразил тот, — я потому и делал, что видел, тебя это развлекает...

Жизнедатель раздражился. Как, этот пустоголовый осмеливается упрекать и возражать? Почему же он не пытался возражать, когда Львица Тассили готовилась оторвать ему уши вместе с головой?

— Ты можешь пробежаться до каменистой пустыни и попросить ее об этом, — сказал в заключение Энгаи, — она охотно выполняет личные просьбы... Только пусть она прикрутит на место твоей головы тыкву — тебе это больше пойдет, нежели копье Тандо, которое ты не смог удержать! — и он огрел племянника кулаком по голове.

Бобовисси, закрыв глаза, стоя на коленях, робко просил:

— Дядя, не надо больше, прошу тебя, — пытаясь вытереть кровь, текущую из носа, он лишь размазал ее по лицу, — не ругай меня за Тандо — он неудачник, смеяться над ним велит древний закон... А с Львицей Тассили я буду очень почтителен. Прошу, дядя, будь ко мне милосерден, я ведь не чужой тебе!

Жизнедатель смягчился: и чего я разошелся? Краем тонкого плаща он вытер кровь с лица племянника, посадил его рядом, предложил пьяного напитка:

— Пей и утешайся. Я подарю тебе красивую рубашку и золотое кольцо... Прекрати же плакать — я почти простил тебя!

— А когда ты простишь меня совсем? Энгаи усмехнулся, услышав несмелую надежду в словах племянника.

— Совсем скоро! Но для этого ты выполнишь мое желание, — Жизнедатель глотнул из тыквы шипучую влагу, — через три луны я хочу устроить большой пир... Тебе не интересно почему?

— Почему, дядя?

— Я решил жениться! — объявил Энгаи, с улыбкой вспоминая Дочь Цаанга, — столь не похожую на всех, известных ему до этого богинь.

— Мне можно узнать на ком?

— Моя невеста — Дочь Цаанга, — торжественно заявил Энгаи, — я обещал ей это под Палящим Солнцем! Ты же должен будешь сопровождать ее на свадьбу...

Бобовисси вцепился в тыкву так, что кончики пальцев посерели. Он не верил своим ушам: как? дядя, великий Жизнедатель, отец восточных племен, берет в жены пришлую богиню, которая копошится под землей среди отвратительного белого мха? Дядя нетерпеливо постукивал по колену племянника, давая понять, что молчание становится неприличным. И Бобовисси рискнул:

— Я не смею оспорить твое решение, но скажу — ты поступаешь поспешно..., — он торопливо прикрылся локтем, увидев как грозно сдвинулись брови Жизнедателя, — я объяснюсь, дядя! Ничего не имею против твоей избранницы, но после Львицы Тассили... другими словами, будет ли она хорошей послушной женой? Придя из страны, где плохо почитают отцов, тому подтверждение — ее ссора с почтенным родителем, будет ли она почитать мужа? Не торопись, дядя, подвергни ее испытанию!

— Что за глупости! — гаркнул Жизнедатель, но копье сомнения уже поворачивалось в его сердце: Бобовисси сказал правду, воплотив в словах тихие опасения Энгаи.

— Я готов сопровождать ее к тебе, — раз попав, племянник хотел попасть еще раз, — но мое сердце будет обливаться кровью, если она не будет тебя почитать...

Жизнедатель в мучительном раздумье тер лоб:

— Я обещал сразу усадить ее рядом с собой, без всяких там испытаний... А куда девать Палящее Солнце? Я клялся под его взглядом — он не позволит нарушить данное слово!

— Ах, дядя, всякие глаза можно закрыть, всякие уши можно заложить... Честность грозных богов окупается должным почтением: подарки, хорошее место, первая тыква с напитком... Решайся, дядя, ты отец восточных народов, грозные вожди — твои дети, кого ты боишься? Разве есть серьезная сила, которая может тебе помешать?

И Жизнедатель решился...

 

3

 

Дочь Цаанга бродила среди ледяных безмолвных барханов, в пол уха прислушиваясь к пьяным крикам богов на пиру у Энгаи. Она слабо улыбалась: скоро она будет сидеть в этой хижине и слушать их здравицы... Запрокинув голову к звездам, Дочь Цаанга вспомнила степь, свою родину, из которой она бежала много лун назад. Тогда отец ей крикнул в след: «Где ты найдешь пристанище? Кому нужны твои подземные пути?» А скажи ему кто-нибудь, что Великая Пустыня согреет беглянку у своего сердца, он счел бы это за плохую шутку дурного тона: не ходили плодородные боги по пескам и не будут ходить! «А я, вот, хожу, " — подумала она и тихо засмеялась. Стылый песок приятно холодил ее ноги, звезды послушно складывались в нежное лицо Энгаи и с легким шелестом сыпались ей на плечи. Она легла, подгребая их под голову; для Богини Нижних Вод лед звезды приятнее жара раскаленной пустыни... Ей вспомнился Бог Палящего Солнца: призванный в свидетели, он стоял, озаренный огненной короной, и глупо хлопал глазами... Приятное воспоминание красочно стояло перед ней, вызывая щемящее чувство в сердце, как вдруг, его перечеркнула воющая тень Шакала, стремительно падающая вниз. Глядя на его растопыренные лапы, Дочь Цаанга зашлась в смехе впервые после своего бегства из степи. Кто-то славно посчитался с противным пожирателем падали, посчитался, не взирая на родственные связи и почтенный возраст. Развеселившись, она стремительно побежала к своей скале, отполированной всеми ветрами пустыни. Держа над головой звезду, которую она подобрала по дороге, Дочь Цаанга посмотрела в гладкую стену, на свое отражение. Достаточно долго она разглядывала себя, а потом с радостью сказала:

— А хороша я все-таки!

Звук ее голоса отразился от скалы и покатился по барханам, гулко оповещая пустыню: Богиня Нижних Вод не хочет больше сохранять одиночество и молчание, она желает войти в семью Великих Богов Великой Пустыни и сделает это — во что бы то ни стало!

Вдоволь наслушавшись и насмотревшись, Дочь Цаанга вошла в свое подземное жилище, легла на мягкую постель из белого мха и заснула, убаюканная надеждами, которые навеяли сладкие слова Жизнедателя: «Любимая, через три луны твои надежды сбудутся...»

Ее разбудил Дух Главного Потока15. Стоя на коленях, он гладил руки своей госпожи и тихо говорил:

— Вставай, богиня! Новое Солнце озаряет пустыню и тебя ждет посланец Блестящего Энгаи!

