21 ноября 2018  10:59 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Проза № 41

 
Вадим Михайлов

Когда придут талибы
 

роман


1.


Доброго утра тебе, умирающая Византия! Побед и благоденствия тебе! И вам новые правители - президенты и императоры! Побед и благоденствия вам!

Доброго утра, Город, приютивший меня в годы испытаний, в годину бед моих! Доброго дня тебе, страна, ставшая мне второй родиной! Многих спокойных дней тебе, Маленькая Счастливая Республика!

…Эльс взглянул на часы. Было половина седьмого утра. Время лёгкой пробежки. Он приложил часы к уху. Они тикали. Жили. Успокаивали. Они всё ещё выстраивали порядок событий. Намекали на закономерность и незыблемость связи времен.

Город спал. Он рождал в сердце Эльса чувство умиления и любви.

Эльсу хотелось погладить, приласкать этого большого ласкового зверя, под защитой которого, в мягкой его шерсти, он мирно прожил одно из самых страшных столетий в истории человечества.

Этот город существовал сотни лет назад и до сих пор живет в душе каждого, кто родился и вырос на развалинах вечно умирающей и всегда живой Великой Византии. Эльс варвар, крымский гот, ослепленный театральной роскошью той легендарной и загадочной страны, с её церквями, мечетями, синагогами, развалинами языческих храмов. С её философскими школами и публичными домами. С её щедростью и жестокостью.

Мы похожи на европейцев, но отличаются от них своим мироощущением и противостоим им, как противостояли и противостоят до сих пор мистические антиподы - Константинополь и Рим.

И внутри себя Эльс ощущал это противостояние. Оно не угнетает его. Он привык к нему.

Этот город и эта маленькая республика показались ему пригодным местом для временной остановки.

Благодатная страна! Эдем! Лето кончается в октябре, когда поспевают цитрусы.… В громадных кувшинах бродит виноградный сок. И молодое вино, ещё не успев отдать свою юную сладость, делает мысли озорными, а походку неуверенной.… А в декабре – осень. Мягкое снежное Рождество. В феврале – подснежники и фиалки. А в мае – снова лето.

Умирающие, засыпающие, сонные окраины вечно живой Византии, вечно живой Трои. Набеги с Запада и Востока. Трюк с Троянским конем. Доверчивость троянцев. Мнимые победы мнимых героев. Всё это повторяется здесь из века в век. Всё было театрально и празднично. Всё было похоже на театр с одним и тем же репертуаром.

Эльс любил эту страну и не хотел покидать её. Он давно научился скрывать своё арийское происхождение, принадлежность к нации, которая поставила свои рекорды не только в науке и культуре, но и в изощренной жестокости. Было Он давно научился скрывать свою нацию, потому что в памяти народов готы, а позднее немцы, запечатлелись, как жестокие завоеватели.

Он давно научился скрывать свою нацию, потому что в памяти народов готы, а позднее немцы, запечатлелись, как жестокие завоеватели. Он привык называть себя датчанином, иногда латышом или евреем, но никогда не отказывался от своей фамилии. Ему нравилось её звучание… Эльс… Эльсинор…Эль Сина…Эль Сана… Эль…

Он любил пиво и шнапс, но здесь привык к вину и виноградной водке…

И его внушительный с горбинкой нос смотрелся в этих краях естественно и не вызывал недоверия, как это бывало в России. Правда и то, что бежав из России, Эльс тосковал по всему, что его там раздражало. Даже о комарах вспоминаем с улыбкой. О назойливом панибратстве, присущем многим русским людям. О непролазных дорогах. Он тосковал по удобствам европейской жизни, по комфорту иноземному, который был в дореволюционном Петербурге, по крайней мере, для людей обеспеченных.

Город спал. Сытый кот, поджавший лапы от удовольствия, дремлющий у очага... Ласковый зверь… Красивый сильный хищник... Спрятавший до поры когти…

Загадочная улыбка застыла под усами, в едва заметной щели, похожей на изгиб башкирского лука.

Небо едва слышно мурлыкало пролетающим среди звезд самолетом…

Всё было бы замечательно,

если бы климат не менялся так резко. Дожди и наводнения сменялись ужасной жарой. И снова лили дожди. И снег среди лета…

Всё было бы замечательно,

если бы не нашествие крыс и мышей, саранчи, тараканов и клопов… клещей…

если бы не обострившиеся вдруг отношения между диаспорами, религиозными конфессиями и элитами…

если бы не соперничество сверхдержав…

Лето обещало быть самым жарким за двести лет наблюдений. Ледники таяли и отступали, обнажая черные скальные ложа и гнилые зубы вершин. Реки пересыхали. Море стало большим горячим болотом. Иногда оно вспыхивало голубым огнем.

Эльс потянулся в постели, разминая суставы. Не торопился вставать, но все, же пытался превозмочь дремоту, чтобы привести себя в активное состояние с помощью пробежки, тибетской зарядки и кофе...

На экране телевизора президент Гулугл говорил о дружбе народов и достижениях своего правительства. Эльс знал цену этого оптимизма. В глазах президента была усталость.

Умываясь, он заметил беспокойство и усталость также и в своем лице.

Память во сне и наяву тревожила его пережитыми кошмарами…

Почти сто лет назад он бежал из революционного Петрограда. Пробирался на юг. Хотел присоединиться к Добровольческой Армии.

Но не успел. Белые были разбиты, убиты, а те, кто имел несчастье выжить, отбыли в Стамбул, в Грецию, Сербию, во Францию… Чехию… Северную и Южную Америку...

Эльс любил утренние безлюдные улицы.

Город изменился за последние двадцать лет. Выросли башни высоток. Триумфальные арки. Новые мосты. На центральной площади Свободы установили гранитный диван с улыбающимся бронзовым президентом далекой страны-спонсора, на деньги которой содержалась республика и само правительство..

Знаменитое изречение: «Разоружить! Разрушить! Победить!» украшало спинку дивана. А спереди под коленками - «Свобода! Равенство! Братство!»

На гранитном диване было оставлено место для любого, кто захочет сфотографироваться в обнимку с Великим Благодетелем, сменившим Большого Брата…

В ожидании клиентов фотограф завтракал. Горожане не приходили так рано, они ещё только просыпались. Но могли приехать туристы. Их гоняли по городу с утра до ночи.

Фотограф завтракал.

Скатертью служил большой чистый платок, расстеленный на гранитной скамье. На платке – два вареных яйца. Банан. Соль в коробочке из-под витаминов. Лепешка. Термос расположился между ног Президента. А пачка кефира на его коленях. Фотограф был средних лет. Среднего роста. И среднего телосложения. И в облике его было нечто среднее, роднившее его с любым этносом, с европейцем и азиатом, и даже что-то китайское было в его облике. Он был в шортах и футболке. На ногах белые кроссовки. На голове соломенная шляпа канотье.

Он увидел Эльса, помахал ему рукой в знак приветствия и сделал несколько снимков. Он занимался этим проектом давно. Надеялся взять приз на каком-нибудь международном конкурсе.

У него почти готово было слайд-шоу.

Бегущий среди старых домов пожилой джентльмен.

Он же – мимо сметаемых японской техникой отживших своё домов.

Бегущий между шикарных машин.

В любое время года. При любой погоде.

На фоне бронзового идола.

И с другой точки – мимо рекламных щитов.

Общие, крупные и средние планы.

Фотографа смущало, что объект не старел. Всё тот же крепкий мужчина, как будто все снимки были сделаны в течение одного дня, но в разных районах города.

Те же мускулистые ноги. То же немецкое упорство.

Только обувь менялась. Начиналось всё с парусиновых тапочек. Потом были китайские кеды. А теперь кроссовки…

…Из-за жары и духоты бежать было не комфортно. Но Эльс верен был своей многовековой привычке.… Каждый день… Вечность… Бег трусцой… Просто бег в никуда…

Домой он возвращался быстрым шагом.

Город просыпался. С лязгом поднимались металлические жалюзи растворов. Так называют здесь лавочки на первых этажах старых домов. На набережной застыли словно скульптуры – рыбаки. Река иногда баловала их случайной рыбешкой. Они не нарушали праздника жизни. Это была другая бедность. Не та, что при коммунистах.


От неизбежности событий

Нет ни защиты, ни щита

В суровом коммунальном быте…

Нас всех сроднила нищета.


Эти стихи в пятидесятых годах прошлого века написал графоман, вольнодумец, не очень красивый и видный, но живой, веселый человек, отзывчивый на людские настроения… Стихи ходили в списках. За них можно было получать срок.

В предутреннем воздухе, в этой теплой южной прохладе, просыпались и попискивали мышинно мобильники и противоугонные устройства. Эти звуки усиливали беспокойство и страх.

Людей тревожили перемены. Не знали, кому верить. В кого верить? Они радовались неожиданно свалившейся, будто с неба, свободе и независимости. Но на всякий случай держали в тайниках оружие и российские паспорта.

Эльс увидел двух ворон и белую крысу.

Он знал этих ворон. Видел, как они убивали голубей и крыс. Их уважали дворники. И горожане благодарны были – голубей развелось так много, что без зонтика опасно было ходить. С неба вместо дождя сыпались белые кляксы.

Вороны атаковали крысу с двух сторон. Одна дразнила, норовя клюнуть в нос, а другая хватала за хвост, мешая ей совершить фронтальную атаку.

Эльс не любил ни ворон, ни крыс, ни дворников. Но эта крыса вызывала у него симпатию. Белая, с чуть заметным золотистым отливом, она была красива. А он был эстет, хоть и постмодернист.

Эльс отломил ветку и отогнал ворон. Спрятал крысу запазуху, под свою синюю спортивную рубашку. Вороны кричали ему вдогонку свои вороньи проклятья.

Он вспомнил, что не так давно радио, ТВ и пресса призывали население помочь найти лабораторную крысу с измененной структурой наследственного кода, бежавшую из засекреченной лаборатории. Очень ценный экземпляр. Её готовили для работы в таможне. За поимку была обещана награда.

Он остановился и стал рассматривать спасенного грызуна. Приметы совпадали. Её красные небольшие глазки походили на две капельки вулканической лавы. При этом они были разумны.

Эльс спрятал крысу под рубашку.

Вороны летели за ним. Норовили сбить бейсболку. Пытались клюнуть его в голову.

Они отстали лишь тогда, когда Эльс стал бросать в них камни.

Он опасался, что крыса прогрызет ему живот, как тому спартанскому мальчику из греческого мифа…

Но крыса вела себя тихо, будто неживая.

Он остановился и вытащил её из-под рубашки.

Крыса смотрела на него доверчиво и благодарно.

- Пока поживешь у меня, - сказал Эльс. – А там видно будет. Не бойся, я не предам тебя…

Ему показалось, что он услышал тихий голос.

- И я не предам тебя…

Эльс жил в старом городе, в особняке родственников Осиповой. Да! Той самой… Очаровательной… Умной фрейлины, блиставшей при дворе две сотни лет назад …

Осиповы приютили в своем трехэтажном особняке потомков декабристов и тех, кто их вешал. Тех, кто не погиб, пробираясь на юг из Петрограда.

У Эльса была двадцатиметровая комната, в которой поместились кухонька, душ и даже туалет за шторкой.

Вернувшись после пробежки, он, как всегда, сварил овсянку. Приготовил кофе.

Крыса съела овсянку. От кофе отказалась.

Он сел в кресло и смотрел в черную дыру печи. Было жарко. Он видел тлеющие угли, которых не было.

Казалось, в голове у него была блаженная пустота, безмыслие. Но это только казалось. Процесс мышления не прерывался, но протекал до поры до времени без образов и слов, как сложное вычисление в компьютере, чтобы неожиданно озарить его новым, зачастую, парадоксальным взглядом на события политической жизни Маленькой Счастливой Республики. И не только.

Его занимала судьба Трои, Византии, Орды… Преемственность культур. Пространство от Одессы до Каспия, как эхо Византии.

Душа Византии переместилась на северное побережье Черного моря. Одесса – наследница Константинополя. Его мистический пригород, так же, как Ростов, Кавказ и Закавказье. Духовное поле. Эхо.

Мир памяти похож на реальность. Но он другой. Он подобен цветной тени реального мира. Он запрятан.… Не знаю, где.… Не знаю.… Не знаю. Но он был в Эльсе всегда. Он складывался из многочисленных впечатлений.

Из страдания и радости общения с людьми, которых он любил.

Тех, кого не любил…

Их было немного – можно сосчитать на пальцах одной руки.

Со временем он изменил к ним отношение. Даже, может быть, что-то похожее на любовь зародилось в его душе.

Он был согласен с ними, когда смотрел на себя их глазами... Понимал, почему они относились к нему враждебно, почему не принимали его…

Крыса чистила свою золотистую шубку и выглядела спокойной и счастливой, будто она всегда жила здесь.

Он старался не делать резких движений, чтобы не испугать её. Хотел успокоить. Хотел, чтобы она чувствовала себя, как дома...

- Ну, и прекрасно! – сказал Эльс. – Будем жить вместе. Мне иногда кажется, что меня все забыли. Так бывает, когда живешь слишком долго. Ты заменишь мне друзей, которых уже нет в живых. Или тех, кто думает, что я давно умер… Посмотри на мою голову. Я слишком стар, чтобы притворяться блондином…

Он невесело рассмеялся.

Ему показалось, что крыса кивнула. Она оценила его шутку. А он продолжал спокойнее:

- Судя по манерам, ты девочка.… Из хорошей семьи… Я дам тебе имя!- Он задумался. – Маргарет! Нет, не в честь Маргариты Наваррской! Не в честь возлюбленной Фауста или прекрасной Маргариты Тереховой! Не в честь героини булгаковского романа! Ты в профиль похожа на - Маргарет Тэтчер. Признаюсь, я был влюблен в неё полвека назад. Твой профиль и зубки напомнили мне её - «железную леди». Марго! Нет, Маргарет! Тебе нравится? Ну, и хорошо. А ты зови меня - Пи! Это пока единственный звук, доступный тебе. Нет, не «пи-пи»! Пи2р4! Жаль, тебе не выговорить! Я люблю этот символ вечности. Просто Пи! Я ухожу. Оставайся хозяйкой! Выбери себе место. Устраивайся. Не скучай. Я обязательно вернусь и принесу тебе кусочек сыра. Ты ведь любишь сыр?!

Ему показалось, что крыса улыбнулась.

Он погладил её.

Ему показалось, что холодные пальцы его наполнились теплом.

Он вернулся от двери, чтобы проверить, не пришло ли СМС от друзей или работодателей. Он ждал письма или звонка. Заглядывал в интернет

И вот в окошечке - ПОЧТА.

Возникла цифра 2.

Увы, это был спам.

Эльс не хотел гасить экран. Ждал. Знал, что сейчас придет письмо.

Но письма не было.

Он стал искать в интернете сведения о крысах. И вот что узнал.

…Их иногда упрекают в предательстве, поскольку они бегут с обречённых на крушение кораблей.

- Это несправедливо! – возмутился Эльс. - Лучше бы проверили, в каком состоянии корабль и починили его.

… Им доступно абстрактное мышление…

.… В исламской традиции крыса считается воплощением чувственности…

…Образ крысы связывается с порчей, разрушением, смертью…

Он взглянул на гостью.

- Ну, что ж. Проверим. А вот - самое главное.

… В Индии верят, что человеку, поймавшему белую крысу, будет сопутствовать удача…

Эльс вышел из дома. Он выглядел счастливым человеком. Его беспокоили, конечно, новости, которые сообщал сегодня интернет. На соревнованиях по армрестлингу произошли беспорядки. Столкновения между фанатами. Один погибший, десятки раненых… В опасной близости от Земли пролетел болид… В Штатах пандемия…

Но радостное приподнятое настроение не покидало его. Всё будет хорошо! Всё это уже было… И всё обходилось… Были войны, революции и контрреволюции. Чума и холера. Падали метеориты. Иногда вода сметала города и страны. Но каждый раз настоящий страшный суд над человечеством откладывался, будто кто-то в последнюю минуту накладывал вето.

Эльс шел и улыбался.

Вот уже год, как в его сознание внедрился образ девушки – темно-синие дымчатые глаза и непомерно большой рот. Не жадный! Не страстный! Не вульгарный. Нет, рот красивой формы. Спокойный. Доброжелательный. Но не для её лица. Он нарушал гармонию. И так же, как нос на его, Эльса, лице жил своей автономной жизнью. Он был слишком велик для неё и запоминался людям ещё более крупным, чем был на самом деле.

Девушку звали Эврика.

На этой территории, на этой византийской окраине, в этой вселенской Украине (Урании), любили старинные или странные имена... Водолаз… Яго… Робинзон… Джунгли... Джип… Динара… Вагина… Копейка… Индустрия… Оргазм... И много других не менее забавных имен.… Но почему-то было запрещено законом имя – Самовар.

- Доброе утро, Эльс! – услышал он голос своего друга Авака. – Побед тебе и благополучия! Славных побед и благоденствия!

- Доброе утро, Авак! – ответил Эльс. – Побед и благополучия!

- Не сыграть ли нам в нарды? – предложил Авак. - Погода хорошая. Я свободен до вечера.

- Почему бы и нет?

Здесь-то, у порога родного дома Авак провел большую часть своей жизни, сидя на низкой скамеечке. Перед ним венский стул, подставка для обуви, щётки, жестянки с кремом, инструмент для мелкого ремонта.

- Мир и радость вам, уважаемый, - приветствует Эльса Аврора, жена Авака.

Она распахивает перед ним двери их полуподвального жилища.

Пять ступеней вниз.

Просторная комната. Холодильник… Телевизор… Тахта, покрытая ковром. На стене портреты. Они написаны без академического умения, но темпераментно, в стиле Пиросмани. Офицер Дикой дивизии в папахе и черкеске. И ещё два других – предки-покровители рода, в чёрных костюмах и галстуках тёмных тонов, гладко выбритые, коротко стриженные. Последний портрет – это отец Авака в пилотке и гимнастерке с медалями на фоне разрушенного Екатерининского дворца в Царском Селе. У всех упорный и прямой, роднящий всех взгляд из-под лохматых бровей. Впрочем, иногда кажется, что взгляд мягчает от портрета к портрету, потому что нынешний глава семьи – Авак совсем не воинственного, скорее даже добродушного вида. Правда, видимое добродушие у разных народов, выражает совершенно разные возможности развития отношений.

На той же стене - кинжалы в нарядных ножнах, дудук, зурна и барабан. И роги для вина, в серебряной оправе.

Именно «роги»! Это слово узаконил Сергей Есенин.


Вино янтарное

В глаза струит луна,
В глаза глубокие,
Как голубые роги.


Рога – это то, что растёт на голове у рогатых. Когда они, рога, меняют своё назначение, когда становятся сосудами в серебряной оправе, для благородного вина, они перестают быть рогами. И слово для них должно быть другое. Роги!

Ай, да молодец, Есенин!

Авак - представитель некогда могущественного народа, который называл себя «хизб». Авак сообщил по секрету Эльсу, что император Джумка Четвертый был его предком по материнской линии. Много сотен лет тому назад. Так уверяла его мать.

Авак в отличие от своего пращура был чистильщиком обуви. Ему также приходилось делать мелкий ремонт туфель и кроссовок, подклеивать отваливающуюся подошву или сломавшийся каблук.

Ноги заполняли видимый его глазами мир не только на работе, когда он сидел на скамеечке перед сапогами клиента. Но и во время завтрака и обеда он видел только ноги. Они возникали, двигались и исчезали в двух узких окошечках, глазах его жилища.

Он настолько хорошо чувствовал и знал отношение формы ног и остального тела и даже души, что мог по ноге определить весь образ человека, его привязанности и фобии, и весь его склад, и даже пропорции лица. Не говоря уже о мыслях и чувствах.

Но опять-таки и этот талант не исчерпывал его характера, не был главным в его жизни.

Авак играл на дудуке.

Для тех, кто не знает. Дудук – это трубка из абрикосового дерева с девятью игровыми отверстиями.

Авака часто приглашают на свадьбы и похороны. И хорошо платят.

У Авака два сына. Роберт и Заза. Они близнецы, но не похожи друг на друга.

Заза несмотря на хрупкое телосложение, чемпион по армрестлингу. Сегодня финал первенства республики, и Заза претендент на звание чемпиона.

Но Авак не одобряет увлечений сына. Он даже телевизор не разрешает включать, чтобы не видеть трансляцию поединка. Он вообще не понимает Зазу. Не понимает, что ищет сын, скитаясь по миру.

А Роберт с детства писал стихи, и ему пророчили блестящую судьбу. Но в восемнадцать лет его мобилизовали. Он вернулся из армии и заснул.

Он спит в темном углу комнаты на топчане.

- Ну, как? - спрашивает Эльс. - Не проснулся?

- Нет, - Авак цокает языком и качает головой.

Двадцать первый век, а здесь всё, как тридцать лет назад. Как сто и двести лет тому… Только у каждого мобильник. Даже у маленьких детей и стариков. А у граждан активного возраста по два мобильника… А теперь ещё и более сложные и дорогие штучки… И при этом жалкие пенсии… Высокие тарифы ЖКХ…

Аврора, женщина из народа адамлы, попросту адамлийка, лет сорока с виду, подметает метлой комнату.

С улицы в комнату бьёт солнечный свет, который тоже как бы участник этой жизни. Потому что выдалось очень жаркое лето. Ледники на горных хребтах растаяли. А в полдень на солнце загорается трава…

Резкое светлое пятно передвигается по полу. Когда на него ступаешь босой ногой, оно обжигает, словно угли.

Солнце в небе, как лохматая косточка алычи. А когда его закрывает пелена облаков – алюминиевая мелкая монета – души, или попросту - душа..

Кости с тихим треском падают на доску.

Трик- трак… Трик-трак… Трик-трак…

- Ду шеш! Шешу як!

Судьба и игра сплетаются в человеке. Судьба становится игрой, а игра судьбой.

Нужно только красиво бросать кости, чтобы судьба улыбнулась тебе…

Эльс и Авак время от времени забывали о нардах. Предавались беседе, которая, подобно игре, изо дня в день повторялась в разных вариантах

- Нет, ты скажи, разве я не прав? Ты ведь учёный человек. Немец, да?

- Мои предки были остготы…

- Ну, всё равно немец… если не поляк. Можно тебя спросить?

- Изволь.

- Какой народ сейчас начальник?

- Каждый народ над кем-нибудь начальник. Большой народ – над средними. Средний – над малыми, малые – над племенами, - отвечает Эдьс, стараясь выстраивать свою речь в духе здешних традиций. - У каждого народа – своё время быть начальником. Но, воистину, те, кто не вкусил власти на этом свете, получат её на том…

- А конкретно. Сейчас…

- Ну… - задумывается Эльс. Он знает иерархию, но мир так быстро меняется. – Я бы расположил силы так: Китай… Штаты… Мир ислама… Южная Америка… Россия…

Авак трясет стаканчик с зариками.

