18 октября 2019  10:14 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Крымские узоры 


 

Андрей Мединский

 

Андрей Мединскийг. Севастополь, поэт, рок-музыкант. Родился и вырос в Севастополе. В 2003 году переехал в Киев. В 2014 вернулся на малую родину по идейным соображениям. Печатался в литературной периодике. Автор нескольких lo-fi альбомов.

 

Если у Вас есть друзья, которым эта группа была бы интересна, пригласите их. Вам - не сложно, и нам приятно))))

Андрей Мединский на Стихи.ру


СТИХИ

 

Серебряный самолет

 

Тот  город,  где ты  никогда  не  была,
едва  различимый  на  географических  картах,
плавится  летом,  прокаливаясь  добела,
до  черноты  остывает  к  началу  марта.
В  том  городе  есть  железнодорожный  вокзал
с  фасадом,  хранящим  оттиски  сонных  взглядов
тех,  кто  когда-то  мимо  него  проезжал,
не  пытаясь  понять,  что  прячется  за  фасадом.
Там  никуда  не  спешат,  там  больше  живут  пешком,
а  если  надо  быстро    –    на  велосипеде,
там  баба  Маруся,  торгующая  молоком,
деньги  берет  через  раз,  потому  что  соседи.
Там  в  каждом  апреле  жарко  цветет  сирень,
а  в  октябре  воспламеняются  клены,
но  позже,  когда  вокруг  начинает  сереть,
город  стоит  равнодушно,  как  приговоренный.
И  только  в  конце  декабря,  один  раз  в  год,
над  ним  пролетает  серебряный  самолет…

 

 

 

Трамвай

 

 

 

Вечером весенним и густым

 

шел трамвай, дверей не открывая,

 

вдоль дороги желтые кусты

 

освещали сумерки трамваю.

 

 

 

Пассажир, помятый от вина,

 

в полосатой будничной пижаме,

 

глядя из трамвайного окна,

 

горевал, что годы убежали.

 

 

 

А кондуктор, добрый до слезы,

 

и от этого большой и сдобный,

 

безбилетного его возил,

 

не нарушить пассажира чтобы.

 

 

 

Наступила осень, лился дым,

 

жили два случайных человека,

 

снова стали желтыми кусты,

 

а трамвай все ехал, ехал, ехал…

 

 

 

Sgt. Pepper

 

 

 

Все истлело, и остался пепел,

 

превратилось в пепси и хот-дог,

 

а худрук оркестра - старый Пеппер -

 

на седьмом десятке занемог.

 

 

 

Он лежит в постели, пьет микстуры,

 

кашляет и кутается в плед,

 

мир – набросок, сделанный с натуры -

 

уместился в песенный куплет.

 

 

 

Кажется ему, что в Ливерпуле

 

на хрущевской кухне пьет абсент

 

и поет рисованный Маргулис

 

Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

 

 

 

А в окне, открытом нараспашку,

 

мечется патлатая весна,

 

и скрипит Останкинская башня

 

словно корабельная сосна.

 

 

 

Золотая строка

 

 

 

Непрочтенному мне, непрощенному

 

грянет сорокоуст октября,

 

день, размазанный белым по черному,

 

оторвется от календаря.

 

 

 

Но дорогой, как вена распоротой,

 

я вернусь навсегда в этот свет,

 

где в заштатном окраинном городе

 

я с землею остался в родстве.

 

 

 

Там – на сонной речушке без имени

 

скрип уключин и мат рыбаков –

 

не ищи ты меня, не зови меня

 

из моих перезревших стихов.

 

 

 

Там – заросшие чертополохами,

 

пережившие смерть на века -

 

золотая строка архилохова

 

и моя золотая строка.

 

 

 

Молитва о поэте

 

 

 

Волхование на крови,

 

воркование голубей –

 

с неба свалится серафим –

 

равнодушно его добей.

 

 

 

Закопай его, как зерно,

 

и однажды на божий свет

 

черноземный и проливной

 

прорастет из него поэт.

 

 

 

Будет жизнь для него тесна

 

вплоть до смертных к Тебе молитв,

 

да воздастся ему сполна,

 

отрыдается, отболит.

 

 

 

Но стихами своих стихий

 

самовольных – на краткий срок,

 

он оплатит свои грехи

 

и засветится между строк.

 

 

 

Ты храни его и смотри

 

как пылает он в этот миг,

 

а когда он почти сгорит,

 

Ты прости его и прими.

 

 

 

***

 

 

 

Саблезубый монгол на затопленной улице Китежа

 

точит саблю и зубы, сияет промасленный взгляд.

 

Если долго смотреть в эту воду, то можно не выдержать,

 

а ведь это всего лишь твой собственный внутренний ад.

 

 

 

Долго, коротко ли бродишь берегом странного озера,

 

прячешь тайны и стыд в непролазном его камыше,

 

а вдоль берега едут цыгане на ржавом бульдозере,

 

и облезлые кошки гоняют летучих мышей.

 

 

 

Да невесты в трико скачут в чащу лесную лягушками

 

за отпущенной кем-то случайной любовной стрелой,

 

а над ними кружат одичавшие томики Пушкина,

 

и сбиваются в стаи, готовые встать на крыло.