Дочь Цаанга вошла в холодную воду, смывая с себя остатки сонной одури; звенящие струи охватили разгоряченное сном тело, приятно охлаждая кожу и путая короткие волнистые волосы. Омывшись, богиня одела красивую рубашку, доходившую до колен, с зелено-золотым узором по белой ткани, с яркой оранжевой полосой по вороту и нижнему краю. Сверху накинула тонкий синий плащ, на ноги ей одели черные сандалии тисненые все тем же зелено-золотым узором. Наряд завершил головной обруч, цельно выточенный из зелено-голубого прозрачного камня. Тщательно обточенный он был легок и прохладен.

Когда ее увидел Бобовисси, терпеливо ожидавший у скального прохода, то ему стали понятны чувства дяди к этой чужестранке. С поклоном он сообщил ей, что Блестящий Энгаи ждет ее в своей хижине и пусть Дочь Цаанга поспешит на этот зов, ибо не терпится Жизнедателю заключить в объятия свою избранницу! Что-то в его тоне кольнуло богиню, но она решительно отбросила это чувство и также с поклоном ответила, что не замедлит поспешить, если только провожатый укажет ей дорогу. На это Бобовисси опять поклонился и сказал, что обязательно укажет, ведь не обманывает же она его? Так они долго кланялись друг другу и обменивались вежливыми словами до тех пор, пока посланник Жизнедателя не предложил ей следовать за ним. Дочь Цаанга ответила окончательным согласием и тогда Бобовисси повернулся и торжественно двинулся среди накаленных барханов, с трудом удерживая себя, чтобы не повернуться. Дочь Цаанга медленно шла за ним и жар полуденной пустыни казался ей почти приятным. Духи Песка таращили круглые глаза и показывали на нее пальцами:... вот избранница Жизнедателя... какой ужас — она чужестранка!... она сама говорила с посланником, ах, как это не прилично... никто из великих богов не захотел стать ее ответчиком... ах, ах, какой ужас — выбрать чужестранку!... Она шла через этот гомон со счастливой улыбкой, не замечая, что эта улыбка раздражает их больше всего! В спину ей подул прохладный ветерок — это Духи Подземных Потоков16сопровождали свою госпожу, разгоняя Духов песка, исходящей от них прохладой. Следуя за Бобовисси, Богиня Нижних Вод обогнула не один десяток барханов, пока, наконец, перед ними не появилась хижина Жизнедателя. Из открытого дверного проема вылетали смех и песни — боги успели хорошо промочить горло. Бобовисси стал у входа, загородив собой дневной свет, проникавший в хижину и громко крикнул:

— Богиня Нижних Вод, Дочь Цаанга, пришла и ждет у входа!

И терпкое недоумение кольнуло у нее в сердце: что это значит — ждет у входа? Резко отстранив провожатого, она зашла в хижину. Боги молча осмотрели ее с ног до головы и, вдруг, зашелестели восхищенным шепотом. Среди этого шелеста выделился обиженный скулеж Брата Шакала — нехорошо поступил племянник, забрал желаемое у своего дяди. Дочь Цаанга ждала. Но Жизнедатель сидел с низко опущенной головой и красивым бронзовым ножом кромсал край плетенного стола. Молчание нарушил Бог Палящего Солнца:

— Что же ты сидишь, Энгаи? Я был свидетелем твоей клятвы, исполняй же ее! Встань перед своей женой и посади ее рядом с собой, а не то я испепелю твою хижину!

Жизнедатель стремительно встал и, протянув руку к Палящему Солнцу, сказал:

— Старейший бог! Я рад, что Свидетель Обещаний17 сидит за моим столом и пьет мой напиток... Желая выказать тебе почтение, я посадил тебя на лучшее место и сам поднес тебе пьянящий сок. Но это не все: твое сердце будет утешено моей щедростью! Я дарю тебе четыре пары сандалий с красивым красным узором, тонкий плащ желтого цвета с бронзовой пряжкой..., — он тонко улыбнулся, видя, как горят глаза Палящего Солнца, — ...и любой бронзовый нож, на который ты укажешь. Доволен ли ты почтением?

Бог Палящего Солнца хотел было возразить, но подарки закрыли ему глаза и заложили уши, забыв, что его зовут Свидетелем Обещаний, он сказал:

— Доволен. Вижу, что был не прав... Я слышал клятву, но не знаю, что ты вложил в нее. Ты вправе выполнить свое обещание так, как считаешь нужным. А нож я хочу вот этот!

Бобовисси улыбнулся: почтение окупило честность грозного бога, он был прав! И тогда Энгаи сказал, обращаясь к Дочери Цаанга:

— Выйди и жди, когда я позову тебя. Он даже не повысил голоса, сопроводив свои слова повелительным жестом. Дочь Цаанга не отрываясь смотрела Жизнедателю в глаза, но он не отвел их и повторил свой жест. Тогда она посмотрела на Палящее Солнце, тот пожал плечами и отвернулся. Надежда и просьба о помощи горели в ее глазах, смотревших богам в пьяные лица. Но боги опускали головы и отворачивались, только Львица Тассили не отвела взгляд, но и не помогла. Тут встал Брат Шакал и торжественно провозгласил:

— Я думаю... — Дочь Цаанга дернулась от отвращения и вышла прочь.

Не слыша, что кричат боги, она упала на горячий песок, пытаясь прижать руками свое скачущее в груди сердце. Вероятно, богиня долежала бы до второго приказа Энгаи, если бы из хижины не вышел Умвелинканги, повелитель жестоких песчаных бурь. Пьяно шатаясь, он завернул за край хижины и после некоторого отсутствия появился снова. Безумная надежда закружилась в голове Дочери Цаанга, не понимая своих действий, она остановила его, ухватившись за ремешок сандалии:

— Умвелинканги! Хоть ты... ну, хоть ты заступись за меня... Что тебе Энгаи? Ты жил здесь, когда его предки еще не появились на свет! Помоги, я умоляю тебя...

Она обнимала его ноги и он растрогался. Видел бы Кузнечик Цаанг, податель добычи в степях, свою дочь! Он отрекся бы от нее навеки — она просила помощи у заклятого врага плодородных степей, словно служанка, стоя на коленях! Умвелинканги это льстило. Сколько губительных налетов пропали втуне из-за ее отца, который поднимал на пути вихрей жесткий кустарник, непроходимый лес, а то уводил все живое к большому западному озеру и встречал песок стеной воды? Умвелинканги затруднился бы ответить точно. А сколько сыновей и внуков сложило свои буйные головы на горных склонах, которые громоздил хитроумный Кузнечик? И теперь его дочь умоляет о защите! И вождь вихрей размяк:

— Чем я могу тебе помочь, дитя мое?

— Дай мне на время свои вихри, — страстно попросила Богиня Нижних Вод.

Спьяну эта мысль показалась Умвелинканги забавной:

— Бери их совсем! А что? Мне давно пора на покой и моему народу нужен новый хозяин. Но что ты дашь мне за это?

— Возьми все, что есть у меня!

Умвелинканги надул щеки, размышляя:

— А что у тебя есть? — и вдруг решил, — отдай мне свою черную кожу...