Эльс в ожидании просматривает газету.

- Отведайте моих лепёшек, уважаемый, - предлагает гостю Аврора.

- Спасибо, дорогая.

- Пока тёплые. Молодой сыр тоже есть.

- Стакан простокваши – это всё, что я могу себе позволить.

- Что там пишут?

- Везде, кроме нашей республики, дожди.

- Что будет? – Аврора вскидывает руки к небу. - Всемирный потоп?

- Пфу, тебе! – Сердится Авак. - Накаркаешь... У нас даже лодки нет.

- На всемирный потоп в лодке далеко не уедешь. А что ещё пишут? – спрашивает Аврора.

- В Америке обнаружили загадочную болезнь, - говорит Эльс, - начинается, как ОРЗ. Чихание... Головная боль... Иногда без повышения температуры... А потом жуткий страх...

- Что, уважаемый? Что вы сказали?

- Страх, ужас – три-четыре дня. Редко кто выдерживает. Бросаются вниз головой с небоскрёбов...

- Вах, как хорошо, что у нас нет небоскрёба.

Эльс складывает газету, кладет её на стол.

- У нас эта болезнь не пройдёт.

- Почему?

- Мы всё видели. Чем нас запугаешь?!

- Что будет? Что будет?

- А что ещё пишут, уважаемый?

- Болид пролетел возле земли.

- Кто пролетел?

- Болид, такой большой-большой осколок чего-то.

- Камень, что ли?

- Да, камень, но величиной с площадь Свободы.

- Интересно, кто бросается такими большими камнями?

Эльс пожимает плечами.

- Наверное, Бог.

- Ха, чего же это он тогда промахнулся? Постарел, что ли?

- Бог не стареет.

- А если бы ударил?

-Если бы упал в океан, то волной смыло бы всё человечество, а если бы ударил в землю, земля бы раскололась.

- Как орех?.. Интересно, что там внутри?

- Учёные говорят, что он прилетит к нам снова через семьдесят лет.

- Хорошо, что в этот раз пролетел мимо.

- А что сегодня в интернете, уважаемый?

- Не очень хорошие новости…

- Не мучайте, говорите быстрее… Что случилось?

- В нашу страну прибыл отряд «морских котиков».

- Но у нас ведь нет пингвинов!

- Но и порядка тоже нет. Всё повторяется… Придите и владейте нами...

- Да.

- А ещё?

- Хизб убил адамлийца...

- Не может быть!.. За что?

- На соревнованиях по армрестлингу… Болельщики подрались.

Авак взволнован, но не подает вида. Не спрашивает.

- Закрою двери, на всякий случай, - говорит Аврора.

- Не закрывай, - просит Эльс. - Разве лучше умереть от духоты?

- Вы думаете, будут погромы? – спрашивает Аврора.

- Я за свою жизнь навидался такого, что боюсь предсказывать, - уклоняется от ответа Эльс. - Может вам уехать в горы? На время, пока не утихнет.

- А Роберт? Как мы повезём его? – вздыхает Аврора.

- На дорогах неспокойно, - говорит Авак. – Нам нужно будет пересечь земли обров. Они оберут нас до ниточки. Здесь всё же крепкие стены... И соседи защитят, если что.

- Да, соседи хорошие, - соглашается Эльс. – Но все хороши до поры до времени. У вас ведь в городе много родственников адамлийцев.

- Ой, что вы, уважаемый! Они никогда не простят мне, что я вышла замуж за хизба.

- Так что не поделили эти несчастные?

- Сначала подрались из-за решения судьи прекратить соревнование. Потом спорили, какой народ сейчас самый большой начальник... Аврора, красавица моя, стаканчик воды, пожалуйста, если не затруднит. Похолоднее. Не помню такой жары...

- Вода совсем мало течёт. И тёплый…

Аврора идёт к крану со стаканом. Ворчит.

- Звери! Настоящие звери! Надо за руку этих хизбов держать!

- Если всех держать за руки, кто работать будет? – возражает Авак.

- Слушай, что ты говоришь?! Какая работа, если людей убивают!

- А помнишь, в прошлом году адамлиец убил хизба? И всё. Молчок. Замяли. Разве это справедливо? Двойные стандарты!

- Людские ссоры не длились бы так долго, если бы вся вина была на одной стороне, - осторожно заметил Эльс.

- Вах! – восхищается Авак. - Это вы придумали, уважаемый?

- Нет, это сказал один умный человек, триста лет назад.

… Эльс почувствовал её приближение, когда она шла по раскаленной солнцем улице. Когда серые дома казались ей ослепительно белыми. А тени черными. Люди - призраками.

Он это увидел явно.

Стаканчик с костями застыл в руке Вечного Гота..

- Давай, бросай! Что с тобой?!

Авак впервые видел своего сдержанного, холодноватого приятеля таким растерянным… Невменяемым... Подумал, тепловой удар…

Эльс поднял глаза. В проёме двери перед ним возник на контражуре силуэт девушки. Солнце рентгеном пронизывало её выцветшее голубенькое платье, обнажало её. Делало тонкой, нереальной.

Она спустилась на две ступеньки в прохладную тень жилища Авака, и мираж пропал...

Всё стало нормальным… обычным… привычным...

Авак и Эльс играли в нарды. Аврора сматывала клубок шерсти. В углу на топчане вздыхал во сне Роберт. Молоденькая девушка с сумкой через плечо улыбалась. Её большой рот казался ещё больше…

- Тётя Аврора, можно я погляжу на Роберта?

- Конечно, невестушка моя бедная! Мы рады тебе.

- Он не проснулся?

- Нет, милая. Спит.

- Я думала, он обязательно проснется, когда ночью стреляли…

На голове у Эврики военная панамка, украшенная гвоздикой.

- Ну-ка, ну-ка! Что это у тебя? – спрашивает Авак.

- Гвоздика.

- Нет, откуда у тебя эта шляпка? Я раньше не видел...

- А-а... Парень, такой весёлый-весёлый, видно, дембель… Шёл мимо. Улыбнулся мне, поцеловал и панамку подарил. А сам дальше пошёл…

- Ты уж не разрешай чужим парням целовать себя, - ворчит Аврора.

- Да он, как брат! В щёку... Идёт мне? – Эврика старается не смотреть на Эльса, и всё же невольно повернулась к нему и тут же взглянула на доску.

- Шешу-шеш. – Эльс насмешливо смотрит на Эврику. - Какой шик!.. Ты похожа на парижанку!

- Вы были в Париже? – с вызовом спрашивает Эврика. – Вы ведь никуда не ездили, сколько я помню себя….

Ей не нравится тон Эльса. Ей не нравится его ироничное восхищение.

- И в Париже, и в Риме, и в Испании. И даже в Китае… Я объездил весь свет... Но это было давно.

- А вы опять с зонтиком? – Дерзит Эврика. - Дождя не было два месяца, а вы всё под зонтиком ходите!

- Нет, сегодня я забыл его. Но зонт защищает от солнца.… И от голубей. Я их кормлю иногда… Они летают за мной и обсыпают меня белыми кляксами.

Какой-то солидный мужчина заглянул в дверь.

- Почисти туфли, Авак.

- Да, да! Иду!

Эврика села напротив Эльса. Положила игральную доску на колени.

Внешность и поведение этого странного человека не совпадали с её представлениями о мужской красоте… тревожили её… Она хотела освободиться, сбросить навязанный ей образ, прекратить насильственное вселение в её душу Неожиданное вторжение в её сознание…

Игра в нарды. Близость коленок. Близость глаз. Близость рук. Тепло стаканчика и стук игральных костей о доску волновали её. Внимание Эльса радовало её. Но одновременно росла враждебность, нежелание подчиняться…

- Что-нибудь случилось? – спросил Эльс.

Игральная доска соскользнула с её колен и упала на пол.

Они оба разом нагнулись, чтобы поднять её, собрать рассылавшиеся фишки. И стукнулись лбами.

- У, блин! – невольно вскрикнула Эврика.

- Простите! – едва слышно прошептал Вечный Гот.

Она покраснела. Он побледнел.

В комнате стало темно. Солнце покинуло их…. Переместилось в другую, противоположную половину двора.

- Прости!

Они молчали.

Но она говорила с ним, не реальным, а таким, каким его представляла, беззвучно… Внутри себя. Вопрошала.

- Ты магичишь?

- Нет. Это тебе кажется, девочка. Это твои проблемы. Твой страх. Ты не бойся!

- А я ничего не боюсь! Вот проснётся Роберт, и мы поженимся... Он писал мне письма! Таких стихов тебе не написать никогда! Потому что ты стар!

- А вдруг он проснётся, когда ты уже будешь старухой? – спросил он, как мог ласковее и теплее.

- Я никогда не буду старухой! – закричала она в ярости, но тоже беззвучно, в своей скорлупе.

Он коснулся её руки.

Эврика отдёрнула руку.

- Он будет совсем молодой, а ты старая...

- Неправда! Это вы старик! – И добавила тихо: - И никогда не будете молодым!

И всё это молча. Потому что они уже жили друг в друге.

Эльс виновато улыбнулся. (Что ты знаешь обо мне?!) Смотрел, как Эврика встала, не глядя на него, и бесшумно приблизилась к спящему Роберту. Села рядом, касаясь бедром его бедра. Смотрела с нежностью.

- Эй, ты скоро проснёшься? Скажи, ты скоро проснёшься?

Роберт не отвечал.

Эврика вытащила из-под ремешка шляпы гвоздику и, едва касаясь, провела стебельком по носу Роберта.

- Ап-чхи!

-Будь здоров!

-Ап-чхи!н

Она рассмеялась.

- Будь здоров!

-Ап-чхи!

-Будь здоров, миленький. Просыпайся скорее, мне без тебя скучно! Мне без тебя страшно…

-Хватит озорничать, - остановила её Аврора. – Вот, возьми деньги, сходи на рынок. Купи яблок, груш, винограда. И кукурузную муку, если будет недорогая.

- Да, тётушка Аврора! Я всё принесу.

- И чесноку! Слышишь, невестушка наша?

- И чесноку!

Она уходит, улыбаясь от вдруг нахлынувшего на неё природного веселья.

-Ты с ума сошла? Зачем нам такая невестка? – говорит Авак, глядя ей вслед.

- Чем она тебе не нравится? – вздыхает Аврора. - Весёлая, старательная... Работает… Квартира…

- Они же совуты.

- Ну и что?

- Совутские женщины – самые распущенные… Они не признают власти мужчин, - ворчит Авак. – Они… Они неряхи…

- Хизбы всегда ругают чужих женщин, - не сдается Аврора. И добавляет иронично. - Конечно, хизбиянка – самая лучшая мать и жена. Это всему миру известно.

Эльсу неловко. Он выходит. Садится на стул. Смотрит на безлюдную нестерпимо сверкающую улицу. В тени столетней чинары неподвижные фигуры стариков на скамье.

До него доносится разговор. Слова. Интонации. Подтексты. Ему скучно. Ему грустно. Потому что он слышит всё это тысячи лет.

- …Конечно, хизбиянка – самая лучшая мать и жена. Это всему миру известно.

- Что же ты, негодник, на мне женился? Или для такого, как ты, не нашлось хизбиянки?

- Нашлось бы, нашлось! Если бы не ты... Ты прошла мимо моих окон. Я увидел только твои ноги… И понял – только ты!.. Из-за тебя я украл коня! Не помнишь?

- Помню. Всё помню… Эта кляча паслась на лугу. Хозяин выгнал её со двора. А ты говоришь – украл!

- Я сказал – «сейчас я украду её в честь тебя!», и пополз...

- Да, когда ты вскочил на неё, она…

- Что?

- Не помнишь?

- Помню. Всё помню.

- Что?

- Она громко пукнула!

- А я всё равно украл. И тебя я тоже украл. Меня ведь могли убить... А как мы с тобой прятались в орешнике?.. Помнишь?

Авак и Аврора смеются. И Эльс улыбается. Ему тепло. Он любит этих людей. И уходит домой, думая о них. Простота и неторопливость их жизни успокаивает его.

- Слушай, чем тебе не приглянулась девочка? – спрашивает меж тем Аврора.

- Какая девочка? – будто не понимая, удивляется Авак.

- Эврика. Они любят друг друга.

- Э! Не понимаешь что ли?

- Ну!

- Вот, скажем, я хизб, да?

- Чистокровный.

- А ты – адамлийка.

Аврора расправляет плечи, принимает гордую позу.

- Роберт кто?

- Наш сын...

- Он наполовину хизб, наполовину адамлиец... Полукровка… А если у него жена будет совутка, кто будет твой внук?

- Даст бог, будет хорошим человеком.

- Для хизба он будет слишком хитрым, для адамлийца слишком вспыльчивым, для совута – глупым и простодушным. Для всех чужой.

- А вдруг он получится хитроумным, как совут, храбрым, как хизб, добрым, как адамлиец? – не уступает Аврора.

- Это уже было. Помнишь, этот комик, актер, забыл, как зовут, ну ты знаешь, очень умный… и смешной…

- Да, помню… В него влюбилась красавица – цыганка. Ну и что?

- Да ты что, не знаешь! Она хотела сына… А родила дочка. Глупую, как мать, и уродливую, как отец…

Так они ворковали по-стариковски, вспоминая былые счастливые времена, но снаружи послышался шум, и в жилище, как с неба, упал человек в разорванной суконной рубахе. Это был Джип, племянник Авака, который проживал большую часть года в горах.

Он тяжело дышал. У него была рассечена губа. А фингал под глазом говорил о недавней драке. И всё же он старался произносить слова торжественно и достойно.

- Славных побед и благоденствия тебе, дядюшка Авак! Славных побед и благоденствия, тётушка Аврора! – поклонился Джип.

- Что с тобой? Что случилось? – закричал Авак.

- За мной гонятся, дядя. Меня хотят убить! Но я их всех сожгу, как тараканов.

При появлении Джипа Аврора прикрыла лицо жёлтой тканью. С родственниками она ведёт себя более строго, в духе восточного ретро, а с соседями – почти как европейская женщина.

- А где твоя винтовка? – спросил Авак.

- Продал одному америкосу! Вот купил вместо неё.

- Это что? – спросил Авак. – Распылитель против грызунов?

- Да, против грызунов – адамлийцев. Это огнемет, дядя. Ранцевый огнемет. Я купил его у прапорщика. Хотя он снят с вооружения полвека назад, меня вполне устраивает.

- Ты зря пришел к нам с этой штукой. Большой срок можно заработать… Ушел бы ты лучше…

Джип поражен. Он в страстях выдирает волосы, кусает рукав чохи.

- О, горе мне! Меня здесь не приняли! Мне сказали «уходи»! Лучше бы растерзали адамлийцы! Лучше бы меня сегодня раздавил камень!..

- Какой ещё камень? – смягчается Авак.

- Сегодня утром, когда мы только выехали из ущелья, упал передо мной камень на дорогу. Вот такой большой, как эта комната! А потом мы встретили Арчи из ущелья Брум-брум… Он вез пьяного осла в Парламент. Его избрали…

- Арчи избрали в парламент?! Этого лентяя и пьяницу!

- Нет, дядя, избрали осла, а Арчи у него, как личный шофер.

Авак качает горестно головой.

- Бедный! Бедный мой Джип! Совсем спятил… А где Заза?_

- Не знаю. Его схватили. Они хотели убить нас.

Молчание. Авак подходит к Джипу, берёт его за ухо.

- Что вы натворили?

- Сегодня финал первенства по армрестлингу. Заза против Мамочки Бондо. Заза выигрывал. Но судья остановил поединок… Началась драка. Их было больше, чем нас. Я сначала убежал, а потом шел по улице. Я иду, а они стали меня задевать.

- Кто? Да говори скорее, что случилось? – взмолился Авак, и вдруг увидел сапоги племянника. - Вах! Какие грязные сапоги! Не стыдно?

Авак насильно усадил Джипа на стул. Начал очищать сапоги от пыли.

- Ну рассказывай! С кем подрался? Из-за чего?

- Они... Не хочу пачкать рот… Они стали смеяться над моей папахой и над тем, что я хизб... Ну, я им и сказал всё, что думаю о них.

Джип оттолкнул Авака. Подошел к крану.

Вода едва сочилась.

-Вах! Тёплая! Как вы пьёте такую воду! – Он плюнул на пол. - Нет, как вы пьёте такую гадость! Тёплая, мутная... Нет! Как человек может пить такую воду?!

- Пил бы у себя в горах… - сказал Авак. – Зачем приехал?

- Э! В горах… Ты что, не знаешь? Ледники растаяли… Реки пересохли. Пастбища выгорели. Хлеб сгорел на корню... Овцы еле держатся на ногах. Если ещё картошка погибнет... Как жить будем?

- Так кто же тебя так разукрасил? – спросил Авак, рассматривая лицо Джипа..

- Они били меня! Я убежал. Они бросились за мной… Хотели догнать... Но увидели какую-то девушку и стали преследовать её, как собаки зайца. Это меня спасло. Я думаю, они меня будут искать. Если найдут, убьют. Ночью убегу в горы. Домой.

- Все с ума сошли, - ужаснулась Аврора. - Сними, пожалуйста, свою папаху.

- Позор мужчине с непокрытой головой!

- Где он? Где мой мальчик?! – закричала Аврора. – Не мучай… Говори быстро… всё, как есть.

- Не знаю, где он сейчас. – говорил Джип . - Мы ехали в город. На блокпосту у нас отобрали лошадей… Болельщиков было так много, нам приходилось плыть по головам. Заза победил… Началась драка. Кого-то случайно убили… Вроде адамлийца… - он замолчал, ждал сочувствия. - Хотят всё свалить на меня… чтобы успокоить народ…

- Вы не должны были уезжать из ущелья!.. – сказал Авак.- Такое неспокойное время…

Джип обескуражено оглядывается на Авака.

– Это ведь финал! Дело чести.

- Время такое, знаешь. Лучше дома сидеть, - осторожно вступает в разговор Аврора…

- Помолчи, женщина! Заткни свой рот! – Оборвал её Джип.

Аврора достала из сундука большую кепку – «аэродром».

- Вот, примерь. Это кепка моего отца… И пиджак надень. Они не узнают тебя. Подумают, что ты адамлиец... А папаху твою я спрячу…

Да, так как же хизб убил адамлийца?


2


Доброго утра Заза! Доброго утра, Джип! Побед и благопулучия вам, рыцари гор!Доброго утра, земляк! Мира и благоденствия тебе! И многих побед!

Столицу окружали горы. Вблизи - зеленые. Подальше – синие. А над ними белые облака..

По горной дороге ехали верхами Заза и Джип. Двоюродные братья. Заза, как вы знаете сын Авака. А Джип – сын их дальнего родственника, Кипдока, который жил в горах, в их родовом имении. Джип был в синей суконной домотканой рубахе, расшитой бисером. Его голову защищала от солнца белая папаха. Ноги в мягких красных сапожках. На поясе у него висел большой кинжал. Рукоятка кинжала была из оленьего рога – старинная со щербинами, отметинами убитых врагов. Не сегодня. Не вчера. Не в этом году. В прошлые века. Но лезвие всегда острое. Пробовал, сбривая волос на левой руке. А за спиной - винтовка системы Мосина. Настоящий горец, абрек. Он держался гордо, несмотря на небольшой рост и худобу. Его круглое лицо было обезображено шрамом. Он выглядел опасным, готовым на любое коварство человеком.

В отличие от него Заза носил джинсовый костюм и такую же джинсовую бейсболку, и ослепительно белые кроссовки. Был склонен к полноте. Но смотрелся в седле не хуже своего кузена.

Дорога была пустынна. Люди без острой нужды старались не покидать свои дома – маленькие крепости. В лесах орудовали шайки разбойников, не гнушавшиеся забирать у мирных людей даже нижнее белье. Хорошо, если отпускали голыми, но живыми и не шибко побитыми.

Их поездка в столицу была омрачена камнепадом, который едва ни стоил им жизни. Темносерая глыба, размером с малогабаритную однокомнатную квартирку шваркнулась перед ними. Они сочли это плохим знаком, предупреждением, но продолжали путь, так как привыкли принимать вызов судьбы достойно.

Впереди замаячила упряжка волов.

Всадники без труда догнали её.

Крестьянин остановил сани.

- Доброго утра, господа! Побед и благополучия вам, рыцари гор!

Здесь и зимой и летом передвигаются на дровнях. Полозья лучше держат дорогу. Колеса быстро ломаются. Да и затормозить на крутом склоне колесной повозке трудно. Потому сани, дровни. Дубовые полозья, подбитые железом…

Два черных вола тащили этот тяжёлый нелепый экипаж.

Над волами гудело облако мух и слепней.

Крестьянин подгонял волов странным звуком «Зззззз! Зззззз!». Подражал летучим кровопийцам. Он был навеселе.

- Доброго утра, господа! Побед и благополучия вам, рыцари гор! - повторил он.

- Доброго утра, земляк! Мира и благоденствия тебе! И многих побед! Куда путь держишь? – спросил Джип.

Крестьянин приложил палец к губам, мол, секрет, тайна.

- Куда едешь, отец? – спросил Заза.

- Туда же, куда и вы!– ответил крестьянин.- В столицу! Куда нам ещё?! В Европу далеко! В Азию опасно!

- На рынок?

- В парламент! - Похвастал он. Замолчал, прикрыл рот ладонью и пьяно рассмеялся.- Государственная тайна…

- Везешь араку депутатам?

- Нет!

- Просьбу снизить налог на козьи орешки?

- Нет!

- Тебя выбрали депутатом?

- Почти отгадали! Но не меня! Моего ишака!

- Ты пьян, старик. Несешь чушь! - Остановил его Джип._-Хотя, кого только нет в нашем парламенте!

- Нет, я серьезно, господа! – обиделся крестьянин. - Вы ведь видели его, господа? Моего осла Гарри - Пегаса?

- Кого?

- Вы что, забыли? Я каждый год показываю его на осенней ярмарке.

Он откинул рогожу, и всадники увидели осла с крыльями археоптериса. Он был пьян и улыбался молодым господам, обнажая крепкие жёлтые зубы. И даже приветливо помахал крыльями. Громко икнул. И откинулся на спину. Раскинулся небрежно, как Ной, упившийся молодым вином.

- Мы ведь предупреждали тебя, ещё тогда, когда он только родился - не приучай осла к водке! Пьяный осел опаснее бешеной собаки!

