20 июня 2019  16:35 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Религия

 
Людмила Дунаева


Дата рождения: 12 Января 1975
Писательница, колумнист, дирижер, оперная певица, художник по куклам.

Людмила родилась в Москве. В детстве девочка страстно мечтала стать балериной, но родители разрешили ей танцевать с условием: параллельно она будет посещать классы игры на фортепиано. Двойная "музыкально-танцевальная" нагрузка вылилась в стойкую ненависть к фортепиано, через которую Людмила смогла перешагнуть лишь во взрослом возрасте. В 11 лет девочку постигло жестокое разочарование: из-за высокого роста ее не приняли в московское балетное училище. От стресса Люда даже не помнит, как она плакала, лишь позже мама рассказала, что у дочери была настоящая истерика.

А через некоторое время страсть к балету неожиданно уступила место иному увлечению: "Я легла спать балериной, а проснулась с желанием ездить верхом". Школ верховой езды было мало, да и записывали в них лишь до 11 лет. На этот раз Людмила оказалась слишком "старой". Но она начала посещать конюшни и ухаживать за лошадями, и в благодарность тренеры разрешали ей кататься. Однажды Люда набралась смелости и пришла в Школу верховой езды при Московском Центральном ипподроме. Среди прочих там преподавал Анатолий Певцов (отец актера Дмитрия Певцова). Суровый тренер был одним из немногих, кто обучал галопу. Он разрешил юной самоуверенной девице сесть в седло, но жестоко высмеял ее манеру езды. Несколько лет с тех пор Люда обходила ШВЕ стороной. Ей было около 20, когда она вновь решилась прийти к Анатолию Ивановичу и честно призналась: да, техника ее езды оставляет желать лучшего, но очень хочется научиться. Певцов включил Люду в группу. Через два месяца тренер спросил, как ее зовут ─ и это был успех! Строгий Анатолий Иванович спрашивал у учеников имя лишь однажды и лишь в единственном случае: если считал их достойными. "Это означало, что именно с этого момента он начинает с тобой заниматься, а все, что было прежде, ─ ерунда".

Увлечение конным спортом, как ни странно, породило тягу к литературному творчеству. "Я человек впечатлительный, не могла оставаться наедине с верховой ездой. Сейчас бы я вела интернет-дневник "Я и мои лошади", а в те годы просто описывала свои впечатления на бумаге. Писала-писала, да и привыкла". Сперва Людмила попробовала написать фэнтези-роман, но когда через несколько лет упорной работы принесла его в одно из издательств, то услышала: "Девушка, не могли бы вы написать что-нибудь покороче, это не ваше!" Люда впала в депрессию и поставила на себе, как на писательнице, жирный крест. А некоторое время спустя почти случайно сочинила маленькую сказочку, потом подправила ее, потом еще переписала… Так, строчка за строчкой, родилась сказочная повесть "Эльфрин" ("слово я изобрела я сама, потому что про эльфов уже все написали, а про ангелов как-то сложно, я же их сама не видела").

Ее литературный дебют состоялся в православном журнале "Фома": девушке было 19 лет, когда журнал опубликовал ее рассказ "Подарок". Затем последовала публикация в "Фоме" "Эльфрина". Постепенно все в жизни Людмилы занимало предназначенное ему место.

В 2000 году она окончила ГМПИ им. Ипполитова-Иванова по классу дирижирования. Преподавала несколько лет в Свято-Тихоновском Гуманитарном Университете. Сегодня поет в церковном хоре и в Оперном театре Московской консерватории.

В 2008 году со сказочно-фантастической повестью "Первая заповедь блаженства" ("удачно совпала с кризисом тридцатилетия") Дунаева стала лауреатом конкурса Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков. В 2008 также была издана книга, которую сравнивают с "Маленьким принцем" Сент-Экзюпери и "Ежиком в тумане" Козлова, ─ удивительная, нежная и мудрая сказка "Дождь".

"Эльфрин" и "Дождь" вышли в православном издательстве "Димитрий и Евдокия", поэтому распространялись только в церковных лавках. Именно там их впервые увидел главный редактор издательства "Никея" Владимир Лучанинов. Книги Дунаевой были переизданы "Никеей", в том числе сказочная повесть "Дождь" вышла с трогательными иллюстрациями Дианы Лапшиной.

Людмила Дунаева удивляется, когда ее называют "православной писательницей". Считает, что термина "православная литература" не существует, как не может существовать "православного машиностроения". Просто есть хорошая литература и не очень. Особенно Людмиле не нравятся нападки некоторых радикалов, которые настаивают, что в "правильных" книгах для детей не может быть волшебства и колдовства. Так, вокруг романов о Гарри Поттере Джоан Роулинг до сих пор не смолкают споры. А Дунаева смеется: "Хотите пересказ семи книг о Поттере в четырех словах? Всякая магия побеждается любовью! Вполне христианская мысль, не так ли?"