— Бери! Бери ее! — Дочь Цаанга вскочила и протянула к нему руки ладонями вверх, — только дай мне власть над вихрями!

— Пусть так, — решил тот, — они твои! — и ушел пить дальше.

Дочь Цаанга не ощутила, как побелела ее кожа, почти распрямились волосы, заголубели глаза... Она опустила их и увидела, что руки и ноги у нее белые. Это потрясло ее и с криком: «Нет! Нет!» она кинулась к своей скале. Скала показала правду: она стала белокожей и голубоглазой, светлые волосы слегка вились, перехваченные обручем. Сжав правую руку в кулак, Дочь Цаанга махнула ей с отчаяньем и злостью. Мгновенно заклубились два песчаных облака и перед ней предстали Ункулункулу, сын Умвелинканги, и Мулунгу18, внук Умвелинканги. Бросившись перед ней на колени, они хором сказали:

— Мы здесь, госпожа!

Умвелинканги не солгал. Дочь Цаанга лишилась чувств...

 

4

 

Нежное теплое дыхание шевелило светло-русую прядь, упавшую ей на лоб, сдувало легкие песчинки и, главное, испаряло слезы, которые упорно капали из глаз, ставших голубыми. Дочь Цаанга лежала на руках Духа Главного Потока, верного ее слуги и воспитателя, а грозный Ункулункулу, почтительно стоя на коленях, обдувал ее лицо ласковым ветерком. Мулунгу, также стоявший на коленях, держал в руках тыквенную бутыль с пьянящей влагой: один шипучий глоток и горе покажется смешным и детским... дедушка Умвелинканги всегда держит тыкву с ней под рукой и, Мулунгу сам видел, это помогает. у же! один глоток и все пройдет... Но Дочь Цаанга делает отрицающий жест и приказывает:

— Встаньте оба... Мне плохо видно вас, когда вы на коленях.

— Делайте, что она говорит, — быстро зашептал ее воспитатель, видя, что те не двигаются с места, — она не любит непослушания, я-то знаю...

У Дочери Цаанга кружилась голова. Вот к чему вели ее неблагодарные пути... И она сама, луна за луной, торила их к этому дню! Ее взгляд упал на головы буйных ветров, смиренно склоненные перед ее, страшно подумать! белой кожей. Неужто это сам грозный Ункулункулу? Самый ненавистный враг степи... И не дерзкий ли Мулунгу стоит перед ней на коленях? Он известен тем, что плюнул в лицо своему могучему деду, а спасся благодаря Тандо, который уговорил Номкубулвану, бабку Энгаи, заступиться за мальчишку, и та заступилась, потому что не любила Умвелинканги — он с корнем вырывал ее посевы и жег горячим дыханием редкие травы южных степей. Дух Главного Потока смочил ей лоб холодной водой и слезы как-то сами высохли. Опираясь на своего воспитателя, она встала и, прижимая рукой сразу заболевшее сердце, приказала:

— Ункулункулу! Отнеси меня к хижине Энгаи... А ты, — обратилась она к воспитателю, — приготовь мне мягкую постель и много холодных камней — жар жжет мою кожу много сильнее, чем раньше!

Старый слуга, скрывая слезы, смотрел вслед Ункулункулу, который нес на руках Дочь Цаанга к новым оскорблениям и горестям. Рядом вился Мулунгу, развлекавшийся пронзительным свистом и воем. Этот вой протрезвил пьяных богов и они высыпали из хижины, на всякий случай потрясая копьями. У Жизнедателя подогнулись колени: он не увидел своей невесты, лишь плащ, упавший с ее плеч, когда она опрометью бежала прочь, указывал — она была здесь. Он поднял его, зачем-то отряхнул и стал озираться, словно Дочь Цаанга решила пошутить и теперь пряталась за барханами. Львица Тассили тихо подошла сзади и прошептала:

— Ищешь утерянное?

Энгаи и хотел было ответить резкостью, да не успел: прямо перед ним опустил Ункулункулу свою госпожу и песок, вздыбленный при этом, хлестнул Энгаи по коленям. И нависло молчание. Нынче Богиня Нижних Вод стала истинной богиней подземелий, нетронутой солнцем и жаром Великой Пустыни. Ее белая кожа слепила глаза богам, светлые же волосы, теперь почти прямые, шокировали богинь. Из оцепенения всех вывел Ункулункулу; низко поклонившись, он обратился к ней почтительно и ласково:

— Я принес тебя сюда, как ты и хотела, госпожа! Могу ли я теперь стать у тебя за спиной?

Та молча кивнула и могучий бог поспешил покориться. Изумленный такой картиной Бог Палящего Солнца обратился к нему с гневной речью:

— Ункулункулу, сын Умвелинканги, отец Мулунгу! Что я вижу? Грозный, ты кланяешься чужестранке и целуешь руки той, что потеряла всякий стыд, явившись сюда белокожей? Ты носишь на руках плодородную богиню, отвергнутую степью и не принятую нами? — он перевел дыхание и, подняв бич над головой, продолжил, — я не хочу знать, как и где она потеряла черный цвет, наилучший среди всех цветов, я хочу знать, — как ты мог опуститься до служения ей, у которой теперь кожа напоминает мерзкие белые мхи? Ответь мне! Или я испепелю тебя...

— Мой отец совершил торг, продав меня с сыном и всем нашим народом, той, у которой я стою сейчас за спиной...— Ункулункулу повел плечом, — она отдала за нас черный цвет кожи и это была славная мена... Мне не стыдно служить ей — я куплен за достойную цену!

— Я не хочу... — начал было Бог Палящего Солнца, но его резко оборвала Дочь Цаанга:

— Хочешь ты или не хочешь, тебе придется мириться с моей белой кожей... А если нет, то я велю затянуть твою хижину стеной песка и ты будешь бессилен, Предатель Надежд!

Бог Палящего Солнца, яростно крикнув, развернул свой бич, но Жизнедатель схватил его за руку и принудил своей силой к спокойствию. Затем он холодно обратился к Дочери Цаанга:

— Я же приказал тебе сидеть возле хижины! Ты оскорбительно ведешь себя, богиня! Уж не забыла ли ты, кто я? и кто мои гости? и кто ты?

— Нет, не забыла, — дерзко отозвалась та, — ты самый мерзкий из богов, твой гости — гнусные пьяницы, а я — повелительница Подземных Вод и Буйных Ветров... И не смей на меня кричать! Я хожу своими путями и меня не трогают твои гримасы...

Ее светлые глаза были холодны и колючи, она скользила леденящим взглядом по Энгаи и тот почувствовал отвратительные мурашки на руках и спине. И тут она увидела Шакала.

— А, достойнейший из богов, которому я так недостойно пришибла лапу! — Дочь Цаанга дрожала от ненависти, — Ты источник моих бед и унижений! Подойди ближе, я хочу оторвать твой отвратительный хвост!