- Да кто бы тратил деньги, чтобы взглянуть на трезвого осла! Совсем другое дело, когда осел пьет араку с горла и курит сигару! Простаки замирают в ожидании взрыва и конца света!.. Да, его выбрали депутатом от домашних животных.

- Как?!

- Сначала хотели выбрать свинью. Но обиделись племена, которые считают свинью нечистой… собаку не пропустила комиссия.

- Почему?! – спросил Джип. – Она ведь друг человека…

- Сначала вроде позвали, но она, то скулила от тоски, то лаяла невпопад… даже на президента… Кот сам отказался, чтобы не дразнить собак. А осел устроил всех…

Жеребец, на котором ехал Заза кивнул Джиповой кобыле.

- Что будет со страной, если ослы станут писать законы!

- Это ещё не самое страшное. А вот когда оводы, клещи и клопы пойдут в политику!

- Они давно уже там заправляют.

Жеребец весело заржал.

- А ты не боишься, что разбойники возьмут вас в заложники?- спросил Джип крестьянина.

Тот протянул руку назад и вытащил из соломы автомат Узи.

- Побед и благоденствия тебе, крылатый осел!- сказал Джип. - Побед и благоденствия тебе, отец осла-депутата. Успеха вам и побед в столице.

- Куда вы торопитесь? Поговорить бы ещё с вами, умные люди...

- Сегодня первенство республики по армрестлингу! Мы будем защищать честь нашего народа!

- Побед и благополучия, вам господа. Забыли враги крепкую руку хизба! Слава хизбам!

- Слава хизбам! Да провалятся в тартары оккупанты-адамлийцы!

Эту прекрасную землю на протяжении тысячелетий захлестывали волны переселения народов. Коренные народы давно растворились и имена их исчезли из памяти людской, а те, что жили здесь, хотя бы столетие, считали себя истинными наследниками и владетелями этой земли. Сочиняли свои мифы, свою историю. И дети их учились по разным учебникам.

Братья ехали молча.

Заза первым нарушил молчание.

- Всё надоело. Ухожу от вас.

- Куда? Куда ты опять?

Джип с насмешкой смотрел на Зазу. Ждал ответа.

- Куда глаза глядят…

- Так куда же теперь глядят твои глаза? Куда ты теперь намылился?

Заза молчал, и это оскорбляло и злило Джипа. Он сжал пятками бока своего жеребца, и тот рванул, оторвался на два корпуса. Скакал как бы отдельно.

- Не обижайся, - сказал Заза, догнав его…

Они снова ехали рядом.

- И ты не обижайся, брат.

- Понимаешь, здесь никакой перспективы… А для нас, хизбов тем более. Всё отдано на откуп адамлийцам или тем, кто сменил фамилии… Мне всё отвратительно здесь, всё надоело…Мерзкая жизнь… Мелкие заботы…

- Что ты говоришь, брат! Нигде в мире, кроме нас, не осталось настоящих мужчин. Нигде в мире нет сильнее нас в армрестлинге! Ни у кого нет таких сильных рук и ног. Таких крепких зубов! Таких больших членов и яиц! Нигде в мире, кроме нашей счастливой республики не рождаются ослы с крыльями!

- Неужели ты не видишь!- с горечью возражал Заза. - Мы кунсткамера! Этнографический театр для туристов! Мужчины проститутки!.. Мне надоели эти богатые старухи- туристки . Хоть бы одна молодая! Всё старики и старухи из Штатов… Проглядевшие свою молодость в погоне за деньгами… Ненавижу! Наша республика - нищая, яркая, экзотичная проститутка! Провинция! … А завтра всё взорвется… Будем убивать друг друга… Придут талибы… Они мне даже симпатичны…Но они никогда не простят нас! Мы предали Азию. Нам с детства внушали, что мы европейцы… И мы поверили… Нам и детям нашим от этого не отмыться…

- Так, куда же ты теперь?

- В Испанию.

- Франция не понравилась… Германия надоела…

- Германия не надоела. Когда я в первый раз ступил на их землю … Когда я первый раз попал туда, я заплакал. Почему они могут, а мы не может?! Почему здесь человек целую жизнь пытается подковать блоху, а у них давно нет блох, вшей, тараканов?! Почему у нас везде грязь, нищета, очереди? Все разваливается! Никто не хочет работать! Все хотят быть начальниками! Банкирами! Поучать… Приказывать… Наказывать… А у них хорошие дороги, прочные дома, каждый клочок земли возделан, везде чисто. Даже в концлагерях дорожки посыпаны толченым кирпичом. Чистота и порядок. Приличие. А как они пахнут! Как они, сволочи, пахнут! Но они не мои… Я там чужой… И здесь чужой… Как ты думаешь, кто я?

- Заза, сын Авака, мой двоюродный брат.

- Нет, ты взгляни на меня. А теперь на себя. Мы не родственники! И с Робертом мы не братья. Ты никогда не задумывался, почему я не похож ни на Авака, ни на Аврору, ни на Роберта, а тем более на тебя? Почему ты светлый, а я темный…У тебя лицо будто топором вырублено, а у меня другое?

- Я не думал… - примирительно сказал Джип, и добавил: - В природе всякое бывает. Хромосомы… Радиация… У нас в деревне в прошлом году родился черный мальчик… Ну, в смысле, негритенок…

У Джипа в потайном кармане зазвонил мобильник. Он выключил его.

- Ну, продолжай! Продолжай…

- Посмотри мне в глаза. Ты видел здесь у кого-нибудь такой взгляд?!. В этой стране одни смотрят нагло, другие льстиво., а чаще нагло и льстиво одновременно… Посмотри, как у меня растут волосы…Вот здесь… На подбородке. И на голове… А у тебя? Посмотри… Что ты на это скажешь? Нет, ты не смейся… Это совсем не смешно.

- Ты мутант!- пытаясь скрыть улыбку, сказал Джип.

- Я думаю об этом с детства.

Заза будто не заметил насмешки в голосе кузена.

Они снова молчали, предаваясь своим мыслям.

Джипа беспокоило прохождение блокпоста. У него могли отобрать винтовку, а ходить по городу без оружия было опасно. Кроме того за хизбами еще с позапрошлого века было закреплено право носить нарезное оружие в обмен на лояльность властям. И если этого не делать всегда, могут пересмотреть законы и запретить им вообще иметь оружие даже для самозащиты. Как жить без оружия! Равновесие и справедливость здесь веками поддерживалась только оружием и кровной местью.

Заза меж тем повысил голос.

- Нет, ты скажи мне! Почему я тоскую? Почему вижу во сне не эти горы. А те, другие… Голубые… Кастильские…Почему плачу, когда читаю Дон-Кихота?! Почему вижу Испанию? Не Францию… Не Штаты… Синие холмы Испании, которые никогда на самом деле не видел… Почему понимаю испанскую речь?! Хотя не учил языка… Почему при звуке их песен, у меня мороз по коже?! И слёзы… Нет, ты скажи! Объясни мне!

Джип резко остановил коня. Смотрел на Зазу серьезно.

- А я вдруг понял, почему ты бежишь за бугор.

- Ну.

- Ты не веришь, что наш народ проснется и обретет былую независимость, славу и власть…- Джип пытливо вглядывался в лицо кузена. - Ты крыса, бегущая с тонущего корабля. Если предаешь, имей благородство не унижать, кого предаешь.! Уходи тихо. Растворись в этом воздухе… как… как сероводород…

Он помнил это слово, может быть, одно из всего курса школьной химии.

Он звучно выпустил дурной воздух из своего нутра и оскорбительно хохотнул.

Показались первые дома города – лачуги и землянки спустившихся с гор аборигенов и беженцев.

Внутри у Зазы, правее сердца, что-то защемило при виде этих лачуг. Что-то похожее на чувство вины. Попытка совести проникнуть в его душу. Но он не знал такого слова и в лучшем случае только старался не опозориться перед людьми, выглядеть получше… У них в языке не было такого слова, только «стыд», а совесть обозначалась арабским «намус». Он был воспитан на заповеди – мужчина не должен жалеть о содеянном. Хотя… Можно и пожалеть, если это не повредит тебе.

Конечно, лучше смолчать. Не открывать свою душу даже перед самыми близкими!… Чтобы люди не воспользовались твоей откровенностью во вред тебе!

Они проезжали через Овраг Февральской революции.

Было жарко. Хотелось пить. Но в мраморных фонтанчиках было сухо.

Хотелось искупаться, но Озеро Большой Черепахи, превратилось в грязную лужу.

А там, дальше, в котловане, стоял розовый туман. Там, в лачужках и землянках, жили старые и очень старые боги, которых покинул Святый Дух. Время полураспада их душ - тысячи лет. Они доживали свой век в образе людей.

Жители города, горожане, стеснялись знакомством с ними, стеснялись своих ночных воспоминаний о том языческом мироощущении, которое не покидало их, несмотря на принадлежность к монотеистическим религиям. Они частенько приходили в котлован за советом и помощью. Адрес - Овраг Февральской революции - был знаком каждому.

Джип и Заза свернули в овраг, чтобы попросить благословения знакомого шамана. Они верили в единого Бога, но на всякий случай хотели заручиться помощью низших, но таких реальных, так остро ощутимых сил.

Обитатели Оврага Февральской революции провожали их застывшими взглядами.

Джип и Заза, наконец, добрались до жалкой хижины шамана.

Шаман полулежал в кресле-качалке из красного дерева, едва прикрытый зеленым шелковым платком и курил сигару. У его ног прохаживались кошки, и мерзко пахло отбросами.

Но в этой мешанине запахов угадывался лёгкий аромат рая. Он был созвучен запаху кубинской сигары.

Когда не было клиентов, шаман любил бродить по городской свалке. Он находил там стильные штучки и приносил в свою хижину. Это кресло-качалка тоже было оттуда. Ему помогали его соседи, тоже старики и шаманы. И сигара была оттуда. И баночка красной икры. И стильный пиджак от Версаччи, который шаман надевал, отправляясь на светский раут или на симфонический концерт в зал Мусоргского. И вот однажды среди объедков и тряпья он увидел этот маленький изящный пузырек, флакончик. Он источал аромат другой – светлой и беззаботной жизни. Юности. Успеха. И светлых надежд. Он пробуждал волнение любви и глюки, стремящиеся стать реальностью, стремящиеся материализоваться.

Старик пересчитал деньги и побрызгал голову и руку Зазы жидкостью из флакончика. Заза успел прочесть название - Linstant Guerlain. Пахло хорошо.

Они снова ехали по шоссе.

- Я хочу расстаться с нашими предрассудками, с нашими смешными мечтами и амбициями… - продолжал Заза. - Ты называешь это предательством…

- Заткнись!

У Джипа болел зуб. Зубная боль делала его несговорчивым и агрессивным.

Но он любил Зазу за необычность. Гордился, что в его племени был такой странный человек. И любил спорить с ним. Но любил.

А зуб свой ненавидел. И наконец, решился.

Он остановил коня. Достал кинжал. Попробовал на волосатой руке остроту. Нащупал грубыми пальцами ненавистный зуб мудрости. И выкорчевал его дамасской сталью. Порезал щеку.

Долго плевался кровью. Потом остановил коня и сказал:

- Думаешь, я ничего не вижу. И несправедливость. И произвол. Но так всегда было и всегда будет… Я был уважаемый человек! Меня все боялись, хвалили. Фотографировали... Потому что я один мог принести его головы на все вершины. На самое небо! А теперь, когда его сбросили и он убежал, вызывают, кричат, стыдят. Ты тащил его наверх? Я тащил. Иди, сбрось. Я говорю – а вдруг? Пусть они постоят там, кто их видит, кому они мешают? Иди, собака, сбрасывай эти головы отовсюду, куда их таскал. Я, когда таскал, был молодой и весёлый. Мне не трудно было таскать. А теперь трудно и невесело... Гоняют зря человека. Сначала вверх тащи, потом вниз, потом опять кого-нибудь вверх, потом опять вниз... Сначала хвали, потом ругай! А у меня свои заботы… У меня виноградник, у меня овцы…

На блокпосту у них отобрали лошадей. После долгих споров и драк парламент принял закон о недопущении в город домашнего скота. Дескать, лошади и коровы придают улицам неряшливый азиатский вид.

Братьям дали расписку. Взяли у них деньги на прокорм и воду. Обещали лошадей вернуть. Оружие оставили. Начальник блокпоста, лейтенант, узнал Зазу. Его портреты были на баннерах, приглашавших горожан на турнир по армрестлингу.

- Забыли адамлийцы руку хизба!

- Слава хизбам!

У здания кукольного театра, где проходил турнир, гудела многотысячная толпа болельщиков. Увидев Зазу, хизбы стали аплодировать ему. Адамлийцы, напротив, свистели и выкрикивали непристойности.

- Забыли адамлийцы руку хизба!

- Слава хизбам!

Амфитеатр. Зрители. Для разогрева - соревнование женщин. На стенах большие монитора, чтобы можно было наблюдать напряжение лиц и рук.

Плакаты. «Хизбы – предатели!». А рядом - «Адамлийцы грабители!».

Соперником Зазы был Бондо - страшный волосатый адамлиец с черепом похожим на черепаху. Он был брутален внешне, но нежен душой. Называл свою жену «мамочкой» и говорил с ней детским голосом. А с другими громко и хрипло, так что у людей от страха подкашивались ноги и лопались барабанные перепонки. И, однако, в народе его называли ласково - «Мамочка Бондо».

Дуэль глаз под крики толпы продолжалась долго.

- Убей его! Убей его! Убей!..

Но это так, для красного словца. В армрестлинге не убивают. Это самый бескровный вид спорта.

…Они были равны по силе. И тот и другой знали восточные техники и гоняли своих мистических змей, кобр, гадюк, своих «кундалиней», как коней на скачках, преобразуя духовную силу космоса в мышечное напряжение.

И тут с Мамочкой Бондо случился конфуз. Он почувствовал едва заметный аромат рая. Этот аромат был так слаб, что, казалось, временами исчезал совсем. Но он был привязчив. Мамочке Бондо хотелось притянуть его к себе, вдохнуть в себя полной грудью и не отпускать, как будто это и не запах, не обонятельный призрак, а прекрасная женщина, прижавшаяся волосами к его носу.

Мамочка Бондо собрал всю свою волю, чтобы избавиться от наваждения, но было поздно. Кровь покинула десницу и, пометавшись по мышцам, устремилась к малому тазу.

Заза прижал его руку

Но рефери не засчитал победу. Якобы локоть Зазы сместился с подлокотника, и он занял более выгодную позицию.

Болельщики - хизбы кричали «судью на мыло». Джип тщетно пытался привлечь внимание судьи снимком с мобильного телефона. Там было видно, что Заза не нарушал, а вот у Мамочки Бондо не всё было чисто...

Среди болельщиков завязалась драка. Кто-то прыснул из баллончика слезоточивый газ. Стреляли из травматики. Прибыла полиция.

Скорая увезла мужчину, накрытого простыней. Говорили, что он адамлиец. Говорили, что дал дуба. Что убил его хизб в белой лохматой папахе.


3


Добрых снов тебе, Роберт! Добрых снов тебе, Эврика!

Роберт, сын Авака, лежал на топчане в темном углу жилища. Лицо его было красиво и мирно. Казалось, что он улыбается. А ему было щекотно, потому что Авак брил его старинной опасной бритвой, которую правил время от времени на кожаном ремне. Борода у него росла на удивление быстро. Аваку приходилось брить его дважды в день. Волосы были жесткие и черные. Они покрывали руки и ноги, живот и грудь Роберта. А лицо его было юно и нежно. И светилось.

Аврора протирала сына мокрым полотенцем… Водой с уксусом. Так что Роберт был всегда ухожен и выглядел красивым счастливым человеком, забывшимися после рабочего дня.

- Как хорошо ты спишь, сыночек, - шептала она. - Ты видишь во сне меня и папу? Эй, ты скоро проснешься?! Мы ведь уже старые, нам помощник нужен.

Едва заметная улыбка осветила лицо Роберта и исчезла.

Авак покорно переносил горе, постигшее их семью. Он был фаталист. Если сын не просыпается, значит, так надо.

Но он мучительно искал ответ на вопрос. Болезнь любимого сына - это наказание? Или испытание?

Он не мог оторвать глаз от его лица. Роберт казался ему божественно красивым.

Вот он вздрогнул. Судорожно вдохнул воздух.

Роберт живет своими снами, Сны стали его реальностью. А реальная жизнь, тревожит его звуками. Запахами и прикосновениями, как тревожат нас забытвые воспоминания.

Эврика в его снах - зрелоя женщина, его жена. На самом деле – она его невеста, и ей только семнадцать.

Она родила ему в его снах трех мальчиков и двух девочек.

По обычаю, нужно родить одну девочку и семь мальчиков. Хорошо, если один или два выживут. Остальные погибнут в драках, стычках и войнах. Такая здесь жизнь.

Роберт во снах своих целовал и ласкал Эврику.

Аврора видела это. Ловила запахи, исходившие от него.

Во сне Роберт жил в том же городе. Город – реальный и город его снов носят одно имя, но они не похожи, как не похожи Роберт и Заза..

Роберт живет не в подвале, а на восемнадцатом этаже двадцатиэтажного дома.

Просторная квартира полна света. Но не жарко. Тепло. И вода бежит бойко из всех кранов. Горячая. И холодная. Холодная вода ледников. Вкусная… Потому что безвкусная и холодная. Горячая вода из термальных источников – лимфа Земли.

Всё новое. На обоях нет пятен. Потолки белые, без облаков протечек. Ручки дверей блестят и не липнут к рукам.

Слышится детский смех. Это его дети. У них счастливые глаза, не омраченные страхами и нищетой взрослых. Как и должно быть.

В его снах у детей нет той тоски и всезнания, которые видны в глазах реальных детей этой страны, готовой расколоться на несколько крохотных ненавидящих друг друга государств.

Эврика варит кукурузную кашу. Эврика и мамалыга пахнут детством.

- Ты куда собралась? - Спрашивает Роберт. – Откуда у тебя это красное платье?

Он смотрит на жену. Она слишком хороша и ярка, чтобы одеваться ярко.

Она улыбается. Уходит в свою комнату, и вскоре возвращается в серебристо сером , почти до щиколоток, платье, в изящных туфельках на каблучках. Ей к лицу серебристо серый цвет. Маленькая герцогиня.

- Откуда у тебя это платье? - спрашивает Роберт.

- Ты сам подарил мне его к Рождеству. Забыл?

- Забыл. А куда ты собралась?

- Эльс умер. Сегодня похороны.

- Я пойду с тобой.

- Нет, не надо. Вы ведь даже не знакомы.

- Я видел его в детстве. А потом в своих снах. Вы целовались в парке. И всё время уходили в тень. А солнце бежало за вами… А я лежал в подвале, в мерзкой вонючей комнате и ревновал.

- Какие странные сны… - говорит задумчиво Эврика.

Ей жалко Эльса, но она молодая и не верит в смерть.

- Вот видишь… Умер… А все думали, что он бессмертен…

Он смотрит на её живот, чуть округлившийся.

- Ты опять? – спрашивает Роберт

- Да, две полоски. Расскажи мне о твоих снах…

- А тебе интересно?

- Мне всё интересно, что касается тебя.

- Я ведь уже рассказывал.

- Расскажи. Расскажи ещё раз. Я люблю смотреть на тебя, когда ты рассказываешь.

- Ну, ладно. Только не перебивай. Я служил в армии. Однажды меня избили адамлийцы…

- За что?

- Просто так.

- И что? Что было дальше? Ты ведь не умер.

- Я не умер. Я лежал в лазарете и писал стихи. Посылал их тебе. Написал за две ночи больше ста стихов. Ты помнишь их?

- Нет, только ощущение… слов не помню…

- Неужели не помнишь?!

- Не раздражайся, родной. Всё хорошо. Я люблю тебя. Я обязательно вспомню… Странно... – Эврика загадочно улыбнулась . - Я тоже видела сны, похожие на твои…

Эрика проснулась ночью.

Она помнит эту ночь. Лил дождь. Был ноябрь.

Она тронула свою грудь и подумала, что скоро, выйдет замуж.

Ей было страшно и радостно.

Она станет матерью! Она станет женой. Хозяйкой в доме.

Она улыбнулась и перевернулась с правого бока на живот.

Роберт будет приходить после работы с цветами. Будет дарить ей красивые безделушки. Будет смотреть на неё влюблёнными глазами. Будет называть солнышком, ласточкой, зоренькой… Будет целовать её… Ласкать…

Смутная тревога охватила её.

Быт...

Суровые правила поведения женщины в семье…

Изо дня в день. Одно и то же…

Близость, как элемент быта...

Близость, как готовка пиши. Как стирка...

Она вскочила на постели и сжала кулачки.

Женщина должна быть красивой и веселой!

Женщина должна быть покорной! Услужливой! Рабыней! Всегда на шаг позади мужчины!

Так было всегда. Эврика усвоила это с детства.

Женщина должна быть веселой и красивой!

И не слишком умной, чтобы не вызывать в муже чувства неполноценности…

Но и не слишком глупой, чтобы понимать его мысли и желания.

И главное – не унижать мужчину своим превосходством в сообразительности, наблюдательности, силе чувств, воле и принципиальности. Последнее особенно раздражает мужчин...

Эврика имитировала готовность стать такой. Так здесь было принято.

Но внутри неё происходили изменения, тектонические подвижки. Сопротивление. Она готова была к борьбе.

Её удерживала тоска по привычному ходу жизни, когда игра в куклы плавно переходит в заботы о детях и муже-добытчике.

Ей нравилась роль девочки простушки, всегда позитивно настроенной, принимающей любого человека, как друга. Она быстро улавливала характер собеседника и характер его языка. Пела, как птичка, как талантливая птичка, дуэтом с птичками других пород. И это отражалось на её душе – там прорастали логика, мысли и поступки людей, с которыми она общалась. Но среди чужих травинок и цветов, занесенных на её участок, рос неприметно крепенький жизнестойкий побег её души. Она рано ощутила свою самость, как радость, как утраченное дворянство... как суть и предназначение.

Мне нравилось притворяться, - размышляла она. – Быть каждый раз такой, какой меня видят они. Но хватит! Я хочу быть такой, какая есть на самом деле, хотя я ещё и не разобралась, кто же я. Но я буду! Буду сама собой! Пусть принимают меня такой, какая я есть!

Но кто-то нашептывал ей, что пока человек не поймёт, кто он, для чего пришел в этот мир, он щепка в море. А если поймет – он уже не щепка, кораблик, не важно, большой или маленький, но кораблик с капитаном, командой и картой, на которой обозначен маршрут жизни от рождения до смерти. Сердце компас. А звезды в небе – путь. И счастье, если это путь к Богу. И несчастье, если в никуда.