 

 

 

Илья

 

 

 

Ветер гуляет в диких моторошных полях,

 

бродит боец убитый, ищет себя в земле,

 

а в монастырской раке спит богатырь Илья,

 

в темной пещере инок песни поет Илье.

 

 

 

Гнутся и стонут стебли, крошатся небеса,

 

падают их осколки в мутную кровь реки,

 

слышит Илья сквозь песню страшные голоса,

 

чувствует – тяжелеют сердце и кулаки.

 

 

 

Снится ему, что в поле он замыкает строй,

 

звезды летят шрапнелью из грозовых высот,

 

а за спиной на небо новый бежит святой –

 

пальцем заткнула вечность липкий его висок.

 

 

 

Санаторий

 

 

 

Который день море сморщенное и стылое,

 

вчера ветер с вечера берег так изнасиловал,

 

что волны смыли след последнего дикаря.

 

Забытый кем-то на рейде макет кораблика,

 

прикованный якорем, движется по параболе,

 

стремясь избежать неизбежного декабря.

 

 

 

Гуляешь утром от завтрака и до тополя,

 

насквозь отсырев к полудню, как труп утопленника,

 

в обед напиваешься чая и коньяка.

 

Подолгу смотришь на небо меж кипарисами,

 

на мокрый железобетон пустующей пристани

 

и куришь с видом просоленного моряка.

 

 

 

Остыло все, что способно меняться к лучшему,

 

синоптики ждут от судьбы и погоды случая,

 

чтоб объявить о том, что завтра повалит снег.

 

И это, пожалуй, сможет еще обрадовать,

 

ты хочешь зимы, новостей, ты включаешь радио,

 

но там – тишина, и по-прежнему снега нет.

 

 

 

***

 

 

 

День к исходу клонился, обычный ноябрьский день,

 

что проходит вполсилы, уходит всегда неприметно,

 

черной сеткой ветвей за окном шевелилась сирень,

 

неспособная спрятаться в дом от осеннего ветра.

 

 

 

До зимы оставалось всего три часа. Что потом?

 

Сон во сне, где бежишь за собой по неясному следу.

 

Просыпаешься утром, готовишь себе суп с котом,

 

чтобы с тем же котом этой гадостью и пообедать.

 

 

 

Что потом? Сон во сне: ясной ночью в лесу при луне

 

истечение сроков надежды - почти неизбежность,

 

только шерсть индевеет на серой косматой спине,

 

потому что из дома опять убежал без одежды.

 

 

 

Это был понедельник, сирень шевелилась в окне,

 

в телевизоре американец, висящий на тросе,

 

побеждал абсолютное зло на вселенской войне

 

и в конце победил, несмотря на отверстия в торсе.

 

 

 

Воспаленно впивались глаза в заоконную муть,

 

привыкая смотреть в темноту не моргая подолгу,

 

для того, чтобы после уйти в эту стылую тьму

 

по неясным следам городского седого верволка.

 

 

 

Сосны

 

 

 

Забыть болезнь, открыть окно, вдыхать

 

сосновую предутреннюю влажность,

 

многозначительно молчать о важном,

 

а прочего – совсем не замечать.

 

 

 

Быть может, эти сосны высоки

 

не потому, что замысел природы,

 

а потому, что парусному флоту

 

положены, природе вопреки.

 

 

 

И в каждой – молчаливая мечта,

 

скажи – "мечта", и ты услышишь – "мачта",

 

все остальное – большего не значит,

 

чем беличья пустая суета.

 

 

 

Все остальное – это мокрый срез

 

и перспектива жить с фантомной болью,

 

и видеть, как пересекает поле

 

дорога, покидающая лес.

 

 

 

***


 

Может месяц еще, может меньше, и будет трава,

 

станет месяц над миром в окладе мерцающих точек.

 

А пока бездорожьем иди, руки прячь в рукава,

 

наблюдай, как земля наливается и мироточит,

 

 

 

как деревья молчат, но кора, разбухая, парит,

 

как, согревшись на солнце, их ветви касаются неба.

 

И во взгляде случайном читается: «заговори»,

 

но в гортани ледник и словами царапает нёбо,

 

 

 

и слова не выходят наружу. Но к черту слова.

 

А точнее, тебе и замерзшего слова не надо,

 

только видеть, как прячет ладони она в рукава,

 

для всего остального достаточно встретиться взглядом.

 

 

 

Дворник

 

 

 

Я больше дворник, нежели поэт,

 

и, с этим примирившийся однажды,

 

я обметаю дерева скелет,

 

проглоченный двором многоэтажным.

 

Опавшая к морозам желтизна

 

бросается под ноги сквозняками,

 

но если дереву зимы не знать,

 

откуда б эти строчки возникали?

 

 

 

Я больше птица, нежели звезда,

 

восход которой птица отмечает,

 

июнем поселенная в кустах

 

бессонными и юными ночами.

 

Но если умолкает соловей –

 

все потому, что птица точно чует,

 

что жизнь без солнца – смерти солоней,

 

и от того всю жизнь за ним кочует.