Все были поражены и испуганы. Брат Шакал, скуля, жался к ногам Жизнедателя и пытался спрятать свой драгоценный хвост в песок, при этом лапы у него разъехались и он скатился с крутого бархана к ногам Богини Нижних Вод. Безумно испуганный он завопил несвоим голосом:

— Ай, ай, что же это?! Меня лишают хвоста, спасите! Племянник, где ты?! — пытаясь взобраться обратно, Брат Шакал зарылся мордой в песок и так заработал лапами, что подрыл бархан до основания. Бархан начал осыпаться. Боги заорали и шарахнулись прочь; Жизнедатель, потеряв равновесие, упал на колени и рукой, в которой держал синий плащ Дочери Цаанга, погрозил ей:

— Ты заплатишь за это... заплатишь мне и никому другому!

- Я уже заплатила, — устало отозвалась Дочь Цаанга, — и не хрипи, тебе это не к лицу.

Она повернулась к Ункулункулу:

— Достаточно на сегодня. Я хочу домой, хочу спать и пить... Унеси меня.

Грозный бог подхватил ее и, дико воя, умчался прочь. Песок медленно оседал вниз и вместе с ним оседал Энгаи. Львица Тассили села рядом с Жизнедателем и сказала, скаля зубы в улыбке, с легким придыханием:

— Что, поторопился ты со свадьбой?

Подошел Тандо, взял ее за талию, закинул себе на плечо:

— Не печалься, Энгаи... Мало ли богинь вокруг? Бери любую — будет счастлива каждая! А Тассили не слушай, она пьяна.

— Тандо, — глухо ответил Энгаи,- я не хочу брать каждую, я хочу завоевать одну!...

— Завоевывай, — ровно отозвался тот, — только хватит ли тебе сил?

— Тебе же хватило...

— Ах, Энгаи! Когда я нашел свое счастье, я его не испытывал, — Тандо взял поудобнее Львицу Тассили, — я не могу пожелать тебе успеха, потому что не верю в него... Прощай.

И он улетел...

 

5

 

После этих дней Дочь Цаанга озлобилась. Дни и ночи напролет выли подвластные ей ветра, перетаскивая горы песка с места на место — вставая гигантскими смерчами, они всасывали в свои воронки сотни и тысячи Песчаных Духов, чтобы потом с хохотом, выплюнуть их на хижину Бобовисси или закинуть в каменистую пустыню Львицы Тассили. Не доплюнули лишь до Солнечной хижины, больно высоко, да не тронули жилище Энгаи, во-первых боязно, а, во-вторых, запретила Дочь Цаанга. Боги Великой Пустыни роптали. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь из них н не понес ущерба: то Брата Шакала протащит по острым камням северного края пустыни; то засыпят Бобовисси так, что лишь голова останется на поверхности; то затянут землю темным слоем песка и пыли и все лучи Палящего Солнца, отразившись улетят к хозяину, который теряется в догадках: что с ними делать-то? А однажды, и не побоялись же! засыпали любимую тропинку Львицы Тассили и перетащили в другое место большой камень, на котором она так любила лежать. Боги роптали, но Энгаи молчал, удалившись к своим любимым восточным народам, он дни и ночи проводил в поглощении пьянящего напитка. А Дочь Цаанга бесчинствовала. Она играла ветрами, заставляла их часами кружить на одном месте, с воем улетать вверх, противно визжа стелиться у самого песка и плеваться острыми камнями. Но этого ей было мало: Духи Подземных Вод текли вспять и, внезапно, извергались где-нибудь посреди Великой Пустыни, веяли холодом и, смешиваясь с песком, растекались грязью под ногами богов. Она тешила свое уязвленное, очень болевшее сердце и нерасчетливо тратила свои драгоценные силы, распыляясь на ненужную демонстрацию ненависти. Теперь она не могла сидеть часами на поверхности, вперив взгляд в неверный горизонт, жар пустыни больно жалил нежную белую кожу, а светлые волосы не защищали голову от злых лучей Палящего Солнца. Дочь Цаанга стала накидывать на себя длинное зелено-белое покрывало, укрывавшее ее с головы до пят; спасаясь от горячего песка, она одевала сандалии, которые раньше носила лишь в праздничные дни. Изредка ночью, выбираясь на поверхность, богиня собирала ледяные звезды и, нежась на холодном песке, грустно пела. Ей никто не мешал, но, однажды, на ее пение прибежал Брат Шакал. С украденной костью в руках, дрожа от холода, он подкрадывался к Богине Нижних Вод, с горящими от вожделения глазами. Однако, богиня услышала его шаги:

— Ты, мерзкохвостый! Отец, аж, целых двух народов, с костью в зубах, которую ты, конечно же, украл, ты напрасно крадешься, я слышу и вижу тебя... Убирайся-ка, если хочешь остаться со своим драгоценным хвостом!

— Напрасно ты ругаешь меня, — Брат Шакал сглотнул, — я хочу оказать тебе услугу, гордись этим!

— Чем?

— Как же? Я, дядя Жизнедателя, справедливый и мудрый, много превосходящий тебя силами, помогаю тебе, не глядя на белую кожу...

Он замолчал, ожидая, что Дочь Цаанга извергнет на него бурю восторга и признательности. Не дождавшись, Шакал заскулил:

— Что же ты молчишь? Разве ты не хочешь отомстить своему врагу?! Там, у западного края пустыни лежит пьяный Бог Палящего Солнца, он свалился вечером вниз и я засыпал его песком, чтобы младшие родственники не нашли его... Поторопись, скоро час рассвета! А о плате договоримся потом...

Дочь Цаанга встревожилась:

— Не подобает великому богу валяться среди Песчаных Духов! Мулунгу, — обратилась она к охранявшему ее юноше, — иди за мной и смотри за Шакалом... Если попытается убежать — бей посильнее.

Оскалив зубы, Мулунгу схватил Шакала за волосы и потащил за собой.

— Ах, я несчастный! — хныкал, брызжа слюной дядя Жизнедателя, — ах, я бедный! Я пожалуюсь племяннику, я натравлю на вас Умвелинканги!

— Замолчи, Пожиратель Падали, — услышав имя деда, Мулунгу рассвирепел, — а не то я лишу тебя не только хвоста... — он выразительно стукнул Шакала коленом под зад и зашагал еще быстрее. Повизгивая, Шакал трусил рядом и старательно прятал хвост под набедренной повязкой. Бог Палящего Солнца нашелся быстро: могучий храп не оставлял сомнений.

— Мулунгу, — Дочь Цаанга вылила на спящего бога тыкву ледяной воды, отчего тот продрал глаза и сел, — ты отведешь его домой, а после скажешь: «Дочь Цаанга не любит, но чтит великих богов!» И не забудь добавить, что я жду благодарности, а какой, он знает сам.