Деревце личности Эврики ещё не цвело и не приносило плодов, но тянулось к свету..

Она томилась и ждала. Она менялась год от году, но не решалась покинуть привычный образ, изменить поведение, одежду своей души. Она ещё не знала, кто она. И, как женщина, искала себя в мужчинах.

Она предполагала, что стала меняться, когда погибли её родители. Но на самом деле всё началось гораздо раньше. В детстве. На улице, где был расположен их дом.

Она - девочка в красном беретике из мягкого фетра. В красных гольфиках. Её дымчатоголубые глаза ждали весны. Она ждала, когда сойдет снег и высохнут тротуары, и она сможет начертить мелом Город. В прошлом году мать купила ей белые босоножки. Они стали тесноваты в эту весну, но носить было ещё можно. Краска на коже облупилась. Девочка брала кисточку, открывала баночку гуаши. Нет, гуашь не подходит! Она смывается. Лучше темперу… Темперу!... И босоножки становились как новые.

Она начертила мелом на асфальте большой прямоугольник, разделила его на десять квадратов. Для игры в классики. Битой была металлическая коробочка из-под гуталина, с дробью, которую она взяла из отцова стола, где лежали охотничьи припасы.

Она играла одна. На тротуаре…

Она помнит этот серый день. И серый асфальт. Начертанный мелком город…

Что-то случилось там… Она пыталась вспомнить. Случилось что-то значительное. Да… Она увидела проходившего мимо мужчину под черным зонтом. Искра. Прозрение. Он, тот мужчина, был не похож на других. Извинился перед дамой, которая задела его хозяйственной сумкой и обругала при этом. Он не услышал. Он был в себе. Он показался Эврике свободным, в отличие от её родителей и знакомых, свободным от суеты… Безкомплексным. Она ещё не знала такого слова, но была покорена ощущением свободы и независимости, исходившей от него. И доброты. Он взглянул на неё, чуть-чуть, едва заметно приподнял шляпу и пошел дальше.

И не оглянулся.

Теперь она была уверена, что тогда это был Эльс.

Она не могла понять смысла изменений в себе. Путала психологию с физиологией и стеснялась. Родители были из советского атеистического прошлого, и потому она не знала тогда дороги к храму.

Инстинкт подсказывал ей, что помочь ей найти себя может только мужчина. Но в мужчинах была опасность насилия. Не физическое, духовное, - подчинение женщины своему образу. Многих это устраивает. Но ей было небезразлично.

Она любила, или ей казалось, что она любила Роберта. Была влюблена в его необычность. В его странные стихи. В его поиски. Но страшилась, страшилась традиций его семьи. Ей не хотелось к старости быть такой, как Аврора. Хотя, что она знала об Авроре?! Кроме экзотического наряда. Что она знала о любви Авроры и Авака, которая была не менее яркой, чем любовь каждого второго человека в этой стране?!

- Проснись, дружочек мой, Роберт!- шептала она в отчаянии. - Проснись, ненаглядный мой! Проснись! Жизнь уносит меня от тебя, как весенняя река. Куда, не знаю!

Эврика в детстве была предоставлена сама себе и потому сама находила себе игрушки.

Разбила градусник. Сначала испугалась. Но потом её привлекли живые блестящие капельки. Она стала разбивать градусники и собирала ртуть.

Мать считала это опасным увлечением, запрещала, наказывала. Но Эврика тайно играла с ртутью Она гоняла блестящую капельку по полу листом бумаги, как шайбу. Соединяла маленькие капли в одну большую. Старалась разглядеть искаженный сферической поверхностью мир и себя в нем.

Тайна и уход из-под родительского контроля делала игру интересной и непредсказуемой.

Потом её увлекло электричество… Магнит...

Занимательная физика Перельмана была её любимой книгой.

За стеклом серванта, отдельно от рюмок и фужеров, жили предметы, которые связывали её с временами столь дальними и сказочными, что она привыкла грезить наяву.

Фрагмент ветки, окаменевшего за миллионы лет до её рождения дерева, сохранившего при том все тонкости рисунка коры, а главное – окаменевшая почка, готовая распуститься каменным цветком. Эврика согревала подушечками пальцев эту почку, целовала ее и просила раскрыться.

Там же лежала окаменевшая улитка, и в глубине её красивого домика можно было рассмотреть тело спрятавшегося моллюска. Казалось, немного терпения, сидеть тихо, неподвижно, и загадочное женоподобное существо в короне явится перед её глазами, чтобы узнать, что стало с миром за прошедшие миллионы, а может быть и миллиарды лет.

Были там два позеленевших от времени наконечника стрел. Их откопали родители на приусадебном участке, когда сажали яблоньку. Они не сказали Эврике, что нашли там же череп и кости, убитого воина, что зарыли эти кости поглубже, чтобы не пугать её.

В школе её дразнили «совуткой», «советкой», соединяя название нации с прежней, проклинаемой теперь властью.

Она стала искать в интернете всё, что знали люди об империи совутов. Все мифы и свидетельства современников.

- Государь император любил охотиться, - шептала она. - Подданные его, как всегда, перенимали не только его прическу и походку. Неправильные ударения… Дурные привычки… Мы не хотели бессмысленной бойни и стали побежденными. Горе побежденным! Нас предал наш государь… Наш вождь… Горе преданным вождями. Горе стаду! Горе людям, превратившимся в баранов!

Между книжными шкафами стоял дубовый почерневший от времени столик. На нем красовалась старинная ваза с цветами.

В восемь лет Эврика прочла в энциклопедическом словаре о Жанне Дарк. И эта простая французская девушка стала героиней её снов наяву. Она говорила с Эврикой, когда ей было трудно.

В четырнадцать лет родители подарили Эврике компьютер, и она придумала свою игру, свою вторую жизнь. Жизнь Жанны Дарк. Сначала перед зеркалом, потом в интернете. В эту игру включились молодые совуты, разбросанные по всему миру.

Она произносила перед ними пламенные речи, которые импровизировала, но сохраняла одну страсть – Родина! В этой второй, виртуальной, жизни у неё был другой образ. И страна, и её народ, и даже каждый человек в отдельности были несколько другими – бескомпромиссными, готовыми принести свои жизни, как говорили наши предки, «на алтарь Отечества».

В небе над её головой летали красивые райские птицы. Склоны гор были ещё покрыты буковыми лесами. Их варварски вырубили за последние два десятилетия.

Эти птицы… Они водились здесь сто лет назад. Теперь их нет… На них охотились... И истребили. Их нет, и не будет никогда. А это не просто кусок дерева. Это щепка – всё что осталось от тех лесов… Всё, что осталось от стола, на котором был подписан акт о капитуляции… Акт о нашей капитуляции. Мы ещё могли бороться… Мы ещё могли выиграть. Могли победить. Наша земля - гигантское кладбище. Чернозем, настоянный на крови и костях, прах, на котором зреют наши фрукты и наш виноград. Мы не хотели бессмысленной бойни и стали побежденными. Горе побежденным! Нас предал наш государь… Наш вождь… Горе преданным вождями. Горе стаду! Горе людям, превратившимся в баранов! Нам запретили говорить на родном языке… Мы замолчали на десятилетия. У нас осталось элементарное – хлеб, вода, дай – бери, купи -продай… Мы стали рабами…Они сожгли наши книги… Мы научились читать цифры… Но мы шептали знаковые слова – «мама», «родина»… Нас выселили из наших дворцов и домов… Мы научились выживать в пещерах и землянках… Мы научились черному колдовству земли… Наших женщин насиловали… Они рождали и воспитывали детей, которые мстят за бесчестье и позор матерей… Но мы тосковали по звуку и заимствовали у птиц их язык, чтобы не лаять, на языке наших врагов… Нас лишили истории. Заставили забыть наше славное прошлое… Но прошлое оживает в наших снах, над которыми не властен никто, кроме Бога.. Сны наши и мифы - сокровища нашей памяти, амулеты нашей души. Мы ждем, когда погибнет этот мир… это лживое двуличное общество. Тогда мы восстанем из трущоб, сбросим чужие одежды. Явимся неожиданно из чужих личин. У нас будут наши забытые боги. У нас будет наш забытый искалеченный язык. И страшно станет изнеженным бессильным врагам, так нас будет много… На месте вырубленных лесов поднимется новая тайга… На месте убитых героев встанут миллионы…

Наша вторая тайная жизнь до поры до времени проявляется в образах снов и смутных предчувствий. Она реализуется в нужный срок для борьбы. На всякий случай природа, или что другое, не имеющее одного для всех имени, создает двойников и дублеров, золотой резерв. Вероятно, что имеются силы, которые перечат и пытаются смести с доски фигуры. Но дублеры ждут своего часа.. Кому-то достается судьба изменить мир въяве. Это герои эпоса. Кто-то будет работать тайно и незаметно. Но всё произойдёт неотвратимо, неизбежно, неожиданно… Игра великих, непостижимых человеческими разумом сил. Божественные игры…

Знакомые не знали об этой тайной жизни Эврики. Считали, что эти отчаянные крики в интернете принадлежат зрелой женщине, воительнице, под началом которой тысячи боевиков.

Эльс тоже не знал, но чувствовал её мятежную силу.

Она встала. Подошла к окну.

Город спал. Гасли и загорались причудливые созвездия окон. Иногда они напоминали те, что мы видим на небе.

Эврика вспомнила Эльса

Отношения с ним вначале были сродни её игре, её виртуальной жизни. Эти отношения тешили её самолюбие. Она, как свойственно большинству женщин, впитывала его привычки… образ мышления… Оставаясь собой, она становилась отражением мужчины, оставляя себе право на самостоятельные решения и поступки. Но она, как и многие другие люди, не могла порвать с прежним своим уровнем.

Эта борьба уровней сознания рождала в ней противоречивые мысли. И поступки её были нелогичны и вызывали шок и осуждение.

…Пожилой… носатый… ироничный… Вежливый… холодноватый… Король Лир? Нет! Дон-Кихот? Тоже – нет. Не Фауст…

Эта внешняя холодноватость не обманула её женскую интуицию. Он совсем другой! Непонятный, но притягивающий. Отношения с ним обещали ей другую судьбу.

Она видит себя на черном коне в длинном серебристом платье. Голову её украшает шляпка с черным пером страуса. Простим ей наивные детские мечты.

Иногда Эльс был молодым. Но взгляд такой же голубой, пронзительный. Ироничный и восхищенный одновременно. Он менялся этот взгляд... Зеленел и голубел в зависимости от настроения…

Когда она пришла к нему… Когда она в первый раз, в своих мечтах, пришла в его комнату, где стены, казалось, сложены из книг…. Книжные шкафы и стеллажи. Старинная мебель. Картины русского авангарда начала ХХ века. Стремянка… Чтобы доставать книги, которые под потолком…

…Эльс записывал прилетавшие к нему неизвестно откуда мысли. Он стоял перед конторкой. Эврика дремала, свернувшись котенком в кресле. Время от времени он откладывал ручку. Оглядывался на неё. Любовался. Включал комп. Печатал текст. Снова записывал. Наконец, он подошел к окну. Там, на подоконнике лежали старинные гантели. Он взял их. Покружился на месте.... И побежал. Тоже на месте.

Куда?

Да в никуда.

Эврика проснулась в своем вещем сне.

- Ой, балда, заснула! Что же вы меня не разбудили?

- Я не посмел.

- Но это же неприлично!

- Зато красиво.

- А куда вы бежите?

- Никуда.

- Наверное вам тоже захотелось спать, да?

- Чёрт возьми, хорошее название для новой книги!

Эльс подошел к конторке, записал.

- Какое название? – спросила Эврика. – Мне тоже захотелось?

- Подойди ко мне.

- Зачем?

- У меня для тебя подарок.

- Что?

- Ну, подойди, не бойся, я не кусаюсь.

- А я ничего не боюсь.

Эльс протянул ей колечко.

- Ой! – Она замерла. -Это мне?

- Тебе.

- Какая прелесть! А что здесь?

- Монетка, а на ней профиль...

- Ваш?

- Нет, это Александр Македонский.

- Красивый какой! Но я не понимаю, за что.

- Просто так. Подарок… А мне... мне, когда идёт дождь, тоже хочется спать. Ах...

Легко, как бы мимоходом он схватился за сердце.

- Сонливость и лень – это последнее удовольствие тех, кто отчаялся. А вот это кольцо... Да… я купил его в Каире сто лет назад.

Она смутилась. Ей было неловко. Она несла какую-то чушь.

- А у меня есть подруга. Она очень богатая. Съест кусок торта и засыпает. Во сне съест ещё один кусок торта и просыпается. Потом по-настоящему просыпается… Съест кусок торта и снова спит… До утра… А во сне всё ест торт и то засыпает, то просыпается. А глаза у неё голубые, как у сиамской кошки... Как у вас…

- А что это за книга у тебя? Ты её не выпускала из рук даже во сне.

- Она... – Эврика смотрит на обложку. – Наверное, она была такая красивая...

- Кто?

- Сапфо...

Эльс отобрал у неё томик стихов.

- Странно, что ты выбрала именно это... «Тёмные кудри свои венком из укропа укрась, о, нежная Ника моя...»

Эврике не нравилась манера поведения и интонации Эльса, но она уже была во власти его и не хотела его терять.

- Но почему из укропа? – тихо спросила она.

- В древности люди придавали всему другой смысл, чем мы теперь. Поэтов, например, награждали лавровыми венками, и никто не смеялся над этим.

- Я... я сказала глупость, да? – Она всё это знала с детства, но ей нравилась теперь с ним роль наивной девочки, хотя она такой давно не была.

- Грустно, что наступает время, когда человек перестаёт говорить глупости, а только то, что ждут от него...

- Когда вы так говорите со мной, мне почему-то хочется плакать.

- Плачьте, Плакать не стыдно.

- Фигушки! И не подумаю.

- Тогда смейтесь.

- Ха! А я не буду!.. Вы всегда говорили мне «ты».

- Я не смею теперь.

- Почему?

- Вы стали другой.

Эврика подошла к большому в старинной раме зеркалу. Внимательно рассматривала себя.

- Неправда, я не изменилась... Я такая же, как была! Я не хочу быть другой!

Она вскрикивает в испуге, залезает на подоконник.

- Что с тобой?

- Там...

- Ну, что там?

- Там мышь пробежала.

- Ты такая большая и боишься мышей?! – дразнил он.

- Я ничего не боюсь! – Вскинулась она самолюбиво - Ой, вот она! Вот!

- Это крыса. Её зовут Маргарет… Не бойся её… Вы подрУжитесь. Она умная и хорошая…

- А вы меня снова стали называть на «ты»!

- Это уже несколько другое «ты», девочка.

- Так что мне делать теперь? Стою, как лахудра.

- Возьми этот большой гребень и расчеши волосы.

- А дождь всё лупит. А вдруг это конец мира?

- За мою долгую жизнь я видел столько концов мира!

- Я знаю...

- Что?

- Сначала подарки, а потом... Ой, клоп!

- Не может быть... У меня никогда не было клопов. Это... божия коровка.

- Что, я не отличу клопа от божьей коровки?!

- Покажи... Это божия коровка. Видишь чёрные пятнышки?

- Да... Божия коровка. Божия коровка, полети на небо, там твои детки кушают конфетки... Божия коровка!.. Улетела! Ура!

- Ну вот видишь, улетела... Клопы не летают.

- Улетела...

- Возьми себе на память и этот веер.

- Зачем вы мне всё это дарите?

- Возьми. Возьми на память.

- - Что-то я не пойму вас – то «ты», то «вы». Вы думаете, что я дурочка?..

- Эти слова отражают только нюансы отношений и ничего больше. Не обращай внимания.

- А мама бабушке говорила «вы».

- А к Богу можно только на «ты».

- А к учителям в школе только на «вы».

- А начальники между собой на «ты», а с кем на «вы», тот умирает от страха...

- А если после «вы» - «ты»?

- Или тебя приняли как своего, или унижают.

Эврика смеётся.

- А мне как понимать?

- Скажи мне «ты».

- Не-а.

- Скажи мне – «ты смешон».

- Не-а. Мне ничего не надо… Просто ужин при свечах…

- О, как гламурно!

- А вы не смейтесь… Я ведь знаю вас. Нет, не тебя, вас всех, всех мужчин... Вы одноклеточные. В восемь лет вы подглядываете... В шестнадцать начинаете просить... В двадцать – преследовать... После сорока – покупать... Разве не так? - Она уходит за ширму. - Разве не так?..

На ширму летят панамка и платье.

- Разве не так?! Что же вы не предупредили меня?.. Я надела бы своё лучшее бельишко!

Она выходит из-за ширмы – жалкая, с вызовом – в линялых панталончиках и лифчике. Чулки на круглых резинках.

Стук в дверь.

Она проснулась.

Эльс тоже проснулся.

Он не мог забыть эту ночь.

А она не смогла выйти из сна своего.

… Эльс дремал. Лежал с закрытыми глазами… Улыбался. Весь он улыбался и светился счастьем. И молодел… Эльс тоже видел этот сон… Ну, если и не буквально этот, то один из вариантов. Ему было радостно. Но и неловко. Даже стыдновато.

И где-то в глубине души… Далеко и глубоко... Рождалось чувство сомнения… неуверенности…

… Нарушение заповедей никогда не проходит бесследно. Небо ревнивее самой ревнивой женщины. Оно не прощает запредельной, запретной любви, если она сама по себе, если не связана с рождением детей… Не прощает счастья близости двух одиноких людей. здесь и сейчас. Почему?! Это несправедливо!

Греховна не любовь! – пытался он защитить нагрянувшее на них чувство. - Греховна нелюбовь!

Лукавый не дремлет. Лукавый кричит нам – любовь и страсть одно и то же! За грех платить надо! Извольте, штраф!

И присваивает себе право наказывать нас от имени Бога.

И чем ярче любовь, тем тяжелее расплата.

И все вокруг кричат: Грех! Грех! Грех! Позор!

Эльс не хотел сдаваться. Защищался, как мог.

Если любовь - грех, то должны существовать общие для всего живого законы искушения, падения, искупления и возмездия.

Эльс искал подобные ситуации среди знакомых людей и животных.

Может быть и грех, - соглашался он. – Но все люди и животные грешны… Так мы созданы…

Господу нашему недоступна сладость греха. Он никогда не поймёт, что чарует и ведет нас в нарушении заповедей Его. Как и мы, никогда не поймем, почему кошки, любя нас и признавая нашу верховную власть, стараются нагадить в нашу обувь, помочиться у порога или на рюкзак. Почему они так счастливы после нарушения запрета и ликуют и носятся по квартире, выражая свой восторг, и недоумевают, почему мы, их рабы, их боги, наказываем их?... И выбрасываем вещи, отмеченные ими. Можно ответить просто – запреты рождают протест… Можно сложно. Вспомнить Рим, традиции... Церковь замахнулась на любовь и теперь пожинает ядовитые плоды своего запрета – извращение и насилие...

Ей хотелось продлить этот сон, обратить время вспять…

Она не знала, что он бессмертен.

Ей казалось, что она живет своими мечтами, а на самом деле сны жили ею.

Она не знала, что предназначена…

Но это был выбор судьбы.

- Эврика, где твои родители?

- У меня нет родителей.

- Но где они?

- Маму убили бандиты на моих глазах. Я кинулась на них, но меня выключили ударом по голове. Вот пощупай. Там шрам… Чувствуешь?

- А отец?

Она махнула рукой, не надо мол. Но переборола себя, не заплакала.

- Отец покончил собой… Меня потрясло… Там было много народу, и никто не вступился…

Они молчали.

Из-под дивана вылезла крыса, та, которой он дал имя Маргарет. Запрыгнула на диван. Прижалась к коленке Эврики.

- Не бойся, она добрая.

Эврика погладила золотистую шерстку.

- Что с тобой, Эльс? .. Ты побледнел… Тебе жалко маю маму?

Это было зимой. Нет, это было в августе. Прощание с летом. Хотя лето здесь кончается в октябре, когда поспевают цитрусы. А в декабре – осень. Осень плавно перетекает в весну. В феврале – подснежники, фиалки. А в мае – снова жара. И фрукты…


4


Радости и счастья вам, влюблённые! Берегите друг друга и вашу любовь!

Эльс переводил с языка хизбов на немецкий трактат одного из своих клиентов о влиянии лютеранства на музыку народов Маленькой Счастливой Республики. Работа не шла. О н не мог сосредоточиться. Вспоминал Эврику. Её жесты. Её интонации.

Он включил ящик. Переходил с канала на канал. Одни называли стагнацию, охватившую страну, стабилизацией. Другие стабилизацию обзывали стагнацией.

Эльс выключил ящик.

Раскрыл нарды и стал бездумно бросать игральные кости.

Загадывал разные варианты отношений с Эврикой.

Когда-то нарды были инструментом гадания, что-то вроде первых попыток составления астрологических таблиц. Доска была небом. Шашки двигались по кругу, подобно звездам. Там виделись четыре времени года, двенадцать месяцев, число лунных и безлунных дней, двадцать четыре часа в сутках. Сумма очков на противоположных гранях костей всегда была равна числу планет, известных в то время, то есть семи. Но люди по своей скверной привычке свели мистическое действо к игре.

Астрологи были по-прежнему востребованы. Самый распространенный вопрос, который задавали звездам мужчины был – «какую из двух телок выбрать?». А у женщин – «кому из четырех претендентов отдаться?» а уж потом – деньги, дети и всё остальное.

Его размышление прервал звонок, которого он ждал.

Звонила Эврика.

- Простите, я нехорошо… некрасиво разговаривала с вами.

Он сразу узнал её голос.

- Когда?

- Мы играли в нарды…

- Не помню.

- Упала доска.

- Не помню, - солгал он. Он всё помнил. Даже судорогу на её лице, когда соприкоснулись их руки.

- Вы дразнили меня… Говорили, что я стану старухой.

- Ты никогда- никогда не станешь старухой!

- А я сказала вам, что вы - старик.

- Не помню… Но я, и, правда, старик.

Неловкое молчание длилось так долго, что он подумал о неполадках в сети.

- Можно, я буду звонить вам? – Наконец, сказала она. - … Когда мне будет очень плохо… Можно?

- Звони. И когда хорошо, тоже звони.

- А можно sms?

- Как хочешь… Ты ведь знаешь, как я отношусь к тебе…

- Знаю.

- Как же?

- Нормально.

Послышались короткие гудки.

В этом «нормально» было нечто большее, заключено больше смысла, чем в самом слове.

Маргарет умывалась и смотрела на него вопросительно, не очень понимая, что происходит с её спасителем.