 

 

 

Я больше мальчик, нежели старик,

 

и для меня естественней и ближе

 

терпеть пока под ребрами сгорит,

 

чем жечь костры из рукописей книжек.

 

И осенью, найдя среди двора

 

себя с метлой стоящим у березы,

 

осенние останки убирать,

 

не замечая вынужденной прозы.

 

 

 

***


 

Просыпаешься и понимаешь: «Все!

 

Дальше некуда. Остановилось. Замерло. Замело».

 

Крутится в голове: «Может быть повезет?».

 

Повезет – не то слово. Будто раньше везло.

 

Точнее, везло, но само собой и бог весть куда,

 

на таких скоростях, что попробуй, затормози –

 

во все стороны сразу так начинает кидать,

 

что летишь кувырком, на ходу расплескав бензин.

 

Но потом, очнувшись в сугробе, считай, что почти в гробу,

 

встаешь, заправляешь рубаху в штаны, а жизнь – в судьбу.

 

 

 

Так вот, просыпаешься и понимаешь: тебя больше нет.

 

Впрочем, и раньше не было, просто не замечал,

 

что все то, что принималось за чистый свет

 

таковым не является, но может обозначать

 

точку, где скорость, помноженная на время, равна пути,

 

достаточному чтобы мертвого разбудить.

 

 

 

И тогда, во тьме, передвигаясь на четырех,

 

находишь себя, ощупываешь каждый нерв,

 

из темноты вырастает ухо, ты вползаешь в него и орешь

 

так, что из тела сбегает последний червь.

 

И распятый младенец, улыбающийся с креста,

 

шепотом произносит: «Встать!».

 

 

 

***

 

 

 

Гой ты мать моя, твою мать,

 

что сумой и тюрьмой пугала,

 

где страшнее – сойти с ума,

 

не успевши поднять забрала.

 

 

 

Покрываешь кровавой мглой

 

предрассветные колокольни,

 

все, что сбыться в тебе могло –

 

здесь лежит, и ему не больно.

 

 

 

Да растерянный Михаил,

 

Божий Свет не узря в зерцале,

 

возле черных твоих могил

 

хлещет горькую с мертвецами.

 

 

 

22 янв. 2014

 

Киев

 

 

 

***

 

 

 

Дождик ждет сентябрь, чтоб кропать стишата.

 

Это время – крест, я – его глашатай,

 

стерегущий смерть на ступеньках морга.

 

Дождик ждет сентябрь – скоро станет мокро.

 

 

 

На полях моих у границ тетради,

 

где Иван-дурак жизни вкус утратил,

 

камуфляжный свет шелестит укропом,

 

интернетный тролль бьет по крышке гроба.

 

 

 

Это осень, брат, ну-ка, Ванька, встань-ка,

 

на угрюмый мир погляди из танка,

 

да иди, Иван, погуляй полями,

 

мало ль мы с тобой дурака валяли?

 

 

 

Но смолчит Иван, не ответит брату –

 

тело у него из горелой ваты,

 

тело у него из мясного фарша,

 

тело у него под бетонной кашей.

 

 

 

Дети у него под бетонной кашей.

 

И жена его под бетонной кашей.

 

Вся семья его под бетонной кашей.

 

Вся семья его из мясного фарша.

 

 

 

Киев, август 2014

 

 

 

***

 

 

 

Человек человеку брат –

 

человек человеку враг.

 

Был приказ мирных в плен не брать,

 

и по ним отработал град.

 

 

 

И по ним отработал дождь,

 

декабрем отработал снег.

 

По затылку гуляла вошь,

 

причитала: «Помрем к весне».

 

 

 

Все как есть по весне сбылось.

 

Мертвецов что к весне рядить?

 

Руки – в стороны, ноги – врозь,

 

прет трава прямо из груди.

 

 

 

Солнце светит, ручьи журчат,

 

словно мир не во зле лежит.

 

Мертвым некогда здесь скучать –

 

мертвым заново надо жить.

 

 

 

Крымское

 

 

 

Город ушел на дно, поезд уехал в Крым,

 

где, темнотой объят, выплюнул материк.

 

Завтра скажусь больным, выпаду из игры,

 

станет смешно, что здесь некого материть.

 

 

 

Город зажжет огни, снова начнет камлать,

 

пьяные звонари станут набат звонить.

 

Всякий ползучий гад – сын своего кубла,

 

в каждом кубле любовь сделана из войны.

 

 

 

Год пролетел, криклив, как попугай жако.

 

Город ушел на дно. Поезд уехал в Крым.

 

Вот уже машинист ловит багром Джанкой,

 

далее по прямой к морю ведет арык.

 

 

 

Далее по прямой – черная мякоть гор,

 

море, как антрацит,

 

чайки над ним кричат,

 

воздух над ним дрожит.

 

В топку залив кагор, поезд заходит в порт,

 

бьется о борт причал,

 

трется борт о причал,

 

трется причал о борт.

 

Хочется дальше жить.

 

Хочется

 

дальше

 

жить!

 

 

 

Севастополь, янв. 2015


Свернуть