Мулунгу поднял Шакала в воздух и сильно ударил ногой. Причитая и визжа, Шакал кувыркнулся и, оставив за собой ровную широкую тропинку, исчез за барханами. Мулунгу засмеялся, потом взвалил на плечи пьяного бога и, пошатываясь, а Бог Палящего Солнца был высок, широк и очень тяжел, взлетел вверх. Дочь Цаанга медленно пошла прочь. Ей было грустно — через две луны, она вдруг вспомнила, наступит час цветения Великой Пустыни, наступит день, когда Жизнедатель пронзит копьем небо и вниз рухнут струи дождя. «Он будет прекрасен, — подумала она, — я обязательно посмотрю.» И, преисполнившись надежд, она ускорила шаги и снова запела, но на этот раз весело. Так, напевая, Дочь Цаанга дошла до своей скалы и, споткнувшись, остановилась: у скального прохода, растянувшись в ленивой позе, лежала Львица Тассили. Перебирая свое ожерелье, грозная богиня сладко потянулась и, без лишних разговоров, приступила к делу:

— Дочь Цаанга! Мне надоело, что подвластные тебе ветра пакостят среди моих камней... Я не так терпелива как твой Энгаи, который и слова тебе не говорит за твои бесчинства...

— Он молчит, потому что виноват! — перебила ее Дочь Цаанга, больше всего мечтая о глотке холодной воды: от волнения ее рот был сух, как сама каменистая пустыня.

— Виноват, не спорю, — Львица Тассили посмотрела на Дочь Цаанга с некоторой симпатией, — но я-то за собой вины не вижу! Не знаю зачем, не в моих это правилах, но я тебя предупреждаю — у меня хватит сил иссушить твои источники!

— Я прикажу ветрам более не беспокоить твои пределы, — Богиня Нижних Вод подумала, что счастливо отделалась, — ты грозная противница и я не хочу с тобой враждовать.

— Кстати, о ветрах, — Львица Тассили была несколько удивлена такой уступчивостью, — ты просто не знаешь, что о тебе говорят... Разве может повелительница ветров растрачивать своих слуг на безделушки? Подумай сама, много ли ты с ними можешь и умеешь? Смотри, распустишь их и они перестанут тебе повиноваться! А Жизнедатель, уверяю, дремать не будет...

Дочь Цаанга бросила звезды, собранные за ночь, на песок, и разворошила, запустив в них руки. Львица Тассили недоумевая, смотрела на запорошенные звездной пылью руки и волосы Богини Нижних Вод и не могла понять: не от обиды ли зарылась та в звезды? А Дочь Цаанга выбрала красивую розовато-красную звезду и протянула нежданной гостье:

— Прими от меня этот подарок... Пожалуй, это все что я могу тебе дать, — и, глядя в горящие глаза Львицы Тассили, добавила, — о Тассили! вела бы я себя так, если бы рядом со мной были друзья, указывающие на ошибки? Все вы глумились надо мной в хижине Энгаи, все в пустыне мне враждебно, кроме моих потоков и ветров! О, грозная богиня! Ты сжалилась над Тандо, почему же ты не сжалишься надо мной?

Тассили, неожидавшая такого поворота, встала и, возвышаясь на целую голову над Дочерью Цаанга, сказала:

— Ну, хорошо, может быть... Только что тебе это даст?

— А вот что: когда я сойдусь в бою с Энгаи, а так будет, ты не станешь его союзницей, не ударишь мне в спину!

Львица Тассили засмеялась:

— Ого! Ты делаешь меня своей сообщницей?

— Вовсе нет... Разве не Жизнедатель потворствовал Бобовисси, когда тот издевался над Тандо? Или твоя честность, честность Великой богини, тоже окуплена его сокровищницей?

Грозный рык прокатился по пустыне: огненно-рыжая львица с горящей на груди звездой, раздувая ноздри, заметалась перед Дочерью Цаанга:

— О да! Я жажду стереть его позор!

— А свой не хочешь? Говорят, Бобовисси был дерзок с тобой?...

— О да! Он пытался смеяться надо мной... Мерзкий, трусливый бог!

— Тише, тише, Львица! Я ничего от тебя не жду... Позволь мне только приходить изредка в твой дом и изливать свою душу — так много боли в моем сердце, а рядом нет никого равного, кому бы я могла эту боль поведать!

— Хорошо, приходи, — Львица Тассили, тяжело дыша, дернула свое ожерелье, — кажется, мне тоже есть на что пожаловаться...

Горизонт окрасился алым цветом.

— Все, пора. Прощай, Дочь Цаанга! Я не хочу, что бы Свидетель Обещаний видел нас вместе. Можешь сегодня ночью придти ко мне, поговорим...

И, сияя подаренной звездой на груди, Львица Тассили исчезла за барханами. Дочь Цаанга собрала свои звезды, тяжело вздохнула и, спотыкаясь от усталости, нырнула в скальный проход, который вел ее к долгожданной воде и мягкой постели из белых мхов.

...Разбудил ее переливчатый бой тамтамов. Духи Подземных Потоков танцевали, шлепая босыми ногами по воде, и звук их песни многократно отдавался в лабиринтах подземелья, сотрясая неровные своды холодных и мрачных пещер. Ударяя себя по мокрым бедрам, укрытым темными от воды голубыми набедренными повязками, они один за другим попрыгали в пучину главного потока, всякий раз поднимая фонтан брызг, и с визгом поплыли к большому подземному озеру. В наступившей тишине Дочь Цаанга, прислушиваясь к журчанию подземной реки, вспомнила: она приказала разбудить себя через две луны, перед восходом третьей, полной. Наскоро умывшись, она пошла по дороге из белого мха, утопая в нем по щиколотку. «Сейчас я его увижу, " — богиня звонко хлопнула в ладоши и кусок скалы исчез, открывая ее глазам холодную равнодушную пустыню. Синие тени лежали между барханами, изредка пронзаемые светом падающих звезд, пронзительно звенящих от жгучего холода. Легкий ветер повеял ей в лицо — Мулунгу был рядом и по-своему угождал своей госпоже. Голубыми глазами смотрела Дочь Цаанга в высокое иссиня-черное, полное ясных звезд, небо и ждала.

Жизнедатель появился неожиданно. Шагая по колеблющимся тучам, которые, вдруг, заволокли небо, он взошел к лунной хижине, поднял свое копье, издававшее тихий треск, над головой и громко закричал. Гром сухо выстрелил над притихшей пустыней и укатился дальше, туда, где начиналась граница плодородной степи. Могучий Умвелинканги дунул и тучи заклубились, роняя вниз еще редкие капли дождя. Копье Жизнедателя затрещало сильнее и Жизнедатель сказал, обратившись к югу:

— Бабка Номкубулвана! По древнему договору моего отца с твоим отцом, моей матери с твоей матерью, всех моих предков из хижины моего деда с твоими предками из хижины твоей бабки я отдаю тебе сегодня долг и почтение, ибо ты воспитала меня и научила своему искусству, чтобы крепче я мог держать пустыню и подвластные мне народы! Сегодня я люблю дождь и зелень и выполняю обязательства моего рода!