- Что с тобой? О чем ты думаешь?

- Не знаю, как тебе это объяснить… Меня отвлекают и тревожат совсем, казалось бы, пустые мысли…

Маргарет внимательно слушала его.

- Почему в моих отношениях с разными людьми… Нет! Прости, не так… Почему в моих отношениях к разным людям нет справедливого равноправия? Что заставляет меня сразу принимать одних, а других не замечать и даже относиться к ним с подозрением и враждебно?.. Как ты думаешь? Да, те вороны, которые чуть было не убили тебя – враги. Но наверняка ты встречала ворон, которые относились к тебе сочувственно… И среди крыс у тебя немало более жестоких врагов, чем те вороны…

Он ждал письма от Эврики.

И оно пришло.

-…Я так устала от этой каждодневной напряжённости, от ожидания гражданской войны… От мыслей, что талибы приближаются к нашим границам… Будто мне уже сто или двести лет, и я всё это уже переживала – беспредел, насилие, крушение устоев... рабство… И нет сил ... Мне не хочется петь, не хочется танцевать, как прежде…: Хочу в траву… Поднять голову к небесам и слушать… Хочу быть маленькой девочкой с голубыми наивными глазами… в ожидании чуда - любви и … мира… И мама жива… И папа… У меня нет больше сил излучать фальшивый позитив. Притворяться глупой, наивной, чистой и честной. Я уже другая, чем была раньше. У меня больше нет сил делать вид, что всё хорошо и стабильно, что всё идёт, как надо… Научите меня молиться! Может быть, это поможет мне вернуть уверенность в завтрашнем дне...

-… Чему я могу научить тебя? – отвечал Эльс. - Я - мирянин и грешник… Я сам поступаю по наитию. По чувству. По любви… Я с недоверием отношусь к догме. Поищи в Интернете… Или спроси у священника?

-…Простите меня. Я пытаюсь понять… - Отвечала она. - Почувствовать… Я говорила со священником… Но всё было как-то формально… Хочу разобраться. Мне предлагают путь веры в Бога, но меня пугают церковные условности. И ещё. Я редко понимаю, правильно поступаю или нет... Ну, например, вопрос поста - да, в среду и пятницу не ем мяса, масла, молока, сладкого, даже белого хлеба... Но разве это путь? Или только малая часть пути? Тогда что такое путь? И как этот путь преодолеть? И еще вопрос моих грехов и дурных дел… Я… я что-то совершила, но пока не знаю – что. Не знаю, о чем просить прощения??? Я разрываюсь… Я пытаюсь молиться... Не молчите! Не отталкивайте меня! Даже, если вы грешник. Я где-то читала, именно грешникам доступна молитва и сочувствие… и милосердие… Ответьте. Помогите мне. Можно ли воспитать дух? И если можно, то как?..

- …Дух воспитать нельзя, - отвечал Эльс. - Он приходит сам. Или не приходит. А душу нужно воспитывать, очищать, познавать. Готовить к посещению Духа Святаго. Одно из самых трудных подвигов - избавиться от привычки оправдывать себя. Самооправдание - это первый шаг к предательству... Я всё это знаю, но редко удается… Я люблю русского святого Серафима Саровского. У него я узнал, как отличить прелести лукавые от правильного пути. Это не сложно. Просто. Нужно всегда-всегда помнить, что любование собой, унижение ближнего, парение заоблачное мыслей превращают любой хороший поступок, любое дело в тщету и насмешку над верой. И ещё, сейчас не вспомню. Но... Я тоже не часто хожу в церковь... У меня нет духовника... Я разрешаю себе думать и писать о вещах, думать о которых церковь считает грехом... Я не верю красноречивым проповедникам… Кумирам духовного полусвета… Но я люблю Бога. И прошу Его помочь мне стать таким, каким Он хочет, чтобы я был. Это не всегда получается. Но иногда я чувствую Его присутствие. Те проблемы, о которых ты пишешь, решаемы (возможно!) путем молитвы. Но должна быть внутренняя необходимость молитвы. И радость от молитвы. Если дано, почувствуешь. Прости, мне неловко поучать тебя... Ты сама всё знаешь и помогаешь мне становиться лучше…Мне неловко. При всей своей молодости ты глубже меня и острее чувствуешь боль душевную. Может потому, что не можешь оформить словами свои мысли, а у меня сотни цитат, которые защищают меня от этой боли, как доспехи. Как Пенталгин… Прости…

-…Вчера был съезд хорьков, - писала она. - Хозяева иногда привозят их в наш парк для общения. Носят за пазухой – живая мордочка вместо галстука. Или водят на поводках, как маленьких собачек. Хорьки очень приветливы, знают своё имя, любознательны, охотно общаются с незнакомыми людьми. Увы, все они кастрированы. Их подвергают этой позорной операции, чтобы лучше пахли и не кусались. Иногда мне кажется, что нас хотят сделать такими хорьками. Я не верю, что это проект Бога.

-… Вот! Нашел для тебя в Интернете… Молитва требует серьезной подготовки, иначе она будет неприемлемой, а молящийся будет осуждён… От молящегося прежде всего требуется незлопамятность и снисходительность, как по отношению к ближнему, так и к врагу. Святой Нил Синайский пишет: "Кто копит в душе уныние, злопамятство и думает, что молится, похож на того, кто отмеряет воду и наливает в дырявый кувшин"… Если у человека есть возможность прийти в церковь, пусть и молится там, независимо от того, в это время совершается какое-либо богослужение или нет. Желательно также, чтобы при возможности каждый человек имел у себя дома молитвенный уголок, который можно украсить освященным крестом или иконами и другими освященными предметами… Всё, что содействует усилению внутренней внимательности и душевной теплоты человека - желанно и достойно поощрения, например зажигание свечи или лампады, курение ладана… Во всяком случае, надо помнить, что молиться нужно везде. Если молитва горячая, она продолжается в сердце в течение всего дня…

-…Сходила утром в церковь, как Вы и сказали... Всю службу не отстояла, только самое начало полчасика... Так много людей… Я стесняюсь, что что-то делаю неправильно... И ещё… Я никогда не исповедовалась, не знаю, как это делать, стесняюсь, а когда прихожу на службу, все смотрю на исповедующихся и думаю, что надо хоть раз это сделать и боюсь...


-…Не торопись. Привыкай. Присматривайся. Исповедайся Богу в тишине. Всё придет в свое время…

-.-

Эльс пришел к Аваку с тайной надеждой увидеть Эврику. Любовь похожа на наркотик. Он всё более становился зависимым. Ему необходимо было видеть её. Хотя бы краешком глаза. Даже вовсе не смотреть на неё, но чувствовать её присутствие. Слышать её голос.

- У вас так уютно и спокойно, госпожа Аврора. Можно я немного посижу здесь и почитаю.

- Конечно можно. Мы всегда рады вам.

Брошюра называлась «Крах русской империи и интеллигенция». Эльс перечитывал её второй раз. Он знал автора – известного теолога отца Кондрата. Помнил его по пединституту, где вел семинар по истории Древнего Рима. Запомнился ему этот рыжий мальчик, второкурсник, своей эрудицией и правильной русской речью. Это было шестьдесят лет назад.

Будущие педагоги тщательно проверялись. Кто родители… Национальность… Отношение к религии… Став учителями, они могли пагубно влиять на школьников. В поле зрения первого отдела попал Кондрат Савельев. Он посещал церковь не только в праздники, но приходил и на каждую воскресную службу. Осенял себя крестным знамением. Исповедовался. Он не внушал доверия. От него хотели избавиться. Но была оттепель. Нужен был серьезный предлог.

На экзамене по марксизму-ленинизму преподаватель попросил Кондрата изложить основные принципы коммунистической философии. Тот ответил, ссылаясь на труды классиков. Цитировал. Называл источники. Блестяще отвечал. Профессор остановил его и спросил:

- А вы-то сами как думаете?

- Я думаю, что это примитивное понимание… Мир гораздо сложнее…

Через месяц его исключили из института за драку с милиционером.

К счастью, его не посадили, как за двадцать лет до него Льва Гумилева. Тоже за драку с блюстителем порядка. Другое было время.

Кондрат ушел в монастырь. Молился. Писал богословские книги…

Теперь он обвинял интеллигенцию в гибели империи. В разложении нравственности. Во всех бедах.

Эльс был не согласен. В его понимании виновата была не только интеллигенция, но всё общество. И церковь не меньше других. Служители церкви должны быть духовными отцами. Но они тех пор, как царь Петр обязал священников передавать полиции исповеди прихожан, стали фактически сотрудниками сыска. А перед революцией обслуживали в основном правящий класс. И только святые наши, не запятнанные мздоимством и распутством, поддерживали в народе верность православию и любовь к Родине… И ещё. Как он мог приписывать грехи касты интеллектуалов - интеллигенции! Интеллектуал презирает интеллигента! А интеллигент стыдится родством с интеллектуалом.

Интеллектуал чаще всего прагматик. Ему не нужна идея. У него набор идеологических брендов, которых он меняет, как Дон Жуан женщин. Но тот хоть по страсти, а эти по выгоде.

А интеллигент верен идее, в которую верит, для которой живет. Она его возлюбленная, и он готов умереть за неё. Как умирали первые христиане…

Эльсу казалось, что церковь потеряла авторитет у простых людей из-за человеческих слабостей служителей. Доверия не будет, пока не изменится быт священнослужителей. Пока не станут другими. Пока не поймут, что их задача помочь человеку верить безотчетно только Богу. С отвагой защищать Его заповеди. Сопротивляться грубой силе. Бесстрашно любить Господа. И оставить в сердце один только страх – страх потерять любовь Его. Тогда и талибы не страшны. Они ведь тоже тоскуют по справедливости - по равенству и братству…

- Конечно можно. Мы всегда рады вам, - услышал он голос Авроры…

Она уважала и даже любила Эльса. Но заметила странные перемены в нем. Он, прежде такой рассудительный и уравновешенный, внушал ей теперь чувство тревоги. Они продолжали общаться по привычной схеме, но что-то изменилось. Она чувствовала опасность, но не могла ещё дать себе отчет, в чем эта опасность, тем более, что поводов не было.

Пришла Эврика. Она пришла из дождя. И шляпка была мокрая. И зонтик ронял на пол капли…

Побед и благополучия!

Побед и благополучия!

Эльс кивнул Эврике, чуть привстал и снова углубился в книгу.

Авак буркнул «салам» в ответ на ее приветствие. Смотрел на её ноги. . У многих женщин ноги выразительнее глаз.

Девочка чем-то взволнована, - определил он.

- Давай почищу туфельки!

- А зачем?! Такая грязища.

- Они у тебя совсем мокрые. Сними, доченька, я просушу, - озаботилась Аврора..

- Бесполезно!

Эврика раскрыла мокрый зонтик, устроила его для просушки в углу комнаты рядом с прозрачным плащом Эльса. Разулась у порога.

Аврора, вздыхая, щупает эти её не новые красные туфельки, подвешивает, чтобы просохли. Одну – на черенок метлы, другую – на гвоздь в стене.

Эврика подходит к Роберту.

- Спит?

- Спит.

- Можно я ещё ближе подойду к нему?

- Конечно, милая.

Она наклоняется к уху Авроры и спрашивает тихо, чтобы не услышали Авак и Эльс.

- Тётя Аврора, а можно вас спросить?

- Да, милая.

- А правда, что у вас жена должна мыть ноги мужу?

- Правда, милая.

- Каждый день?

- Да, а что?

- И вам не противно?

- Но ведь я люблю его.

- И я должна буду мыть ноги… ему?

- Конечно. Если выйдешь замуж за нашего Роберта.

- Вот ещё! Пусть сам моет!

- Женщины! О чём вы шепчетесь? – спрашивает Авак

- Я объясняю девочке, как испечь твой любимый пирог с картошкой.

- Всё равно у неё не получится такой, как у тебя.

- Пирог с картошкой! Кто его сейчас ест!.. – смеётся Эврика. - А я вам что-то принесла!

- Мороженое! - уверенно говорит Аврора.

- Как вы догадались?

Аврора смеется.

- Я ведьма. Авак нашел меня в Овраге Февральской революции.

- Я тоже иногда думаю, что я - ведьма.

Эврика достаёт из пластмассовой сумочки брикет мороженого, угощает Аврору. Подходит к Аваку.

- А это вам, дядя Авак.

К Эльсу.

- А вам... - раздумывает, - а вам вот это.

Отдаёт свою порцию.

- Ты это всерьёз?

- Конечно.

Эврика подходит к Авроре.

- Как интересно! Вы, правда, ведьма?

- Да, и ещё какая! Откуда мне знать было, что ты принесла нам мороженое?!

- А мне иногда страшно делается. Я смотрю на человека. Сейчас у него слетит шляпа. И! Шляпа слетает! Или вот сейчас, ( Эврика показывает на Эльса) сейчас он вернёт мне мороженое.

- Эврика, подойди ко мне, - говорит Эльс.

- Да , уважаемый.

- Ты очень добрая девочка. Спасибо тебе, но я не ем мороженого.

- Ну что же! Придётся мне съесть…Но... А если у меня заболит горло? Вам не будет жалко?

- Мне будет очень жаль тебя.

Под его взглядом Эврика идёт к Авроре. Оглядывается. Как будто дразнит Эльса. Достаёт из сумочки пачку писем.

- Тётя Аврора! Почитайте.

- А сама?

- Должна же я научиться вашему языку! Когда Роберт проснётся, я заговорю с ним по-вашему. Вот он удивится!.. Только ноги ему мыть всё равно не буду!

Аврора улыбаясь, разглядывает письмо, нюхает его.

- Когда писал, курил... Вай ме, сынок... Ну, давай учиться.

- Давайте.

- Мир и благоденствие тебе, дорогая Эврика! – начинает читать Аврора письмо на языке народа хизб.

Эврика с трудом овладевая чуждой фонетикой повторяет за ней, глядя на спящего Роберта.

- Мир и благоденствие тебе, дорогой Роберт.

Аврора продолжает:

- Почему ты мне не пишешь?! Почему ты не писала ему тогда?

- Не помню почему... Наверно, не о чем было.

- Всё равно надо было писать.

- Да вы читайте!

Аврора читает.

- Я стоял на посту. Было так жарко. Даже дышать было жарко...

- Тогда и у нас было жарко, - вспоминает Эврика. - Я помню, когда пришло это письмо…

- Тогда во всём мире было жарко, -замечает Авак.

- А сейчас во всём мире жарко, а у нас идёт дождь… - говорит Эврика.

- Но дождь всё равно идёт.

- Во всём мире...

- Нет, во всем мире жарко… Нам всегда кажется, что мы – это весь мир.

- Ну, ты будешь учиться дальше?

- Читайте, читайте!

Аврора читает.

- И тут я подумал...

- Вы пропустили! Про птиц! «Даже птицы падают от жары».

- Ты уже хорошо умеешь по-нашему! Ты очень умная девочка.

- Читайте!

- …Даже птицы падали от жары. И тут я подумал, почему я должен стоять на одном месте и в сапогах, и не могу передвинуться в тень?..

Эврика повторяет старательно.

- Тень... Тень… Почему…

- Я отошёл в тень. Снял сапоги. И сел под дерево... И стал сочинять стихи…

Эврика повторяет, как ученица.

- Дерево...

- Позор, - закричал Авак. - Он покинул свой пост!

Аврора пыталась успокоить его.

- Когда это было! Зачем сердиться сейчас на то, что было давно? Просто тогда ему было жарко...

- Читайте, просит Эврика.

- И вот я сижу на гау.... гау... Несчастный мой малчик! Никак не могу выговорить, где он сидел тогда...

- На гауптвахте! – говорит строго Авак.

- Вай ме! Горе какое! Господи, спаси моего мальчика!

- Да вы читайте! – просит Эврика.

На глазах у неё слёзы.

- Теперь у меня много свободного времени. И я стал сочинять стихи, и сочинил их несколько десятков! Их уже у меня около трех сотен!

Эврика торжествует. Она гордится Робертом. Она почти освободилась от Эльса. Но чувствует его. Она в резонансе с ним. Но на глазах слезы.

- Ну вот! А вы плачете!

- Когда он проснётся, и когда его стихи напечатают, он станет знаменитым, и у нас будет много-много денег! Ведь, правда? Триста стихотворений! Это вот такая толстая книга?

Эльс любуется её горячностью. Он не ревнует. Он знает, что она уже принадлежит ему. Запуталась в его паутине. Может быть, не осознает. Может быть, думает, что можно назад.

- Триста стихотворений! Скорее всего, триста юношеских глупостей. Триста солдатских мечтаний. Триста банальностей. За это не платят, милая девочка. Только за подтекстовки…

- Ну и хорошо, - прерывает их спор Аврора. - . Я не хочу, чтобы мой сын стал поэтом.

- Вы не любите поэзию? – спрашивает Эльс.

- Поэты долго не живут, - отвечает Аврора.

- Но я жив!

- Над поэтами все смеются.

- А над кем сейчас не смеются? Над кем не издеваются!

- Над бухгалтерами.

- А знаете, как над вами смеются? – дразнит Эльса Эврика. - Только не сердитесь, ладно. Пишу сто лет, а славы нет.

Он не сердится и не обижается. Он верит не смыслу слов, а интонациям.

- Я не ищу славы. Сейчас мне она ни к чему, слишком хлопотно. Пусть приходит, когда меня не будет.

- Тогда, дай Бог, чтобы она не приходила, как можно дольше!

И в этом страстном пожелании прорвались неожиданно забота о нем и боязнь потерять его.

- Не расстраивайтесь, уважаемый, может быть, вы, и правда, не поэт?- утешила Эльса Аврора.

Он не ответил, потому что не слышал. Смотрел на Эврику, любовался ею. Жил. Дышал. Радовался. Хотя осознавал, что в ней, как и в каждом гражданине этой страны, копятся разрушительные силы, врывчатка из смеси каждодневных обид и унижений.

- Деточка, принеси, пожалуйста, мой зонтик! Ты ведь знаешь Дом Осипова…

- Дом привидений? Конечно, знаю…

- Вот ключи. Там в левом углу моей комнаты иконы.. А под ними большой чёрный зонт…

- А что мне за это будет? – сказала она, хотя не думала корыстно. Просто, как вызов, бросила.

- Выбери любую книгу… любую вещь, которая понравится тебе…

Эврика ушла. Убежала под дождь. Даже зонтик свой забыла.

- Как растут дети... – сказал Эльс. - Ещё вчера я угощал её варёными каштанами.

Эльс не был сентиментален, но так было принято здесь вздыхать, вспоминая прошлое. Оно казалось таким теплым и похожим на щедрую осень. А теперь как бы была зима…

- Это мне вы дарили варёные каштаны, когда я была маленькая. Эврике вы дарили жареную кукурузу, - поправила его Аврора..

- Жареную кукурузу я дарил твоей матери, когда она была девочкой. Такие большие розовые сладкие шары... Вроде они назывались тогда – буды-буды. А теперь - попкорн. Как бежит время!

- Что же вы дарили Эврике?

- Выходит ей я ещё ничего не дарил... Надо будет придумать для неё подарок.

- Я же говорю, вы очень добрый человек, - заметила Аврора. - И никакой не поэт... Вай ме! Бедный мой мальчик!

- Как бежит время! – прошептал Эльс.

- Вас оно обходит стороной, уважаемый…

- . -

…Эврику поразили запахи этого странного жилища. Пахло книгами, кофе, ладаном. И ещё присутствием грызуна, белой крысы Маргарет…

Эврика всё это видела в своих снах. И эти книги. И картины. И старинную изразцовую печь. И кресло. И плед. И часы на стене. Они были в деревянном футляре. Она открыла стеклянную дверцу и потрогала медные цилиндры. Они были очень тяжёлые. И ей захотелось узнать, что там внутри. Она отвинтила крышку. Но в этот момент часы откликнулись колокольным звоном, и она выпустила из рук медный цилиндр. Рассыпалась дробь, которая была в нем…

Она стала быстро собирать эти маленькие свинцовые шарики, ползала по полу.

Собрала всё. Вздохнула. И заметила белую крысу Маргарет, которую видела в своих снах.

- Я прошу тебя, - сказала она крысе. – Не говори ему… Только не говори ему… Я умру от стыда…

Она бежала по улице под большим черным зонтом, который помнила с детства. Ветер вырывал зонт из её рук. И ей казалось, еще немного и она взлетит к низким черным тучам, укрывшим город.

В дверях жилища Авака она никак не могла протащить этот большой чёрный зонт. Пока не догадалась сложить его.

- Там такой ветер! И ливень! Не выходите на улицу. Простудитесь.

- Я всегда гуляю в одно и то же время, что бы не происходило в мире, - сказал с улыбкой Эльс..

Эврика сложила, наконец, зонт. Почтительно передала его Эльсу.

- Ну и какую же ты выбрала книжку? – спросил он.

- Никакую... У меня глаза разбежались. У вас так красиво! - восхищалась она. - Какие книги! Золотые! А какая розовая лампа на маленьком столике!.. И мне кажется, что я всё это уже видела… Я так и представляла… И этот халат на гвоздике у двери…

- Будь осторожна, девочка , - шептала Аврора. - Вы собирались на прогулку, уважаемый, дождь уже кончился...

А он вдруг передумал.

- У вас так хорошо, дорогая Аврора. Мне не хочется уходить…

- Вам не скучно с нами?

- Мне хорошо!

Эльс беззвучно шевелит губами.

- Что вы сказали, уважаемый? – спрашивает Аврора.

- Стихи вспомнил… Ты, светлячок в тёмной и тёплой ночи... Пусть не торопится утро, у ночи тайны свои...

- Какие у вас глаза! – сказала Аврора. - Они, они... Как у мальчика, который смотрит на пирожное... Как у кота, который любуется птичкой!.. – прошептала она. - Вай ме, мальчик мой!

- Вот ваши ключи.

Эврика протянула Эльсу ключи.

- Оставь их себе на память.

- Нет! Что Вы!

Эльс церемонно поклонился, вышел на улицу и там раскрыл свой черный зонт.

- Уй, бесстыдник!

Аврора послала вслед ему пожелание всяческих неприятностей – такой жест, будто бросаешь горсть песка.

Но Авак не одобрил, даже рассердился.

- Женщина! Закрой рот фартуком!

Эврика стояла на пороге. Смотрела на дождь. На безлюдную улицу. На чёрный зонт-парус, под которым едва угадывалась хрупкая фигурка Эльса.

Я, кажется, влюбился, - подумал он с улыбкой.