Вообще, Людмила считает, что вера ─ вещь интимная, о которой не кричат на каждом углу. О личном предпочитает не говорить, разве что подтрунивая над собой: "Если охарактеризовать себя одним словом, то я ─ "пионерка". Не зря говорят, что православные революционеры от партийных мало чем отличаются. Самые пламенные христиане получались из вчерашних пламенных пионеров. Я не пламенная, нет, просто я "без фантазии". Мне говорили: Бога нет. Нет, значит, нет, взрослые всегда правы. Будем бороться с пережитками, потому что это правильно — бороться. Когда мне сказали, что Бог все-таки есть… шаблон разорвало".

Людмила Дунаева ведет авторскую колонку на женском портале "Матроны.ру".

Еще одним страстным увлечением Людмилы стали куклы, созданные ее "Дети снов" ─ прекрасные эльфы из силикона, стали и шелка, с искрящимися волосами и огромными печальными глазами.


О клиросе и клирошанах
 

Очень часто — гораздо чаще, чем мне хотелось бы, — мне задают вопрос касательно одной из сфер искусства, к которой я имею непосредственное отношение. Вопрос задаётся в разных вариациях, но смысл его обычно сводится к следующему: «А разве в церковном хоре поют профессионалы? И что, за деньги?!»


Обычно я на такие вопросы сильно обижалась и с налёту с повороту начинала палить из крупнокалиберного направо и налево. А потом задумалась. Нет, ну действительно, а почему это все обязаны знать, что пение в церковном хоре — это тебе не баран чихнул? И что для осуществления данного вида деятельности в объёме, достаточном для того, чтобы у прихожан уши в трубочку не сворачивались, необходим некий комплекс знаний, умений и навыков, которые не даются человеку ни от рождения, ни при обучении в общеобразовательной школе, ни даже по благодати церковных Таинств?

Действительно, никто не должен. А вот я, будучи профессионалом, могла бы и объяснить всё спокойно и без истерики.

Этим я сейчас и займусь.

Начну издалека. Аж с Ветхого Завета.

(Кстати, пока не забыла. Я читала подобные лекции в рамках обучения добровольцев и готовилась к урокам ответственно. И хотя сейчас уже не смогу привести наизусть список использованной литературы, уверяю вас, что ни один нижеизложенный факт не был взят мною ни с потолка, ни из «Википедии». Её тогда ещё не было.)

Итак, давным-давно в одной далёкой стране на Востоке…

Прошу прощения. Забыла, что сказка уже кончилась.

Всем, кто читал Ветхий Завет, известно, что израильское сообщество в определённый период истории делилось на так называемые колена. Первенствовали среди всех священники, которые происходили из дома Ааронова. Вторыми были потомки Левия, так называемые левиты. Они тоже служили при Храме и были чем-то вроде нынешнего дьяконства.

Именно левиты составляли хор. Пели как мужчины, так и женщины.

Службы при Храме совершались чредами — кажется, по два месяца, потом чреда возвращалась по домам, уступая место следующей. Дома певцы продолжали совершенствоваться в своём искусстве и готовить учеников. Других занятий они не имели и не имели права заниматься чем-либо ещё. Да, никаких огородов по выходным. Храм полностью их обеспечивал, чтобы они не отвлекались от своего дела. Тем более, что кроме них петь в Храме не имел права никто другой.

В Псалтири вы можете найти таинственные фразы, предваряющие некоторые псалмы, как то: «Начальнику хора. О елени утренней».

Данная шифровка указывала руководителю хора на то, что псалом должен исполняться на мелодию песни об «утренней лани», которая, вероятно, была в те времена общеизвестной.

Запомните этот факт, он нам потом пригодится.

Как обстояли дела с пением в ранней христианской церкви, мы можем иногда только догадываться. Если учесть, что первые христианские богослужения фактически сводились к евхаристии за общей трапезой, то, вероятно, пению не отводилось такого важного места.


дунаева3

С течением времени, однако, всё менялось, и к IV-VI векам чин был окончательно оформлен примерно в том виде, в каком мы его знаем теперь. Наибольшее распространение получили чин литургии Иоанна Златоуста и чин Василия Великого. Основные отличия заключаются в молитвах, читаемых священником. В литургии Василия Великого они длиннее, поэтому хор должен исполнять некоторые песнопения очень медленно. Песнопение «Достойно есть» заменяется на «О тебе радуется».

Если внимательно вчитаться в устав этих литургий, то можно обнаружить, что обе они в идеале рассчитаны на исполнение двумя хорами. Поэтому не будет ошибкой предположить, что к  IV веку пение уже являлось одним из церковных искусств – то есть, не было общенародным. В некоторых документах можно найти указания на то, что певчие снова были выделены в отдельное сообщество. Например, подходить к столу раздачи пожертвований они должны были после дьяконов и перед вдовицами.