С этими словами он тряхнул копьем. Горизонт окрасился быстро померкшей зарницей. По барханам полз белесый туман, обтекая закоченелых Духов Песка. Дочь Цаанга, по колено в сырости, замирая, следила за каждым движением Энгаи. Она не посмела поздороваться с ним, так как он сделал вид, что не видит ее. Еще и еще прогремел гром, потом могучий бог кинул в небо копье и молчание ночи было перечеркнуто кривым зигзагом молнии. Содрогнувшись, небо уронило звезды вниз, лунная хижина затмилась мраком и из раздувшихся туч полилась вода. Забыв обо всем, Дочь Цаанга подставляла лицо и руки каплям дождя, наслаждаясь нежным вкусом дождевой воды, давно забытым с тех пор, как она ушла из степи. Энгаи, видя ее радость, нагнал туч побольше и, кидая копье в разные стороны, устроил ливень, сплошной стеной застлавший горизонт. Подземные воды вышли на поверхность, встречая небесного родственника, и вся Великая Пустыня тонула в волнах пресной воды, которая поглощала бархан за барханом. Внезапно, в небо выкатилась хижина Палящего Солнца, который, умерив свой пыл, нежно согревал мокрый песок и гладил тонкие зеленые стебельки, которые с трудом появлялись на свет, раздвигая песчинки. Туч теперь не было; из глубин умытого, пронзительно голубого неба тек ласковый теплый дождь. Сочный зеленый ковер с невероятной быстротой тянулся к солнцу, покрываясь яркими белыми, красными, желтыми цветами— Великая Пустыня цвела Дочь Цаанга упивалась торжеством плодородия; с восторгом вдыхала она сладкий, слегка душноватый запах цветения и так долго это делала, что голова у нее закружилась и она упала лицом в траву. Когда же Дочь Цаанга пришла в себя, был полдень и Бог Палящего Солнца смирно сидел у порога своей хижины, страдая от того, что он не может выжечь всю эту зелень. Жизнедатель исчез. Богиню Нижних Вод это огорчило и она обратилась к Богу Палящего Солнца:

— Здравствуй, Огненная корона! Скажи, Жизнедатель еще вернется сюда?

Бог Палящего Солнца неторопливо встал и указал ей за спину. Дочь Цаанга благодарно кивнула и повернулась в указанную сторону. Палящее Солнце тут же взмахнул бичом. Богиня закричала от неожиданной боли, которая обожгла ей спину. Повернувшись на звук рассекаемого воздуха, она, не думая, что делает, вытянула руки и ухватилась за солнечный бич. Неожидавший такого, Бог Палящего Солнца выпустил его и, потеряв равновесие, ударился головой о порог своей хижины.

— Неблагодарное Светило! — Дочь Цаанга зашвырнула бич к пределам каменистой пустыни, проклиная вероломство великих богов. Опять загремело и дождь закрыл солнце непроницаемой стеной. Горько плача, Дочь Цаанга прошла под освежающим дождем к дому и уже, там, под землей, подставляя ладони и спину под исцеляющие струи подземного водопада, когда боль поутихла, задумалась: а не Энгаи ли разрешил это? В ушах отчетливо прозвучали слова Львицы Тассили: "...Жизнедатель уверяю дремать не будет..."

— Дух Главного Потока, ступай к Львице Тассили и пригласи ее ко мне в гости. И не забудь захватить солнечный бич, который лежит как раз на границе с каменистой пустыней, я дарю его ей... Ступай же!

И с этими словами, упав на мягкий мох, она заснула тяжелым лихорадочным сном...

 

6

 

Львица Тассили принесла дурные вести. Ее ненаглядный Тандо выловил в пустыне Шакала и, держа за хвост, лупил по голове до тех пор, пока Пожиратель Падали, завывая на все лады, не выложил:

Энгаи уступил притязания богов и решил совет в пользу объявления войны Дочери Цаанга.

— Говорят, — завершила свой тревожный рассказ Тассили, — что красноречивей всех был Бобовисси, что понятно — ведь теперь Тандо лишен права говорить на советах, а самым злобным был Бог Палящего Солнца... — она любовно погладила рукоять солнечного бича, торчавший у нее из-за пояса, — сам же Энгаи молчал и в молчании своем пил пьянящий напиток

Дочь Цаанга, вздохнув, поправила сползающее с головы покрывало: грустно все это... Богини стояли на верхушке скалы и тихо беседовали, глядя на размытый от жары горизонт. Мулунгу, верный своему правилу, быть рядом со своей госпожой, развлекался, гоняя Песчаных Духов с бархана на бархан, насмешливым свистом сопровождая их панику. Дочь Цаанга с легкой завистью посмотрела на своего слугу: веселому и дерзкому, ему не нужны были племена, он жил сам по себе и не зависел от фимиама, который курился на племенных алтарях. И, главное, его не тревожили горькие сомнения и печальные мысли — он просто не знал, что это такое.

— Теперь думай, что делать , — хрипловатый голос Тассили был полон сожаления, — если ты будешь драться, то ты погибнешь. Тебе не выстоять против Жизнедателя, а если ты не сделаешь этого, то тебе придется уйти из пустыни с позором, который будет бежать за тобой по пятам!

— Драться, драться, — Дочь Цаанга поежилась, — у меня нет ясного представления об этом... — она посмотрела на глубокие рубцы на своих ладонях и, опять поежилась, — сил у меня как-то поубавилось.

— А ты испытай себя, — предложила подруга, — сделай что-нибудь, а там посмотрим.

Дочь Цаанга согласно кивнула, скинула к ногам покрывало и негромко приказала:

— Мулунгу, собери всех, я хочу поднять пески пустыни в воздух.

— Ну, ты совсем... Тебе или все, или ничего, — укорила Львица Тассили, — мечешься с края на край...

Они осмотрелись: ветра, слетевшись с разных сторон, окружили блестящую скалу и от их разноголосого завывания и свиста воздух стонал и ощутимо перекатывался волнами. Дочь Цаанга немного помахала руками, проверяя как они повинуются ей, потом расставила пошире ноги и медленно, очень медленно, начала поднимать руки ладонями вверх. Ветра натужно загудели и, когда она подняла руки на уровень пояса, пески зашевелились и поплыли к верху. Раздувая ноздри, Дочь Цаанга засмеялась и вздернула руки еще выше. Буйные ее слуги взвыли и пустыня желтой пеленой взлетела к Солнцу. И Дочь Цаанга увидела: древние города, построенные великими племенами, разрушенные храмы, божества которых исчезли вместе с теми, кто в них верил, заброшенные дороги, бегущие к океану и от океана, высохшие гавани и заполненные песком поля... Пустыня колыхалась у нее над головой, а она скользила равнодушным взглядом по местам былых битв, казней и праздников; достижения древних мастеров не тронули ее, глядя на совершенство исчезнувших и оставшихся в живых, но бежавших отсюда, племен, она не увидела торжества плодородия и, опустив руки, вернула пустыню на место.