Он повторял эту фразу на улице и входя в дом, поднимаясь по деревянной лестнице. Он встретил хозяина дома, Михаила Осипова, и тот предложил Эльсу зайти к нему и выпить горячего вина с медом…

Михаил Георгиевич был светским человеком. Он был красив, легок в общении. Знал местные и европейские языки. Был украшением светских тусовок. У него был свой бизнес. Он ездил в Тибет и привозил оттуда лекарства и тибетскую парфюмерию. Товар расходился быстро. У него была сеть агентов.

- Мы давно не общались, Эльс. Я скучаю по нашим беседам... По нашим неторопливым беседам… Как ты, старина? – говорил он, наливая вино в старинные фужеры.

- Всё хорошо, Михаил. Всё просто замечательно. Так хорошо, что я начинаю думать о приближающихся несчастьях.

- Твои глаза говорят о другом.

- О чем же?

- Ты влюбился.

Эльс проигнорировал, будто не слышал.

- Хожу и шепчу стихи…

- Ты влюбился.

- Протягиваю руку и достаю из солнечного горячего пространства птицу – образ, птицу – мысль, птицу- чувство. Отпускаю. А они приводят ко мне других птиц... Да, я знаю, я очень средний поэт… Брюсов называл мои стихи подогретой водкой… А вот Анне Андреевне нравились.

- Ты ведь был влюблён в неё?

- В неё невозможно было не влюбиться… Я был свидетелем её романа с Модильяни… Но они были звезды, а я, хоть и вечный, я - обычный человек. У меня точка сборки не выше Анахаты… Я удосужился от неё только двух поцелуев. Первый, когда напечатал её первые стихи. А второй на свадьбе её с Гумилевым. Ты ведь знаешь, я был шафером… Я тебе рассказывал…

- Ты влюбился… Кто она? Неужели та простушка из магазина товаров для животных?!

Эльс хотел возразить, хотел сказать, что она вовсе не простушка. Что она по характеру герцогиня. Что она…

Но вовремя остановил себя. Михаил бы известный сердцеед. Ястреб… Стервятник… Соблазнитель…

- Я у неё покупаю иногда корм для моего террариума… мышей и цыплят… - сказал Осипов. - Такая хмурая сероглазая киска…

Эльс допил вино и ушел, не поблагодарив. На мгновение задержался у террариума. Там дремали до тошноты красивые гады. Смотрели на Эльса в ожидании кормежки.

- Подождите, Эльс! У меня для тебя презент…

Михаил догнал его на лестнице. Протянул коробочку. В ней был пузырек.

- Это будет полезно тебе в твоем теперешнем состоянии… Пять капель перед едой! И ещё. Ты совсем одичал. Общаешься непонятно с кем. Перестал заходить к (он назвал имя влиятельного и богатого человека, мецената). Я приглашаю тебя завтра в консерву…

- А что там?

- Пианистка из России. Ну, эта… известная… вундеркинд…

- Да знаю я. Анфиса…

- Пойдешь?

- Подумаю.

- Я оставлю тебе билет на контроле, - он улыбнулся. – Судя по выражению твоего лица тебе нужно два билета..

- Спасибо.

Это было событие. Он давно не ходил на концерты.

- Прошло время объятий и поцелуев. – Он вспомнил, как встречались прежде любители хорошей музыки в малом зале Консерватории. - Пора отстраняться от суеты, сближающей нас…

Он достал свою любимую голландскую рубашку. Погладил её. Придирчиво осмотрел костюм. Нашел свой любимый галстук, из-за которого его едва не расстреляли революционные матросы.

Когда-то он не пропускал ни одного концерта. Лет двадцать назад, в середине девяностых, Эльс прилетел в Ленинград, чтобы услышать Рихтера в Эрмитажном театре.

У музея не было денег, и великий музыкант согласился дать концерт бесплатно. Но с условием, что ему разрешат в антракте одному побродить ночью по залам дворца.

Послушать его пришли те, кто ещё помнил классическую музыку.

Слушали. Вдыхали. Вздыхали.

Рихтер не был на пике своих возможностей. Он ещё приходил в себя после последнего инсульта.

Но он был Рихтер . И болезни не мешали ему БЫТЬ.

Он играл сонаты Бетховена.

Кончилось первое отделение.

Эльс возвращался в реальность.

Он увидел тех, кто сидел рядом с ним. Взрослых и детей. Они не были румяными и мускулистыми. Они были близки к аутизму. Не к болезни, но по состоянию, когда прислушиваешься к тому, ЧТО НЕ СЛЫШНО. Видишь то, что НЕ ВИДНО. Думаешь о том, о чем ОПАСНО ДУМАТЬ.

Антракт кончился.

Рихтера не было.

Рихтер заблудился в залах большого безлюдного дворца.

Охранники заснули перед мониторами.

За окном белела заснеженная Нева, и шпиль Петропавловского собора то растворялся во мраке, то возникал…

А здесь - он и полотна бессмертных. Они – достигшие совершенства – не отпускали его совершенного.

Рихтер почувствовал одышку. Сел в уголке на стул, где обычно сидит смотрительница. Искал в кармане баллончик нитроминта. Не мог найти.

Неужели конец?! Среди картин. В тишине. В безлюдье. Забавно… Не каждому дано… В ночном дворце… В Испанском зале… Среди любимых картин…

Было тихо.

Было ощущение приближающегося несчастья.

Но его ждали.

И он пришел.

Легкой походкой небожителя. Как будто только что не обменялся взглядом со смертью.

Сел за рояль.

Запрокинул голову.

Прислушивался...

Ждал…

- . -

Эльс торопился. Почти бегом пересек центр города. До начала оставалось полчаса.

Прохаживался перед входом в Консерваторию.

Ждал Эврику.

Улица, по которой она должна была придти, спускалась круто к проспекту Свободы.

Нарядные сверкающие машины мешали ему, заслоняли обзор .

Наконец, он увидел её. Обрадовался. Поспешил навстречу.

Они с трудом преодолели желание обняться.

- Простите, - сказала она. – Не рассчитала время…

Оставалась ещё минут двадцать.

Он протянул ей белую розу.

Она взяла. Пожала плечами.

Они устроились за столиком в кафе. Она ела мороженое. Он рассматривал публику. Роза лежала на мраморе столика недалеко от кофейной лужицы.

Ему хотелось взять её, убрать с этого грязного стола. Но куда бы он положил её?

Пришел молодой официант, убрал вазочку с остатками мороженого и вытер стол тряпкой. Взглянул сначала на Эврику, потом на Эльса.

- Такой странный папик.

Эльс почти два года не был здесь.

Это был другой народ. Вроде прежний, знакомый, но другой – сытый, нарядный, самоуверенный.

Пришел Михаил – веселый, шумный. При его появлении все женщины вдруг похорошели и помолодели.

Он поцеловал Эврике руку и вел себя так, будто они давно были знакомы семьями. Как будто она была из их круга.

Эврика была приветлива и молчалива.

- Где ты так обгорел? – Спросил Эльс.

- Летал на вертолете в горы. Накатался. Надышался. Потом был на озере в гостях у милой женщины. Она только что развелась со своим мужем. – Он назвал имя олигарха. - Господи! Какие собаки! – И в ответ на недоуменный взгляд и улыбку Эврики. - Нет! У неё редкая коллекция самых больших представителей собачей породы. Пошли, уже открыли зал.

- Погоди, ведь снега нет нынче, - спросил Эльс. -. На чем ты катался?

- На лыжах. Снег доставляют из России. По воздуху. Без проблем. На транспортных самолетах. Так что трасса всегда в порядке… Мы катались в плавках… Райское наслаждение…

Михаил был трогательно заботлив. Он купил билеты именно на те, любимые Эльсом места, где лучше слушать фортепиано. А сам, чтобы не утомлять, расположился поблизости, но в другом ряду.

Эльс видел спину когда-то близкой ему, а теперь чужой женщины. Она была матерью вундеркинда. Они не встречались лет десять. Сегодня сделали вид, что не узнали друг друга.

Она решила добиться для дочери счастливой судьбы. Добиться для неё славы, которой сама была лишена. Она воспитывала и учила её сама, не доверяя педагогам, благо имела музыкальное образование. Смысл был в том, что с самого раннего детства девочка играла сложнейшие в техническом плане шедевры. Это была её песочница. Она знала. Она помнила. Она могла. И теперь мать подводила её к своему пониманию высоких смыслов, каждый раз удивляя слушателя новой трактовкой. Мать вживляла в детскую маленькую головку, в её чистое сердце свои мечты и прозрения, выстраданные в непростой московской жизни. Убивала в дочери зачатки её самобытности.

Девочка играла действительно прекрасно.

Мать убедила её, что теперь, как никогда раньше, наступило время переизбытка талантов, может быть, переизбытка средних талантов, людей стремящихся достичь признания любой ценой. Конкуренция беспощадная. И потому – всё на достижение успеха! На закрепление успеха! Занять нишу! Защищать её яростно и от врагов и от друзей, потому что количество ниш в искусстве у нас строго определено уже много десятилетий назад. С двадцатых годов. Такая своеобразная духовная номенклатура. И нужно понимать - или ты в нише, в элите, в номенклатуре, в касте неприкасаемых, на которых прочим приказано молиться. Или - на улице, в толпе. Да если ещё на что-то претендуешь, то тебя против твоей воли могут объявить врагом ( для врагов тоже свои ниши и своя номенклатура), даже если ты друг, затравят, сделают врагом. Они держат под прицелом всех, кто поднимается снизу без связей и поддержки. Без контроля. Мало ли что им вздумается…

- Другого пути нет, - считала его давнишняя приятельница. - Не завоюешь нишу для своего ребенка, он будет прозябать, восхищая своей игрой только родственников и соседей!

Девочка играла прекрасно. Умно. Она парила над залом. Была невесома. Сотни восторженных сердец бились в ритме её сердца.

Эльс чуть повернул голову влево, чтобы увидеть Эврику.

Она сидела, подавшись вперед. Она была такой, какой должна была быть. Она была сильной и красивой. И казалось, девочка играет только для неё.

Эльс ожидал, что она ответит ему взглядом. Теплым… благодарным…

Она почувствовала, но не откликнулась. Как будто она пришла без него. Одна. Чтобы слушать. И вокруг никого не было. Никого, кроме рояля и той девочки-подростка. Для Эврики она была прекрасной птицей.

Но она, Эврика, смотрела не на её руки, не на её лицо

Она вглядывалась, смотрела дальше. Дальше белой стены задника сцены. Дальше стен этого здания. Дальше этого города и этих гор.

Эльс хотел положить свою руку на её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. Но не посмел.

Пересилил себя.

Слушал.

Девочка играла прекрасно.

Но главным источником энергии была мать. Она управлял дочерью, как управляют беспилотником.

Женщина, когда-то близкая ему.

Она сидела в первом ряду.

Эльс видел, как темнеет от пота её белая блузка. Она была похожа на стареющую породистую курицу.

Эльсу было неуютно. Он знал, что придёт, обязательно придет время, когда зомбированный очнется и восстанет, захочет быть собой, жить своей жизнью, восстанет против родительского гнета. Будет считать мать врагом.

Эльс хотел уйти. Но не посмел. Не хотел обидеть Эврику. И унизить девочку не хотел. Он сочувствовал ей.

Ему казалось, что в прошлом всё было по-другому. Но так было всегда.

Его оглушил шум аплодисментов. Вернул на землю.

Он не обиделся, он даже засмеялся, увидев, что Эврика бросила его розу на сцену к ногам маленькой виртуозки.

Они молчали, когда подвозили Эврику к её высотке.

И когда ехали к себе, в Дом приведений, тоже молчали.

Им было легко и хорошо.

- . -

Эльс покормил Маргарет. Включил компьютер.

Эврика писала ему…

-…Обнимаю Вас. Доброй ночи! Спасибо вам за чудесный вечер! Японцы учат – о дорогом – только иносказательно, только метафорами… И никогда о само собой разумеющемся…

- Неужели ты не понимаешь, я люблю тебя! – набрал он текст.

Стер и задумался. И сидел так, пока не пришло новое письмо…

- .. .Сейчас смотрела ТВ. Все такие умные, сил нет, а проблема - какую печь ставить… В то время, как в стране уже льется кровь… Но таковы реалии. И мы с вами… Наши странные отношения… И эта музыка… Эти счастливые минуты… Всё как-то не вовремя… Тупик… Но не остановиться…

- Я любуюсь тобой!

И снова стер и сидел, обхватив голову руками…

- Почему вы молчите? Когда ломается зуб - больно и обидно. Когда вы молчите, ещё больнее.

- Мы живем в разном времени... – отвечал он. - Моё реальное время течет в одном направлении, твоё - в другом... Моё одиночество – приговор судьбы. Это мой путь, совсем не обязательный для тебя… Я работаю… Я привык работать, чтобы заглушить скуку… может быть не скуку, а тоску. Помнишь, Пушкин признавался, что написал Евгения Онегина от скуки?.. Я знаю свой масштаб… Я средний, увы, человек… Не заблуждайся…

-… Дорогой мой! Живите! Я не хочу даже думать, какой Вы, средний или большой. Вы для меня тонкая нить в тонкий мир страстей и туманов... Я не переживаю многого в реальности, боюсь - сердце остановится от прилива чувств. Но в моем воображении корабли останавливаются у моих ног... и страсти живут в душе, они в обыденности приносят слишком много боли близким мне людям... Вы - моя страсть... В моем воображении Вы так же безмерно прекрасны, как и в реальности, хотя видела Вас я всего пять раз, ровно пять, не спорьте, я точно знаю... То есть мы встречались на улице и во дворе, и у Авака, много – много раз. Но видела я вас... Видела! Всего пять раз. Впервые в детстве… Весной… На улице… А вы? Вы видели меня? Хоть раз? Как я вас…

Стерла. И снова набирала текст.

- Не пытайтесь уйти из жизни… Из моей жизни. Не майтесь. Не унижайте себя… Я не знаю, к месту ли. Но хочу рассказать Вам. У нас была сказочная преподавательница, журналистка в прошлом и очень хороший педагог, с большой буквы педагог, т.е. и профессию давала и нравственные ценности впихивала в нас... Все ребята писали стихи и повести о любви, и как-то летом в лагере пришла какая-то романтическая блажь... юные поэты из-за любви неразделенной пытались сделать с собой что-то страшное... такое легкий суицид юношеский... Одна девочка, и правда, резала себе вены… Наша наставница сначала за голову схватилась, что делать... дети занялись членовредительством, так и до дурки или больницы недолго... Она собрала нас и отвела в хоспис для детей больных "стеклянной болезнью", когда кости как бумага, каждое движение - боль, каждая игра - смерть... Мы провели там почти шесть часов, играли с ними в шахматы. Им нельзя вставать. Мы читали им стихи о любви, а они плакали потому, что им нельзя любить. Мы писали им потом письма какое-то время... А потом болезнь романтического суицида у нас  у всех прошла... И мы позабыли про тот поход. Но сейчас, когда совсем паршиво, и мне кажется - выхода нет... И новый день принесет еще больше разочарований, чем вчера потому, что ничего не меняется... Я все чаще вспоминаю про тех детей... и думаю, знаете о чем??? Наверное, грешно нам жаловаться на судьбу. Думая о вас, я становлюсь другой. И, наверное, это и есть счастье. Просыпаюсь посреди ночи. Молюсь о тех детях. О всех, кому плохо. Кто одинок… Кого хотят убить… Или задушить бедностью… О Вас…

 

Он тоже проснулся посреди ночи. В начале второго часа. Встал. Ходил по комнате. Молился. Читал японские стихи. Пил воду. Включил российский первый канал, чтобы узнать новости. Там была передача Меньшовой «Наедине со всеми». Он уже хотел выключить телевизор, но увидел лицо женщины, красивое, сильное, жесткое. У неё были глаза Эврики. Она излучала сильную энергию. От экрана невозможно было оторваться. Она была очень молода и красива. Но лицо было слишком сильное для женщины. И в лице этом была печать зоны. Эльс сразу различал в толпе лица бывших заключенных. Он прислушался. Речь шла о музыке. О музыке, как силе, способной изменить жизнь. И о судьбе девочки из приюта, ставшей всемирной знаменитостью. Он ошибся. Она не была в зоне. Но вся её жизнь детство и отрочество прошло в детдомах для неполноценных детей. И это тоже была зона. Со сторожевыми вышками. Собаками. Со своей системой поощрений, наказаний и унижений. Со своими надзирателями-садистами. Со своими шестерками. Доносчиками. Так было, пока судьба не послала ей ангела в образе простой женщины с лицом настоятельницы монастыря. Женщины, которая посветила свою жизнь оживлению затоптанных детей. Все усыновленные ею были обычными детьми и со временем превратились в обычных хороших и честных людей. Только эта девочка была необычна, враждебна, закрыта. Волчонок, не желавший стать собакой. Её часто и жестоко били в детских домах и в семьях, которые удочеряли её. И её новая (Настоящая! Истинная!) мама долго не могла вытащить её из её внутренней тюрьмы, в которую она в отчаянии заточила себя, чтобы защититься от нашей хваленой свободы убивать любого, кто не понятен и не хочет уподобляться. Женщина, удочерившая её, испробовала много способов, чтобы выманить её душу из холодной камеры на солнце, на свежий воздух.

У девочки во время одного из кризисов была попытка суицида. Она хотела свести счеты с жизнью, прыгнув с балкона третьего этажа на асфальт. Женщина встала с ней рядом и сказала:

- Давай вместе, чтобы не скучно было лежать в больнице.

Она завоевала доверие, но до победы было ещё далеко.

Есть люди, которые не могут жить только бытом, им нужна большая цель. Они не могут жить без большой цели. Без высокого смысла.

Но как же трудно найти этот смысл! Эту цель! Эту любовь!

Устав и отчаявшись, Мать, на всякий случай (А вдруг?!), повела её в музыкальную школу.

Фортепиано. Флейта. Гусли… Баян…

Холодно! Холодно. Холодно! Чужое!

И вдруг она увидела саксофон. Он был почти её роста. Он был прекрасен. У него был характер всемогущего покровителя. В нем была тайна и смысл её жизни.
Она нашла его, свой путь.

Она играла с утра до ночи. За месяц достигала совершенства, которое к другим приходит с годами. Ездила на конкурсы. Побеждала. Стала всемирной знаменитостью.

Раскрепостилась. Обрела себя.

Поселила в тысячах душ надежду на освобождение от гнета стандартизации. Освобождение от комплексов…

 

Эльс искал в интернете её музыку. И это тоже было необычно. Саксофон и оргАн… Аве Мария... Японская музыка... Бах…

Она тоже любила Рахманинова, как и Эльс.

Он понял – рано хоронить культуру. Рано хоронить искусство. Рано хоронить Человека. Рано хоронить Россию, если рождаются такие дети. Жизнь продолжается. Каждую секунду, как и раньше, рождаются люди, способные достигать совершенства.

Жаль только мало их. Мало тех, кто выживает. Не каждый выдержит. Они гибнут рядом с нами, не дождавшись нашего участия и помощи. Он снова вспомнил женщину, которая отогрела Веронику. Помогла ей обрести крылья.

Он заснул со счастливой улыбкой

- . -

Эльс проснулся. За окном было темно.

Встать. Пойти к Аваку. Играть в нарды. Ждать, когда придет Эврика.

Даже, если не смотреть на неё, то хотя бы чувствовать её присутствие…

Он оделся для пробежки.

У него кружилась голова.

Термометр показал тридцать девять…

Ему было холодно… Зябко... Неуютно… Скверно.

Эльс заглянул в холодильник. Что там осталось? Немного хлеба. Печень трески. Покрытый плесенью кусок пармезана. Полштофа водки, настоянной на корне имбиря с медом и лимоном.

Три глотка, и стало тепло.

Маргарет вылезла из своего дома, дворца, сотворенного из глянцевых журналов восьмидесятых-девяностых годов прошлого века. Знакомые все лица – молодые, вдохновенные, по-своему красивые. Теперь они старики. Молодость их прошла. Прошло их время. Прошло их обаяние.

Бог им судья!

Но как мы не замечали их ничтожества и пошлости?! Как доверили им судьбу страны?! Теперь они и их дети дают нам советы, как вернуться в мышеловку. Неужели народ снова побежит под их знамена?!

Маргарет обнюхала его руку. Покусывала. Ловила взгляд.

- Я заболел, Маргарет. Наверное, грипп. Не заразись. Уйди на время в подполье. Пережди….

Она не ушла. Она тоже была больна.

- Давай играть, - предложил Эльс.

- Ты что! Бредишь?

- Нет. Пока не очень… Мы будем играть. Разговаривать. Рассказывать друг другу про жизнь…Смысл игры в том, что пять минут – я человек, Эльс, а ты крыса, Маргарет. Потом пять минут ты – Эльс, а я крыса…

Маргарет смотрела на него вопросительно.

- Штрафные очки за неискренность….

Она не умела говорить. Только пищать умела. А Эльс не всегда понимал писк. Но он всегда был уверен – контакт между людьми и другими тварями Божьими возможен.

- Маргарет, закрой глаза.

Маргарет закрыла глаза.

- Отлично. Я тоже закрою глаза. Будем прислушиваться. Слушать друг друга.

Было тихо.

На экране век, на экране закрытых глаз затухали образы реальной жизни. От предметов оставались контуры. Последними гасли прямые линии. Возникла череда символов – двумерные образы людей и животных.

- Что ты любишь?

- Люблю грызть орешки... Люблю тишину…

- А музыку?

- Моцарта… Нет, раньше любила. А теперь ненавижу.

- Ты знаешь Моцарта?!

- Ну, да. Там, в лаборатории, все операции, все опыты над нами делали под музыку Моцарта… 

- А что ненавидишь?

- Шум вентилятора.

- А ещё?

- Жестокость…

- Но ведь крысы жестоки, как люди… У вас нет стыда… Нет совести…

- Но при этом мы ранимы… Мы обидчивы…Мы выведены человеком, как вы Богом. Мы другие, чем серые и черные… И у нас есть чувство долга…

- Кто ты?

- А ты кто?

- Я знаю, кто ты. Ты – Крыса.

- А ты Человек!

- Что для тебя люди?

- Жестокие и коварные. Силы зла…

- Но ведь бывают добрые… индусы…

- И такие, как ты… Но вы обречены…

- А душа? Она есть у вас?

- Вы придумали душу, как утешение. Как прикрытие своей бездуховности. Вы восстали против Бога. Сначала отобрали у вечности время, потом из хаоса вычленили несколько понятий и назвали это Вселенной. Вы не познаёте мир. Вы насилуете его своими фантазиями…

Он почувствовал, что стал говорить за неё. Редактировал. Перестал прислушиваться.

Общение прекратилось. Они запутались в том, кто есть кто.

Эльс стал думать о демоне, сидящем в нем, о внутреннем редакторе, незаметно извращающим его мысли и его личность. И теперь мешающий ему слушать Маргарет. Этот скромный эрудированный гномик жил в нем, как и в миллионах других людей. Он переиначивал слова окружавших его людей. И одергивал его, когда он, Эльс, выходил за границы общепринятых суждений. Предупреждал об опасности внешнего редактирования и даже репрессий за неотредактированные несвоевременные мысли. Он, этот старичок, своими поправками постепенно выхолащивал живые образы, рождавшиеся в его сознании, освещавшие ему его путь к пониманию быстроменяющейся жизни… Этот гномик на протяжении тысяч лет сдерживал его порывы и движение к истине и поступку. И остальные знакомые его жили такой жизнью, каждодневно обманывая себя, государство и друг друга. И только отчаявшиеся и безумные решались убить его в себе, этого редактора, надсмотрщика и душеприказчика… И обычно оказывались за решеткой или в психушке.

Эльсу было жалко убивать его, вроде родственник – двоюродный дедушка, охранявший его от дерзкого желания быть собой не только в ночных размышлениях, но и днем в реальной жизни… Жалко и страшно…

 

… Я заболел… принеси мне хлеба и немного еды для Маргарет… для моей крысы….- написал Эльс Эврике.

Но не отправил, стёр.

Начинался бред.

Она пришла. Не без приключений. В дверях столкнулась со строгой дамой. Эта дама покупала у неё в ларьке корм для своей болонки.

- А вы, девушка, как здесь оказались? Вы к кому?

Она стояла в растерянности, побледнела от смущения. Не знала, что сказать. И, наконец, пробормотала:

- Я к Эльсу. Он болен. Принесла продукты. Для его крысы…

В доказательство потрясла сеткой, в которой были фрукты и зелень.

 

Они бросились друг е другу. И стояли, прижавшись. Одаряя теплом и любовью.

Живительное это тепло переливалось от него к ней и от неё к нему. Они стояли посреди комнаты. Но еще как бы и не только здесь. А на краю обрыва. Внизу струилась вода. Плавали рыбы. И лес подступал к самому краю. Над ними было бледно-голубое небо…

Время замедлилось. Солнце остановилось на верхушках деревьев. Река застыла, и рыбы большие и маленькие застыли в воде. Но стало ощутимо движение сосен и камней. Они шли к обрыву. Сначала медленно. Потом быстрее. Бежали. Не глядя. Мимо них. Мимо Эврики и Эльса. Не видя. Не видя их, слившихся в одно существо. Падали с высоты. А за ними подходили другие сосны и ползли другие камни... Тоже не видя. Не глядя… Падали в застывшую реку…

Но этого не было в реальности.

Он провалялся в болезни неделю.

-.-

Эльсу позвонили из Минюста и предупредили, что объединение русскоязычных писателей должно прекратить своё существование, как наносящее вред самобытности республиканской культуре.

У него была назначена встреча с учениками. Он хотел говорить с ними о провинциализме в литературе, но пришлось менять тему.

Такой исход был неизбежен. Эльс это знал и не очень удивился, но чувство опасности предупреждало его о возможности новых неприятностей и даже репрессий.

На горных дорогах и в столице участились нападения на русских. Они как бы оказались вне закона. Формально заводилось дело, но вскоре закрывалось или отправлялось в стол.

Эльс инстинктивно мимикрировал, стилизовал себя под местного жителя. Его в толпе принимали теперь за пожилого хизба, за адамлийца, абаска или зига. Но походка и посадка головы выдавали его принадлежность к северной расе, которая теперь была официально признана виновницей всех больших бед Маленьких Счастливых Республик.

- . -

Авак возился со старыми кроссовками, когда увидел по другой стороне улицы Эльса.

Вечный Гот шел мимо, погружённый в свои мысли и не выражал желания зайти, чтобы обсудить положение на Ближнем Востоке или сыграть в нарды.

- Побед и благоденствия вам, уважаемый Эльс! Где вы пропадали?

- Побед и уважения вам, друг мой, Авак! Немного приболел. Теперь всё хорошо.

Эльс остановился и помахал приятелю газетой. Подумал. Перешел улицу, чтобы пожать ему руку.

- Не сыграть ли нам в нарды!

- Ах, прости, дорогой Авак, у меня сегодня встреча, прощание с молодыми поэтами, и я придумываю, что бы мне им сказать, чем утешить и ободрить.

- У вас в запасе столько поучительных историй, и вы так умеете говорить! Часок игры на свежем воздухе вам только придаст сил.

- Сегодня такой суматошный день, Авак. Мне только бы добраться до дивана и включить ящик! А потом на встречу.

- А почему вы прощаетесь. Собираетесь от нас в Россию?

- Нет, я остаюсь здесь. Но нам запрещено говорить и писать по-русски.

- И всё же, зайдите ко мне на минутку. Дело есть.

Они спустились в полуподвальное жилище Авака.

Аврора поклонилась Эльсу.

- Я так рада, что вы живы! Где вы были? Мы волновались. Беспокоились…

- Всё в прошлом, не будем вспоминать! Грипп… А потом небольшой сердечный приступ…

- Я-то знаю, вас хотят убить… уничтожить, - продолжала Аврора, - нейтрализовать, как теперь говорят… Всех русских считают агентами России. Убить русского всё равно, что убить волка…

Эльс мог бы сказать, что он Вечный Гот, немец… не русский… Но он знал, что в трудные минуты мы все русские. И в этом наша сила. Он был не безупречен. Но ему невозможно было в этих обстоятельствах сказать, что он не русский.

- Аврора, закрой дверь на засов, – приказал Авак. - Уважаемый Эльс, я хочу оказать вам маленькую услугу. Мы тут посоветовались с Авророй. Мы хотим спасти вас.


6


Первый день, который начало ночи. Зажги свечу, вместо того, чтобы проклинать тьму!

Авак отогнул ковер. Наклонился и приподнял за кольцо половицу. Вытащил ещё какие-то доски.

Открылась дыра.

- Что это? – спросил Эльс.

- Это? Это дорога в преисподнюю, - подмигнул Авак. – Не бойтесь. Я шучу. Это вход в подземный город. Я провел там несколько лет...

- Не понял. Объясни.

- Понимаешь, война. Немцы наступают… О, простите, уважаемый, я так и не пойму, вы немец или поляк?

- Я гот.

- Гёт?

- Да нет же… Гот… Остгот…

- Ну, слава богу. Я не хочу никого обижать, среди немцев тоже есть добрые люди. Спускайтесь, уважаемый…

Эльс не хотел лезть в эту дыру. С какой стати. Но ему было любопытно. А когда готу любопытно, он забывает об опасности.

Сыпалась труха. Кирпичная крошка. Он почувствовал, что разодрал ткань пиджака на плече. Уколол палец осколком стекла. Капелька темной крови.

Они шли, согнувшись, по узким коридорам.

Неужели люди, которые пробивали в скалах эти лазы и коридоры были мельче теперешних?!

Эльс слышал об этом подземном городе, но не верил, что он сохранился до наших дней. Оказывается, он существует, древний, но забытый из-за мира, который пришел сюда двести лет назад с русскими войсками, положившими конец набегам горцев и опустошительным «вразумительным походам» турок и персов, а также весьма ощутимым разборками местных феодалов. Этот нижний, тайный город создавался в течение веков, а, возможно, и тысячелетий под видимым, реальным, но разрушаемым по нескольку раз в столетие городом. После штурма враги сохраняли только мечети и христианские храмы. Их персы не трогали, считая местом поклонения единому для всех Богу. И даже грозный Шах Аббас входил в христианскую церковь, оставив обувь у дверей. И молился там, как молился в мечетях. Дарил церквам ковры и золото.

Завоеватели, взяв штурмом город, были удивлены безлюдью. Торговля рабами давала не меньше выгоды, чем золото, ковры и домашняя утварь, которые им удавалось награбить. Но как только враги уходили от города на два конных дневных перехода, пепелища оживали. Горожане, как муравьи, выползали из-под земли и начинали восстанавливать дома. И уже через год город сиял новыми домами и дворцами. А на майдане толпился народ. Купцы из разных стран привозили ткани, посуду, предметы роскоши, а крестьяне вино, мясо, сыр… И жизнь продолжалась…

…Наконец, обнажилась металлическая дверь, за которой открылся узкий лаз. Ступени вели вниз. Ещё одна металлическая дверь. Пламя керосиновой лампы затрепетало от ветерка. Здесь была система вентиляции. Здесь было сухо и чисто. Деревянная лежанка и стол. Табурет. Скамеечка… Кувшин. Кружка. Коптилка.

- Присаживайтесь, - предложил Авак.

Эльс сел на топчан. Осмотрелся.

Его всегда интересовали пещеры.

Пещера во все времена – символ материнского лона, матери-земли, убежище, вместилище богов, вход в загробный мир, символ тайны… Средоточие. Центр мира. Как часть горы – низ в вертикальной проекции мироздания.

Я прожил долгую жизнь, - начал Авак. - Я видел много разных людей. Хороших и не очень. Я вспоминаю их ночами, когда не могу заснуть... Потому что люблю их, как часть моей жизни, часть моей души. Я помню их детские лица. А их уж давно нет среди нас. Помню их шалости. Их улыбки. Их задумчивость...

В глазах детей любого народа, можно прочесть его судьбу, его прошлое и будущее.

Таких грустных глаз, как у детей народа хизбов, трудно встретить где-либо ещё. В них отразились все ужасы геноцида.

Я никому не рассказывал о моем детстве. Мы бежали от войны сюда, на свою родину, которая называется теперь Маленькой Счастливой Республикой… Отец сражался где-то под Ленинградом..

Нас всегда спасала Россия. И мы всегда верны России, хотя за это нас пытались и пытаются до сих пор истребить, уничтожить, как народ…

В нашей семье было четверо мальчиков. Я был младшим. По дороге какое-то горное племя напало на наш караван… Убили всех, кроме моей мамы и меня. Мама притворилась мертвой и заслонила меня… Мы добрались до этой земли. До этого города. Я ходил в третий класс и был отличником.. Но фронт приближался... Первые бомбы… Первые разрушения…

Мама знала - есть другой город, подземный. И тайные подземные ходы. Здесь всё отлажено веками – вода, вентиляция… Всё, что надо….

Мама восклицала к Богу, чтобы Он помог ей спасти меня…

Я услышал голос матери

- Опорою в старости моей будешь. Я переносила на себе все трудности и обиды с терпением, я избавляла тебя от огорчений, унижений, трудилась день и ночь. Ткала ковры. Вязала на продажу носки и свитера. Чтобы у тебя всегда была пища. Чтобы рос крепким парнем. Принимала молча ругательства и насмешки, ожидая, когда наступит на земле мир и справедливость, и ты сможешь увидеть солнце. Что есть счастье, сынок? - И сама отвечала: - Найти в людях честь и видеть себя в покое и уважении… Верь в Бога, сынок. Молись… И Он не оставит тебя!

Я ещё не всё понимал, но любил маму и кивал головой в знак согласия...

Маму звали… Вам не произнести этих трудных для русского уха звуков. Но в переводе её имя звучало бы, как Фиалка.

Давно это было. Очень давно… Но помню, словно вчера.

В классе сорок два человека. Двадцать национальностей. Мне помнится сквозь более чем полувековой туман красныё огонь в глазах изида Азизова. Глаза были тёмные, но вспыхивали красным огнем. Рядом с ним сидел альбинос Саша Караханов, спокойный, голубоглазый и очень добрый. Длинный чернявый Александрович рядом с Энегельгардтом. И княжну Ольгу Ржевскую в черном бархатном платьице помню.

Помню, дразнили меня. Когда злились, называли Пиндосом, а когда всё было хорошо, кричали – Антропос!

Хоть я не грек, а хизб…

Я не обижался, я гордился. Я любил греков. И дразнили меня не зло. Это была старинная игра – дразнилки. Вражды меж нами не было.

Мальчишек забавляла моя медлительность… Заторможенность и пугливость. Я вздрагивал и уклонялся как будто от удара, если кто-нибудь резко поднимал руку.

Мама сказала мне, что она не хочет потерять меня, последнего своего ребенка. Что придётся мне прожить несколько дней или месяцев в пещере, под землёй.

Я согласился, хотя готовился бежать на фронт. Я хотел разыскать отца и быть рядом с ним. Ходить в атаку. Кричать «ура!» Умирать в бою за Родину. И снова бежать в атаку и кричать «ура». Так мечтали тогда все пацаны.

Помню первый день своего заточения. Первый день, Первый темный день. Начало длиной ночи. Ночи длиною в годы. Где свечи, как мера времени.

Я любил нашу улицу. Дружил с одноклассниками, скучал по нашей улице, по школе.

Я считал себя храбрым мальчиком.

Но, кода щелкнул старый замок…

Когда смолкли шаги мамы на каменной лестнице...

Я заплакал от страха и обиды.

Я ощупывал стены и пол. Нашел наперсток, шило, сломанный нож, черепок чаши… Я нашел две косточки от черешни или вишни.

Пока я пытался разгрызть одну, вторая ожила в моей ладони, наполнив меня дрожью ужаса, и побежала вверх по руке. Я с отвращением смахнул её и понял, что это паук. Настоящую косточку я раздробил камнем, но она была пустая. А черепки обожгли мой язык горечью.

Я наткнулся на топчан, покрытый старым одеялом. Сел и вдруг успокоился. Мне показалось, что я вернулся в лоно матери – в темноту и безопасность.

Я снова стал ощупывать стены. Нашел зарешетчатое окошко, из которого поступал свежий воздух.

Я нашел дверь, за которой была лестница. Пытался открыть её.

Не смог.

Снова заплакал.

Потом лёг и заснул.

Во сне увидел море, которого никогда не видел. Услышал звуки дудука. Они просачивались сквозь камни подземелья. Они утешали меня эти звуки. Я помнил лицо старика, который жил над нами. Он играл на дудуке на свадьбах, поминках и просто так… Я так привык к этим мелодиям, что подпевал своим неокрепшим детским голосом. Они учили смирению, но были опорой непримиримости со злом.

Моя келья была выложена диким камнем. Меж камнями были пластины свинца, не допускавшие в помещение влагу из почвы. В восточном углу камни были поменьше, там была потайная дверь, которая вела к другим пещерам….

Мама приносила мне еду два раза в день. Кувшин свежей воды.

Я наскоро съедал пищу и засыпал.

Я просыпался и справлял естественные надобности, и не мог заснуть от тошнотворного запаха своих испражнений.

Приходила мама. Уносила горшок. И я снова засыпал.

Меня окружали во сне добрые люди, которых я встречал или не встречал в действительной моей жизни. И далекий тихий голос дудука не покидал меня во сне..

…Мама согрела воды и протерла каменный пол и стены влажной тряпкой…

Каждую пятницу она приносила ведро горячей воды и мыльную глину. Её бедные люди употребляют вместо мыла.

На праздник мать готовила - кялла-пача – горячий студень с чесноком.

Я жил в полной темноте и постепенно обрёл кошачью способность видеть во мраке. Слух у меня обострился. Я слышал разговоры соседей. Ссоры, примирения, праздники, похороны, а однажды услышал Азнавура. Пластинку привез сосед из Ливана. Это было чудо! Слушая Азнавура, я приобщался к страстной молитве. Шептал слова, которые слышал от мамы.

Борясь со страхом темноты, я читал молитвы, которые помнил. Сначала только по одной привычке языка, не чувствуя и не понимая не только того, что говорил, но и самого себя…

Мрак. Хаос. Безумие. Игра в нарды с матерью. Устные предания семьи. Я рвался из своей темницы. Но… мать была неумолима. И я смирился.

Но потом сны кончились. Я проваливался в бесчувственность, как в тёмную пропасть. И просыпался без надежды. Вокруг было темно. И однообразно.

Я не пытался силой добыть себе свободу. Боялся огорчить Фиалку, маму.

Еда и сны стали моим утешением.

Мама купала меня до тех пор, пока не заметила, что плоть моя стала беспокойно отзываться на любое прикосновение. Я стал стесняться своей наготы. Моя спина и грудь покрылись черными густыми волосами. Они могли защитить меня от холода.

Наши мужчины гордятся своей густой шерстью, а женщины удаляют её с помощью серой пахучей грязи, называемой здесь таро...

Однажды Фиалка не пришла… Пропала… Я не знал, сколько дней она не приходила, потому что не было окна, чтобы замечать смену дня и ночи. И часов у меня тоже не было. Правда, я научился слышать дом. Различал смену суток по чередованию тишины и шума. Пытался считать дни. Но сбивался и забывал. Я научился видеть в темноте. Может быть, это не было видение глаз, но я ощущал предметы, а иногда и цвет.

Я заглянул в себя, и там внутри, в моей груди, возник слабый свет.

Там были горы. Был мох. Была трава. И был снег. Но не было людей. И это было нарушением гармонии.

Еще раньше я впервые в жизни украл. Украл у мамы спички.

Я нашел осколок зеркала.

Последний раз я видел себя в зеркале мальчиком.

Теперь на меня смотрел юноша с довольно длинными, но мягкими, не знавшими бритвы, волосами на щеках и под носом. И тёмными спадавшими на плечи кудрями…

Я медленно расшатывал прутья вентиляционного окошка. Я открыл его, но был слишком толст, чтобы пролезть. Мать закармливала меня. Боялась, что я вырасту слишком слабым, чтобы продолжить род и закрыть брешь, которая образовалась после гибели моих братьев. Брешь, которая грозила всему народу хизбов вырождением и исчезновением в море других больших и малых народов.

Я томился и перегорал в подземелье. Но оживал, когда слышал игру на дудуке. Потом дудук замолчал. Умер старик, который играл на дудуке. Я потерял опору. Я тосковал по дудуку. Я слышал его мелодии в своем теле, в мозгу, в мышцах и костях. Я пытался петь, плакать, выть, подражая дудуку…

А наверху, в доме освобождали комнату старика, чтобы отдать бездомным. Соседи и просто люди с улицы брали себе, что могло пригодиться в хозяйстве в трудное военное время. Истоптанные сапоги… Георгиевский крест, полученный стариком в первую мировую за храбрость… Ходики стенные… Черную тарелку радио. Белую фаянсовую тарелку со щербинкою по кромке. Сломанный нож. Вонючий матрас. И дырявое одеяло. В него завернули всякую мелочь – алюминиевые ложки и вилки, письма, треснувший граненый стакан… И вынесли к мусорному ящику. Фиалка успела схватить маленькую черную трубочку из абрикосового дерева – старую дудку с девятью дырочками, которую здесь называют дудук. Очистила от грязи. Помыла. И подарила мне к Рождеству.

Я не подал виду, не выказал радости. Только кивнул. Но когда Фиалка ушла и унесла керосиновую лампу, когда в моей маленькой пещере наступила тьма, осторожно взял дудук и стал ощупывать его. Ощутил подушечками пальцев дырочки. Понял, куда должен входить воздух, и откуда родится звук… Но не сразу попробовал. Лежал, согревая дудочку эту руками. Прижимая, то к сердцу, то к щеке.

И наконец, решился. Робко, нежно подул. Звука почти не было. Кто-то вздохнул в темноте.

Вторая попытка была более решительной.

Дудук тихонько заплакал. Как обиженный ребенок.

Он отзывался, если я делился с ним своим дыханием.

- Для чего жить? За что умереть? – спросил я - Вокруг так темно и страшно. Скажи! Скажи мне!

- Не кричи, что темно! – услышал я. - Не скули! Не вой! Зажги свечу! Сам стань свечой! Помоги встать упавшему! Ободри отчаявшегося! Воспитай детей своих, чтобы освещали дорогу другим, чтобы всем нам стало светлее!

Я вспоминал древние мелодии, которые слышал в своем заточении, когда был жив тот старик.

Звуки едва сочились сквозь камни, разделявшие людей, и люди говорили, что это душа старика не может успокоиться и покинуть этот мир, который он любил, несмотря на нищету и болезни. А это был я.

Я не видел солнца. Я не видел людей. Но слышал их голоса. Вот прислушайтесь.

Авак замолчал. Эльс прислушался. Сначала только белый шум. Потом Эльс стал различать стук швейной машины, обрывки разговоров.

- Мой слух обострился, - продолжал Авак. - Я слышал всё, что творилось в нашем доме.. Мальчиков, с которыми учился. Слышал ночные разговоры людей… Прислушайтесь! Только час в сутки горела коптилка или свеча. Только час я читал. Что? Шерлока Холмса… Нат Пинкертона… Журнал «Вокруг света»… Новый и Ветхий заветы…

Я рос и вступал в пору мужания… Меня привлекали женские голоса. От этих нежных и мелодичных звуков меня охватывало такое волнение, что я терял сознание… Я перестал есть, чтобы похудеть. И похудел настолько, что, наконец, смог протиснуться в вентиляционный туннель. Он был очень узкий. Я мог застрять там, и никто не помог бы мне…. Я добрался до конца туннеля и вышел на берег реки. Я увидел наш город ночью. Сверкали огни фонарей. Светились окна домов. Была весна. Шел последний месяц войны. Отменили светомаскировку. Я слышал веселую музыку. Разговоры гулявших людей. Мне хотелось к ним, к этим людям… Но я боялся их…

Наступил день, когда мама взяла меня за руку и вывела на улицу. Я был оглушен. Был праздник Победы. Люди обнимались и целовались. Поздравляли друг друга с победой. Танцевали. И не было вражды между нами. Я играл на дудуке, и вокруг меня собралась толпа. Меня поили вином и кормили мясом. А я играл, пока был в сознании. Мама потеряла меня и плакала, когда я вернулся... Она продала свои серьги и купила мне рубашку и штаны. И бритву, чтобы я сбрил мои отроческие усы и бороду. И выпустила меня из подземелья. Она держала меня за руку, чтобы я снова не потерялся в толпе. Но я, я вскоре сам потерял её. Она умерла в тот день, когда пришла похоронка на отца. Отец мой погиб под Берлином. Я снова остался один. Никто в нашем доме не узнавал меня. И мои друзья не узнавали. Только те наши родственники, что жили в горах, знали мою тайну. Дядя Кипдок объявил меня своим племянником, хотя я был не родной, а троюродный… Я понял, что хочу незаметно и тихо прожить эту мою третью жизнь. Стал чистить обувь соседям. Делать мелкий ремонт... Потом встретил Аврору. Женился. Родил сыновей…

Эльс понимал, что обидит Авака своим отказом и потому сказал:

- Спасибо, тебе, брат, за желание помочь мне… Ты хочешь спасти меня… Спасибо. Я подумаю. От того, что должно случиться, не спрятаться даже в медной башне, как говорили в старину. Даже в правительственном бункере не укрыться от судьбы…

Эльс медленно уходил, опираясь на зонт.