— Понятно, что я приму вызов, — Дочь Цаанга, довольная собой, обратилась к Львице Тассили, находившейся в оцепенении, — уж если я и погибну, то это будет красиво!

Они разошлись ближе к ночи, договорившись встретиться на поле боя; день был известен — об этом говорила вся пустыня и, даже сопредельные страны, затаившись, обсудили это известие: Великие Боги Плодородных Степей в тревоге не находили себе места — не начнется ли после этого исход песков, как было уже однажды? Дочь Цаанга часами вглядывалась в небо над Севером, ожидая хотя бы отголосок из родной степи: о, как бы помогло ей это! Но Кузнечик Цаанг19 был тих и она зря теряла время, пытаясь услышать голос родины.

— О, отечество! — вырвалось у нее однажды, — дом мой, Плодородная Степь, что же ты молчишь, словно нет меня вовсе?! Или горести мои не трогают твоего сердца? Неужели твои озера не замутило печалью обо мне?...

Но Север молчал и Дочь Цаанга, охваченная тоской, все-таки построила свои войска и медленно повела их к сердцу пустыни, туда, где стояла хижина Жизнедателя. Ночь, последняя перед боем, тихо отзванивала при каждом ее шаге и богиня, погруженная в мучительные сомнения, слышала в этом слабом звоне голоса друзей и родных. На почтительном расстоянии сзади шли Ункулункулу и Дух Главного Потока, не удостаивая друг друга даже взглядом. Исконные враги, они не выносили один другого и, если бы не служение одной госпоже, Потоки и Ветра давно бы сцепились в смертельной схватке. Горизонт окрасился розовым огнем, хижина Палящего Солнца выкатилась в небо. Войско Богини Нижних Вод тут же остановилось: путь преграждали многие ряды Духов Песка. За рядами копий, на большом бархане, стояли Великие Боги Великой Пустыни, позади них теснились толпы младших родственников. Духи-покровители восточных народов окружали Жизнедателя, золотой обруч которого тускло блестел в лучах утреннего солнца. Отряды Бобовисси расположились слева и справа от ставки Энгаи; между ними, трепеща ободранным хвостом, шмыгал Брат Шакал, а позади стояли родственники Умвелинканги. Песок клубился и закручивался воронками, пыльно дымился, закрывая гигантов по пояс. Дочь Цаанга содрогнулась: какие силы она подняла против себя? Богиня посмотрела на Жизнедателя, тот ответил насмешливой улыбкой, от которой у нее подогнулись колени. В небе что-то тренькнуло — это Бог Палящего Солнца ограждал место боя огненными нитями: Бобовисси намекнул ему, что Львица Тассили не умеет летать, она только бегает, но бежать сюда очень долго и, чтобы не опоздать, она прилетит на руках Тандо. А огненная нить как раз то, чего Тандо, лишенный силы племен, преодолеть не сможет. И Бог Палящего Солнца перекрыл единственную дорогу, по которой могла придти помощь к Дочери Цаанга. Богиня не выдержала первой, взмахнув рукой, она напустила Мулунгу на первые ряды Духов Песка и тот мгновенно пробил в них широкую дорогу. Дух Главного Потока хлопнул в ладоши и сотни воинов в голубых набедренных повязках ринулись в этот проход, пугая противников исходящим от них холодом. Ровная площадка, на которой стройно стояли воины, превратилась в кипящее месиво: воинство Духов Песка утонуло в волнах Потоков. Отряды второй линии посмотрели на Жизнедателя: у богини военные таланты? Бобовисси закусил губу, он не ждал, что она утопит эти полчища так быстро. Глядя на дядю, Бобовисси ожидал гнева и досады, однако Энгаи не проявил беспокойства.

— Я знал, что так будет, — он пропустил через пальцы тонкую ткань плаща Дочери Цаанга, — ну-ка, племянник, займись ее ветрами!

Дико взревев, отряды Бобовисси стремительно преодолели мокрую полосу и, на бегу стреляя из луков, зажали Дочь Цаанга с флангов. Она быстро повернулась вокруг себя, выставив перед собой правую ладонь. Сейчас же ветра стали кругом и, завывая, отбросили небесных воинов прочь. Духи Потоков, оказавшись снаружи, объединились с Мулунгу и окружили противников плотным кольцом. Армия Бобовисси, мужественно сражаясь, металась между Ветрами и Потоками. И показалось Дочери Цаанга, что еще чуть-чуть и наглый бог получит по заслугам, но Жизнедатель не спал: он выдвинул новое, доселе спрятанное, войско Духов Песка и напустил его на изрядно поредевшие ряды Потоков. Дух Главного Потока не смог сдержать новый натиск, кольцо воды разомкнулось и Бобовисси вырвался из битвы, увлекая за собой остатки своей армии. Ветра, опьяненные боем, кинулись следом. Мулунгу, взметая песок, возглавил погоню, желая бросить к ногам госпожи головы вождей, но воины Бобовисси внезапно расступились и вперед выдвинулись Духи-покровители восточных племен. Из песчаных нор выпрыгивали новые Духи Песка и Мулунгу, пытаясь уйти из засады, устремился вверх. Но там ждали огненные нити и скоро внук Умвелинканги, обожженный и униженный, предстал перед Энгаи. Дочь Цаанга успела удержать Ункулункулу от погони, пробился к ней и Дух Главного Потока; еще были у нее силы, но она поняла, что фактически проиграла бой. А ведь еще участия в борьбе не принимали родичи Умвелинканги, еще сам Энгаи не вступил в битву.

— Львица Тассили, Львица Тассили, где же ты? — горестно шепнула Дочь Цаанга пересохшими губами.

Яростный визг привлек ее внимание: Брат Шакал, гордо задрав хвост, пытался укусить Мулунгу за ногу. По губам Энгаи скользнула усмешка.

— Жизнедатель! — крикнула богиня, — Ты развлекаешься? Ах, как достойно твоего величия! Померяйся лучше со мной, у меня-то руки не связаны!