Перед его глазами возникали лица давно живших людей. Клипы его памяти. Портреты кисти великих мастеров. И пронзительнее всего фаюмские портреты. Они жили в нем. Они были, как мосты через ущелья, стоящие до сих пор в безлюдных диких, забытых людьми местах. Мосты остались, а дорог давно нет.

Неужели сочтены дни и этой цивилизации?! Неужели и она вскоре исчезнет с её проблемами, с её эпическими мифами, С её эллинистическим мышлением! С её некогда такими милыми, такими теплыми и гостеприимными людьми, а ему, вечному, придётся приспосабливаться к новым порядкам и новому Символу Веры?!


7


Доброе утро! Побед и благоденствия вам, умирающие от любви! Побед и возрождения вам тоскующим по нежности!

Эльс зашел в турецкий супермаркет, чтобы купить лимон к вечернему чаю. Наглая роскошь витрины, утомляла его. Мир замер, как будто в ожидании взрыва. Тяжесть отработавших чувств. Тяжесть мыслей, которые ещё вчера напоминали истину, которые ещё вчера были реальными и жизнеспособными. Ещё вчера они тащили за собой, вытаскивали другие живые и жизнеспособные мысли и догадки. Помогали принимать правильные решения. Сегодня они парализовали мозг. Он не мог отключиться и сбросить их как ненужный шлак, чтобы на уровне ребенка, на уровне детского сознания, начать новую жизнь и новое сознание в мире, отказавшемся от христианских ценностей... Даже любил по-своему эту длинную страшную череду событий, увлечений и разочарований. Кроме памяти и книг у него ничего не было. Отрекаться от прошлого казалось ему безумием и подлостью. Но судьба оберегала его. Подарила любовь.

Ведь все, даже атеисты и циники, знают - человек умирает раньше своей физической смерти, когда теряет способность любить.

Эврика стала ниточкой, соединявшей его с реальной жизнью. С многовариантностью приоритетов… Эта ниточка была крепче стальных канатов.

А он оглядывался и всё стонал по привычке.

Господи, прекрати мою вечность! Прекрати эту пытку, тоску по прежним идеалам!

В таком состоянии души Эльс шел к автобусной остановке. Ему нужно было пересечь город, чтобы добраться до яхтклуба, где собирались странные люди, чудики, чудаки - последние русскоязычные поэты Маленькой Счастливой Республики… Они писали по-русски, как некогда их предки писали и вели диспуты на греческом, фарси и тюрском и арабском. Но уже детей своих обучали английскому. А некоторые заглядывали далеко - предпочитали китайский.. Искали возможные варианты развития событий.

Они зарабатывали на жизнь не стихами. Стихи давно не имели денежного эквивалента, не были товаром, который можно продать, если только они не становились словесной основой шлягера…

Поэты всегда были на подозрении у властей. Потому что здесь, как и в России, поэт был пока ещё больше, чем шут, сочинитель слоганов и застольных стихов.

Он прощался с ними. Прощался с последним островком русской культуры.

Эльсу предстояло проехать через весь город. Его старую Ниву пытались угнать, разворотили всю панель управления, и он не мог починить её, всё руки не доходили.

Он сел в автобус.

Кондиционер работал во всю, и здесь было прохладно.

Ему быстро уступили место. Здесь всё ещё уважали стариков. Вставали без напоминания водителя.

Город, как всегда, был красив. Новые дома. Офисы. Магазины и лавочки. Между новыми домами выглядывали старые христианские церкви, мечети и синагоги. Стоило одному перекрестится, глядя на крест, как другие поспешно крестились и шептали «Господи помилуй». Мусульмане опускали глаза. А когда мимо проплывала мечеть, они шептали «Аллах Акбар». Католики высокомерно молчали. Кришнаиты со своими кроткими и чуть ироничными улыбками смотрели на других (чуждых) снисходительно, словно те были дети. И только салафиты сверкали глазами острыми как сталь их клинков. Они в душе считали имя присвоенное ими Творцу – единственно правильным. Они не думали о сущности – только о форме и символах. И убивали, когда представлялся случай, всех, кто не знал имен ближайших родственников пророка. Они понимали в глубине души, что Бог Один и Един. Смысл заповедей не меняется от того, на каком языке они звучат. И запрет убивать распространяется не только на твою семью, на твой народ, на твоих единоверцев, но на всех людей. А возможно – на все живое. Они догадывались, что заповеди универсальны, но старались забыть их, если мешали осуществлению их желаний и амбиций.

Эльс увидел Эврику. Она шла с рынка. Ему показалось, что она улыбнулась ему. И он помахал ей рукой. Она была похожа на королеву Елизавету в молодости. До коронации. Но не такая серьезная. Озорная.

Её перекрыл человек похожий на краба. У него руки росли из ушей. А ноги, как у всех – нормально – от бедер.

Эльс знал его. Это был Цап-Царап, насильник, недавно выпущенный на свободу по амнистии.

Автобус свернул на проспект Жертв Российской оккупации.

И снова образ странной большеротой девушки мешал ему думать о нелепостях человеческих заблуждений, которые временами помогают людям во время кораблекрушений, помогают продержаться на поверхности, не пойти на дно, добраться до спасительного берега и забыть о них.

… Меня всегда интересовало то, что сегодня называют ошибками и заблуждениями. Сегодняшние «ошибки» и «заблуждения» – это вчерашние или завтрашние открытия и возможность увидеть мир многомерно. Они мне интересны, ближе сегодняшних аксиом, и я постоянно думаю о них.

И снова образ Эврики мешал ему думать о вечно живой Византии. О загадочной Трое, прародительницы евразийской цивилизации, которая издавна давала Западу ярких и сильных политиков, философов, поэтов. О доверчивости славян. О многократном повторении фокуса с Троянским конем. О Византии, не формальной, увенчанной двуглавым орлом, но громадной грибнице, занимающей теперь северный берег Черного моря и Кавказ…

Вечный Гот улыбнулся. Улыбка Эврики вернула ему равновесие и уверенность в разумности хода истории, каким бы безумным и жестоким не были её законы с сегодняшней нашей точки зрения.

В его сознании возник образ человека, похожего на краба.

Цап-Царап…

Он попросил кондуктора остановить автобус.

Он искал Эврику.

Увидел.

Она сидела на скамеечке под ярким зонтом . На коленях корзинка с фруктами. А в руках дыня, как ребенок. Позже художник пририсует ей вместо дыни младенца.

Художника звали Бадсум.

Как и полагается, он носил испанский берет и потертую бархатную куртку.

Когда-то он был знаменит. На своих картинах изображал только женщин. Причем, как бы ни была уродлива натура, на картине его она была ошеломительно красивой, сохраняя при этом свои естественные пропорции строения лица и фигуры. И что самое поразительное - женщины хорошели реально, стремясь достичь совершенства своего портрета, потому что Батсум писал не конкретного человека, а замысел Бога о нем…

Всё было хорошо до поры до времени... Заказы. Друзья. Богатство. Но вот президенту Гулуглу захотелось увидеть своё изображение, свой портрет. И чтобы в углу картины стояла подпись знаменитого художника, как проба на золоте. Батсум отказывался, ссылаясь на то, что никогда не изображал мужчин. Но Гулугл настаивал . Он хотел подарить свой портрет президенту дружественной страны.

Батсум сдался. Ему принесли сотни фотографий. Любимый костюм президента, увешанный орденами.

Бадсум начал работу. Он честно трудился, но на полотне вместо решительного восточного самодержца возникало милое женское лицо. Усы и борода, написанные вечером, к утру исчезали.

Художник обратился к колдунам из Оврага Февральской Революции и те, несколько ночей заговаривали краски.

Портрет был готов. Критики расхваливали волшебное мастерство автора. Портрет вручили Большому Спонсору, покровителю Маленькой Счастливой республики. Увезли за три моря. Повесили в зале приемов. И через несколько дней постепенно с лица Гулугла исчезла борода, а затем и усы… Губы стали безвольными и нежными, как у девушки. Одежда тоже пропала. А на загорелых плечиках видны были белые полоски от бретелек лифчика. Портрет был неприлично откровенен. Он соблазнял. Его удалили из зала приемов. Продали. Он исчез в частной коллекции ...

А у Гулугла с тех пор не росли ни усы, ни борода. И колдуны из Оврага Февральской революции не могли помочь ему.

Батсума не осмелились убить, у него было мировое признание. Но его решили задушить нищетой. Красота и особенно женская красота была объявлена прелестью.

- Мы объелись красотой. Она не спасла нас! Достоевский завел нас в тупик, - заявил Гулугл на сессии парламента.. - Уродство – вот, что спасет мир!

Он выделил гранты для конкурсов уродов. Их портреты велено было вешать рядом с портретами президента в официальных учреждениях.

Однако, в Маленькой Счастливой республике люди, которые повторяли, как заклинания, слова хулящие красоту, продолжали строить красивые дома, влюбляться в красивых женщин, рожать красивых детей.

И только в живописи, музыке и кино утвердилось поклонение уродству…

Теперь Батсум рисовал на улице. Ему хватало на краски и подрамники, на вино и сыр. Правда, он уже год не мог вовремя платить за мансарду в высотном доме. И его могли выселить. О нем было запрещено писать в газетах. Как будто он был не художник, а свергнутый Калигула, да, тот самый который… Ну, вы помните, конечно историю с его кобылой… И никто не осмелился теперь предоставить ему помещение для выставки. Только концертный зал Мусоргского не покорялся. Время от времени там изредка экспонировались его картины, и люди ходили толпами, чтобы увидеть прекрасных женщин…

- . –

Эльс вошел в комнату, которую снимали его ученики. Среди них не было русских по крови людей, но все они выросли духовно на русской литературе. На идеалах девятнадцатого века. Это предопределило их судьбу. Не самую лучшую материальную судьбу в Маленькой Счастливой Республике.

Их объединение вызывало подозрение властей. И не надо было издавать запретительных указов. Достаточно было просто направить толпу, дать фанатикам возможность выплеснуть своё недовольство жизнью на русскоязычных поэтах. Самосуд на Востоке, и не только на Востоке, всегда незаметно направлялся властями.

- Стихами не заработать на хлеб. Стихами не заработать на жизнь, - начал Эльс. - Но вам остается счастливая привилегия - думать стихами и наслаждаться звучанием и смыслом стихов. К сожалению, наша с вами планка, наш уровень, увы, далеко не так высок, как было в позапрошлом веке… Мы другие, и страна наша другая. Не пытайтесь становиться на цыпочки, чтобы стать выше… И в наше время можно оставаться честным человеком, верным своей судьбе… Пишите… Не теряйте друг друга! Слово не умирает. Русский язык не исчерпал себя. Он жив. Он способен помочь вам выразить самые сложные и непривычные мысли и чувства…

- Но для чего нам писать, если нас не печатают? Если никто, кроме друзей, не прочтет наших стихов и рассказов? – спросил один из его учеников.

Эльс улыбнулся, как будто ждал этого вопроса.

- Если сможете, не пишите, - спокойно ответил Эльс. - Вас никто не заставляет. Найдите для себя другое занятие. Чтение. Кроссворды. А для тем, кто не может избавиться от этой пагубной привычки, хочу пожелать достигнуть совершенства. Увы, друзья мои, не каждому дано. Для многих совершенство, как неразделенная любовь… Я по многу раз переписывал тексты. Они становились вроде изысканными и безупречными, но вызывали у меня отвращение. И я понял. Совершенство, как прекрасная, капризная, непредсказуемая женщина отдаётся не всякому, кто жаждет её… Но тому, кого она сама хочет... Не унывайте! Иногда Совершенство бывает милостиво и к тем, кто верно добивается её, я не оговорился, её… Ждет своего часа… Работает непрестанно, днем и ночью… Дарит ей, как цветы, время своей жизни. И как тут ни вспомнить призыв Теннисона «Бороться и искать! Не найти и не сдаваться!»

- А для женщин?- спросила молодая поэтесса. - Как будет звучать эта мысль о совершенстве, если речь идёт о женщине?

- Совершенство приходит к той, кто, как девственница, ждёт избранника, избегая случайных связей и искушений тщеславия, - тихо сказал грустный мальчик.

- Красиво, но не реально. Мое определение точнее, - возразила поэтесса.- Совершенство, как опытный сильный самодостаточный мужчина знает, кому принадлежит.

- Ты права, доченька... – сказал Эльс. – Я бы ещё добавил пожелание вам быть как можно дольше молодыми… Оставайтесь дилетантами. Пробуйте каждое слово на вкус. Выплюньте его, если не заставило сильнее биться сердце...

Эльс пришел домой. Он был подавлен и опустошен.

Крыса Маргарет сочувственно смотрела на него своими красными глазами. Она хотела есть.

- …Господь видит нас не в толпе везунчиков и невезунчиков, грешников и святых, даже не среди друзей или родных. - Говорил он, как бы обращаясь к ней… Но на самом деле возражал своему оппоненту, который жил в нем без права на площадь и при этом насмехался и издевался над ним. - Господу не ведомо сравнение иное, чем сравнение Его замысла и реального воплощения в каждом из нас. Так и судит нас - за искажения замысла. Один из моих учеников – поэт - работает дворником в военном посёлке. В декабре уходит в монастырь. Радуемся - теперь его вера, не украшение, не дополнение к удовольствиям жизни, не страховка на всякий случай. Его вера – путь к спасению всех нас… Господь хочет, чтобы люди увидели, что хлеб – это ХЛЕБ, как в ленинградскую блокаду, чтобы, уронив корочку, подняли её и поцеловали и извинились, просили прощения, потому что это Тело Господне. Чтобы вино стало ВИНОМ на свадьбе. Чтобы оно не унижало человека, превращая его в скота, умирающего в канаве. Но чтобы оно предстало перед людьми, как кровь Христова.

Крыса хотела есть. Он тоже был голоден, но сил выйти на улицу не было . Он написал СМС Эврике.

… Принеси мне, плиз, хлеба и немного еды для Маргарет… для моей крысы… Я заболел… боле...

Прочел. Стёр. Выключил комп.

- Господи, я повторяюсь. Прости меня! – прошептал он.

Он открыл холодильник и нашел там кусок пармезана. Дал половину крысе, а себе натер на мелкой терке.


8


Доброе утро! Хорошего дня! Побед тебе славный офицер русской армии!

Его звали Гурыч, хотя это было не имя, и не фамилия, а отчество русского офицера.

Гурычу было тревожно на душе, как и многим его сослуживцам. Его мучила неопределенность. Он привык к пайку, привык к постоянной зарплате, которая позволяла ему обеспечивать семью самым необходимым для нормальной жизни. Был достаток. А что ещё нужно простому русскому человеку! Достаток!

Но военная база, в которой он служил, подлежала закрытию по постановлению парламента Маленькой Счастливой Республики. Солдат отправляли в Россию. Офицеры увольнялись.

Он не знал, как жить дальше.

Он не знал, где ему теперь жить.

Он не знал, на что будет жить.

В России у него не было ни дома, ни родственников, потому что был он, как и жена его, сиротой и вырос в детском доме.

Он привык быть винтиком… Шурупчиком… Саморезом…

Винтик вкручивали некие высшие силы, когда нужно было и куда нужно. Винтик исправно служил положенный срок. Потом его выбрасывали и заменяли другим, новым, винтиком.

Но он был не только винтиком. Одновременно – человеком был... Человеком разумным…

Человек читал, думал, наблюдал, делал выводы. Это была вторая, параллельная, более значительная жизнь, в которой винтик, по прозвищу Гурыч, был генералом, а может быть даже маршалом…

Потому что слава его состояла не в орденах и медалях, не в звездах на погонах, а в том, что он умел лечить людей. Без лекарств. И делал это в остающееся от службы время... Естественно – бесплатно. Потому что не голодал. И дети его не голодали… Он был спокоен и счастлив.

На этом пространстве многие веками живут двойной жизнью, как жили их отцы и деды. И это вполне устраивало государство и каждого отдельного человека. Была стабильность. Предрешенность. Автономия.

Но теперь Гурыча тревожили перемены. Привычные предметы и события стали называться по-новому. Теперь здесь вместо рубля ходили «души». Одна душа… Десять душ… Тысяча… Миллион душ… Миллион душ, ну, это вроде бы около двух тысяч долларов. Поговаривали, что власти готовилась к выпуску новой валюты -джоки, в золотом исполнении. А души будут – как раньше - копейки. Для простых, не очень активных граждан. А джоки, как золотые рубли и туманы! Луидоры… Таланы… Для креативных!

Души пока не конвертируются, и слава Богу. А джоки можно будет переводить в любую валюту…

Он избегал употребления новых слов – бренды, контенты, моржа – но новые слова и новые понятия агрессивно вторгались в его жизнь и сознание. Обрушились на стабильный, привычный мир.

Было непонятно ему и тревожно.

Гурыч подошел к зеркалу, которое висело над краном и раковиной. Ему нужно было побриться. Но воды в кране не было. Вода стала самым дефицитным и дорогим продуктом.

Во рту было сухо. Ему хотелось пить. Он привык экономить воду, ещё когда служил в Ашхабаде.

Он с детства, как помнит себя, экономил на всём. Но денег за лечение не брал.

В это жаркое сухое лето военных снабжали водой, доставленной из России воздушным путем.

Гурыч был русский человек – он умел терпеть жажду, голод, боль. Он унаследовал долготерпение от предков. Ему не приходилось смирять себя. Он родился смиренным

Прежде, чем отлить немного воды в мыльницу и взбить помазком пену, сделал один глоток

Сегодня нужно было побриться, чтобы предстать перед командующим в бравом виде. Он не любил электробритву. Её нежный рокот усиливал беспокойство и рассеивал мысли.

Он увидел в зеркале загорелое лицо нестарого ещё лысеющего мужчины, густобрового и курносого. Каштановые глаза его были насторожены, пытались понять, что с ним происходит, а плотные негроидные губы были спокойны, как у Будды…

На него надеялись тысячи людей от тундры до южных гор. От границ с Польшей до Камчатки. Те, кого не могли вылечить дипломированные врачи.

Он мог бы брать деньги с больных, которые ехали к нему со всего света. Он мог бы стать очень богатым и не служить в армии. Он ведь был не только офицер пехоты, изобретатель тренажёров, обучающих мирных людей искусству убивать, но и знахарь, целитель… Это противоречие уживалось в нем с верностью присяге и не обременяло мучительными раздумьями.

Он лечил простых незаметных людей, приводил винтики в порядок. И люди оживали. И забывали о нем, пока не заболит что-то ещё, чему не помогают даже самые дорогие лекарства. Люди, которым он помогал, думали о нем благодарно, но не без удивления.

Он лечил не только простых людей, но и сильных мира сего. Его вызывали даже в Кремль. Присылали самолет.

И он поднимал страждущих с больничных коек, не различая, был ли это раб или царь, ну, в смысле олигарх, или простой работяга.

Он давал людям возможность попробовать ещё один вариант жизни – без болезни, без злобы, без корысти, без вражды... Спокойной гармоничной жизни…

Он жил, как свеча на асфальте, горящая под дождем и снегом. Не гаснущая под ногами спешащих по своим делам людей.

Это не мешало журналистам писать о нем едкие фельетоны. Бабка в погонах! Самое мягкое прозвище, которое дали ему журналисты.

Правда и то, что немногие из вылеченных им становились разумнее и лучше, немногие отказывались от мерзких привычек, притягивающих болезни.

Это не смущало Гурыча. Ощущение, что он облегчает людям страдания, давало ему спокойное ощущение смысла его жизни.

Да, до сих пор он получал зарплату, которой хватало на самое необходимое для семьи. Брать деньги со страждущих Гурыч чурался, считал безнравственным...

Люди, находили способы и уловки, чтобы отблагодарить его, потому что до сих пор существует среди простых людей уверенность, что недостойно оплаченное выздоровление быстро уступает болезни…

Его жена, Татьяна Ивановна, находила пачки денег то под матрасом, то в мусорном контейнере… Они привыкли помогать этими, как бы случайными, деньгами тем, кто нуждался.

Сегодня, однако, его беспокоили государственные дела. Он придумал хитрый прибор, при помощи которого можно было, не тратя боеприпасов, обучать солдат меткой стрельбе…

Прибор был прост в изготовлении и эксплуатации и давал поразительные результаты. Обычные, средние, люди становились снайперами.

Гурыча, по его просьбе, сегодня принимал генерал Кочеврягин, командующий российской группой войск в Маленькой Счастливой Республике.

И возможно, Гурычу за изобретение этой штуковины могли присвоить звание полковника и оставить ещё на какой-то срок в армии, то есть и на обеспечении, избавив его от мучительных раздумий, чем платить за квартиру, где достать деньги на обучение сына.

Обувь старела катастрофически быстро. Разваливалась.

Одежда ветшала.
Продукты дорожали.

Помидоры, которые здесь были всегда пищей бедняков, теперь они могли позволить к столу только в праздник.

Гурыч хотел почистить сапоги перед встречей с командующим, но не мог найти щетку и ваксу.

Он плюнул на сапог и потер его портянкой. Но сапоги были старые и требовали более пристального внимания и ухода. Жена сказала ему:

- Не мучайся! Пойди к Аваку. Он почистит… Будешь выглядеть прилично!

Гурыч всю жизнь старался экономить на всем, что касалось его одежды, носовых платков, и белья. Носки чинил сам вечерами, когда не было больных. Он считал, что пользоваться услугами другого человека в деле, которое можешь совершить сам, барство и пережиток феодально-крепостнического строя.

- Пусть Стёпа сбегает в магазин и купит новую щётку и тюбик черного крема. Я сам почищу, - сказал он жене и вздохнул.

- Не отвлекай мальчика, я схожу. Вот приберусь на кухне и схожу, - ответила Татьяна Ивановна.

Она тщательно вытирала тарелки кухонным полотенцем. Посуда в их доме всегда была идеально чистой.

- Не отвлекай его.

За окном, посреди двора стоял их сын Стёпа по прозвищу Аполлон. Его тренированное, натертое ореховым маслом тело лоснилось. В руках у него были трехкилограммовые гантели. Время от времени он останавливался и фиксировал одну из эффектных поз.

Вокруг него толпилась детвора. Все мальчишки их района хотели стать такими же сильными и красивыми.

- Ты бы поговорил с мальчиком, - сказала Татьяна Ивановна.

- А что?

- Он плохо спит. Бормочет что-то во сне…

Гурыч молчал. Смотрел на сына.

- Да, я поговорю с ним… Что происходит с молодыми? Не пойму… Я в его время голодал. И мысль была одна только бы выжить

Свернуть