Могучий бог взмахнул левой рукой и полчища родственников Умвелинканги устремились вперед. Дочь Цаанга послала навстречу Ункулункулу, за которым стройно летели оставшиеся ветра и, зная, что больше она не потеряет, отправила следом строй потоков. Жизнедатель метнул копье и в этом крошеве родилась сокрушительная молния. Дочь Цаанга почти ослепла от яркого света молнии и солнца, изнемогшая от жары, она загнано сопротивлялась; из последних сил посылая в лицо Энгаи свои проклятья, но он только смеялся и молния ударяла за молнией. Ей бы взглянуть вверх! Там, в раскаленных небесах, Тандо, держа на руках Львицу Тассили, быстро падал вниз, торопясь на помощь. Но Бог Палящего Солнца сделал свое дело: огненные нити не давали Тандо возможности пролететь.

—Тандо, бог мой блестящий, — шептала Тассили, — ну, пожалуйста... пролети! Она погибнет без меня!

Герой крепко сжал свое единственное копье и, набрав скорость, ударил по одной из огненных нитей. Нить с хрустом лопнула, бронзовый наконечник копья растаял, а древко вместе с его рукой сгорело. Потеряв высоту, Тандо рухнул вниз. Уже у самого песка он выровнял полет и кинул Тассили вперед. Повинуясь ему Львица, грозно рыча, ринулась на звук боя. Там, позади, корчился от боли Тандо, а впереди встали орды Духов Песка. Обезумев от гнева, ненависти и горя, Львица Тассили сокрушала их своими мощными лапами. Ее рык сотряс пустыню и Жизнедатель понял: надо торопиться. Улучив момент, он метнул копье почти в лицо Дочери Цаанга. Испуганно закричав, богиня закрыла лицо руками и надломленною упала на колени. Войско ее, лишенное этим силы и воли, смешалось, отступило и побежало. Воины Бобовисси окружили Дочь Цаанга, Брат Шакал, разбрызгивая слюну, тащил веревки, а Жизнедатель хмурился и кусал губы — победа не доставила ему радости. Но никто не успел коснуться поверженной богини, ибо Львица Тассили, выскочив к месту боя, начала хлестать победителей солнечным бичом, разгоняя всех, кто посмел подойти к ее подруге. С неба давно сыпался мелкий дождь, но сейчас Тассили была равнодушна к его холоду; подбежав к Дочери Цаанга, она обняла ее за плечи и хрипло сказала:

— Сестра моя, подруга, я здесь, здесь, мы еще сможем повоевать с ними!

Дочь Цаанга обессилено опустила руки: Тассили опоздала... Поздно, слишком поздно! Она уже ничего не может... Прохладные дождинки упали ей на лицо, смочили пересохшие губы. Она удивилась:

— Это что угодно, только не мои слезы...

Подошел Жизнедатель. Львица Тассили подняла бич. Он остановился. « Такого я не хотел, — подумал он, — мне слишком больно.». А в слух сказал:

— Я жду тебя в моей хижине через пять лун.

Еще раз посмотрев на Дочь Цаанга, он утешился тем, что она не пострадала от молнии. Потом, опираясь на копье, сильно уставший, Энгаи ушел. Следом двинулся Бог Палящего Солнца.

— Я с тобой еще посчитаюсь, — прошипела ему вслед Львица Тассили, — неблагодарный, предатель!

Бобовисси, не рискуя встречаться с Львицей, ушел другой дорогой, тихо и незаметно. Тут вылез Брат Шакал.

— Дочь Цаанга, — он важно вертел хвостом, — я жду отплаты! Теперь ты поняла, что значит оскорблять таких богов как я?

Дочь Цаанга со стоном зарылась лицо в мокрый песок. Тассили же, не издавая ни звука, взяла Шакала за шкирку, наступила ногой на хвост и сильно дернула. Хвост оторвался. Шакал выпучил глаза, вывалил язык и, оставляя в руках Тассили клочки шерсти, бросился прочь, и даже без визга. А Львица, вздохнув, пошла за Тандо, прихватив с собой мокрого песка, чтобы хоть как-то уменьшить его боль. За Дочь Цаанга она не боялась: никто не посмеет тронуть ее после слов Энгаи.

И, сумрачно рыча, рыжая львица скрылась за барханами...

 

7

 

Дочь Цаанга стояла, закутавшись в покрывало, и, выглядывая из-за бархана, смотрела на Жизнедателя, нетерпеливо ходившего возле своей, празднично украшенной хижины.

— Ну что же, — Львица Тассили дернула ожерелье, — иди, — ей было грустно, — можешь радоваться, он ждет тебя...

Богиня Нижних Вод промолчала. Тандо хлопнул ее по плечу уцелевшей правой рукой:

— Не печалься, богиня. Энгаи будет любить тебя и ты забудешь о своем поражении. Иди...

Ему тоже было грустно. Дочь Цаанга молчала.

— Госпожа, — Дух Главного Потока, чудом уцелевший, как всегда преданный, взял ее за руку, — не ходи, не надо. Уйдем под землю, спрячемся во мхах, излечим раны холодной водой, а там будет видно.

Дочь Цаанга стряхнула оцепенение:

— Моей белой коже место среди белых мхов, — слабая улыбка тронула ее губы, — Мулунгу! Пьянящий напиток с тобой? Дай сюда.

Хромающий Мулунгу поспешил к ней, держа большую тыкву в руках.

Дочь Цаанга сделала глоток, повеселела и возвестила:

— Идем ко мне, отпразднуем мое поражение — все мы славно повеселились в том бою!

И, отдав тыкву Ункулункулу, она пошла прочь...

 

8

 

Над гневливой пустыней всходил рассвет.

 

Примечания.

1. Выдуманное божество.

2. Выдуманные божества.

3. Имеется в виду пустыня Сахара.

4. Реально существующее божество у бушменских племен, представляется в виде дикообраза. Имя выдумано.

5. Бог плодородия восточных африканских племен. Имел три ипостаси: черную, красную и белую.

6. Выдуманное божество.

7. Эпитет, который указывает на блеск молнии.

8. Реально существующее божество у южноафриканских племен.

9. Выдуманное божество, здесь—персонификация тассили, страшной каменистой пустыни в Сахаре.

10. Божество плодородия. Функции бога в рассказе изменены.

11. Божество плодородия. Функции бога в рассказе изменены.

12. Божество южного племенного союза племен Золотого Берега.

13. Божество северного племенного союза племен Золотого Берега. Упоминается исторический факт о сражении северного племенного союза Золотого Берега (нынешняя Гана) с англичанами. Покровителем этого союза был Тандо. Потерпев поражение от англичан, племена этого союза перешли к культу Бобовисси, т.к. Тандо не сумел защитить свой народ и его престиж пошатнулся.

14. Пиво.

15. Выдуманное божество.

16. Выдуманные божества.

17. Эпитет солнца. Многие народы считали, что солнце видит клятвопреступников и может их наказать.

18. Божество плодородия. Функции бога в рассказе изменены.

Божество плодородия у бушменских племен. Более правильное произношение имени Цганг, с характерным щелкающим звуком в начале.

Свернуть