К структуризации церковного пения приложил немало сил такой известный человек, как святой Иоанн Дамаскин. Его стараниями было составлено Осмогласие.

Те из нас, кто когда-либо заглядывал в молитвослов, могли обнаружить там заголовки вроде «тропарь, глас 4» или «канон, глас 8».

Это вот как раз про осмогласие.

Изначально «глас» — это лад, который, по мнению автора текста того или иного песнопения (Иоанн Дамаскин — один из наиболее известных церковных поэтов), наиболее подходил для исполнения этого песнопения.

Во времена Иоанна Дамаскина в Византии было восемь наиболее популярных ладов. К нашему времени из них сохранились два: ионийский, в просторечии именуемый «мажор», и эолийский — соответственно, «минор».

А «гласы» превратились в набор мелодий, общим числом около сорока. Примерно по восемь штук на жанр. Восемь — на тропари, восемь — на стихиры, восемь — на ирмосы, восемь на прокимены и аллилуарии.

Например, известная молитва «Царю Небесный» является стихирой 6-го гласа. Если вы помните мотив, то поздравляю: вы уже выучили шестой стихирный глас, он же шестой тропарный, поскольку в данном случае напевы совпадают. Поэтому, если где увидите заголовок «тропарь (или стихира), глас 6», смело можете распевать текст на эту же мелодию.

Молитва после еды поётся на 8-й тропарный глас, самый простой глас партесного обихода (ибо знаменный обиход — тот, который записывается не нотами, а крюками или «знаменами», имеет мало общего с партесным, хотя и послужил его основой). Восьмой глас тропарный не совпадает со стихирным, у стихиры восьмого гласа напев другой.

Некоторые гласы (напевы) имеют два или более варианта. Кроме гласов существуют обиходные напевы, не относящиеся к осмогласию (например, напев «Отче наш»). Их довольно много. Я не считала. Внутри гласов существуют варианты распевов по местностям: «московский» распев, «киево-печерский» распев, «лаврский» распев (в данном случае по умолчанию имеется в виду Троице-Сергиева лавра).

Для стабильной службы в «обиходном» хоре певчий должен твёрдо знать наизусть мелодии Осмогласия и все обиходные мелодии той местности, где он служит, и уметь распеть на эти мелодии любой текст. Подразумевается, что ему придётся иметь дело с церковнославянским. То есть, беглость и безошибочность чтения имеет решающее значение. Кроме того не следует забывать, что современное церковное пение это, в основном (не берём старообрядчество), — партесное пение, а партесное пение — это пение не на один голос, то есть, не в унисон, а на несколько голосов, то есть, по партиям. Партес подразумевает наличие четырёх голосов — бас, тенор, альт, дискант (сопрано). В крайнем случае — можно обойтись без тенора. В совсем крайнем — без баса. Когда вообще крах — регент должен петь мелодию второго голоса, ибо основная мелодия гласа исполняется именно альтом.

(Примечание. А если вы подумали, что в унисон петь легче, то я вас разочарую. Без навыка вы даже иссон в унисон не потянете. Иссон — это такое коллективное «мычание» на одной ноте, поверх которой в византийских обиходах резвится солист или солирующая партия. А уж про «крюковое» пение, где помимо церковнославянского текста вам нужно знать мелодическое значение каждого «крюка» и уметь применять это знание автоматически, я вообще молчу.)

Я надеюсь, вы уже начали немного представлять себе масштабы трагедии.

Итак, в последнем абзаце я привела список знаний и умений, необходимых для певчего полулюбительского уровня, который замолкает, когда регент достаёт ноты.

nyne_otpushhaeshi_obikhod_1

Певчий полупрофессионального уровня ноты знает, но для пения по нотам даже самых простых обиходных херувимских ему нужны репетиции.

Певчий профессионального уровня имеет, помимо описанного выше знания обихода и церковнославянского языка, музыкальное образование в объёме музшколы и читает ноты так же, как третьеклассник-хорошист читает вслух обычную детскую книгу. Нотный обиход он может петь с листа, но для исполнения композиторских произведений ему нужно выучить партию дома.

Певчий уровня «начинающий регент» читает ноты так же хорошо, как старшеклассник-отличник — «Войну и мир». Может без репетиции петь с листа несложные авторские и дирижировать несложные обиходные песнопения. Как правило, это уровень студентов средних и высших музыкальных учебных заведений.

Для всех этих уровней — повторяю — гласовый партесный обиход и церковнославянский являются такими основополагающими вещами, о которых как бы уже и говорить не принято.

… А ещё у русских есть какой-то «стройбат». Это вообще звери. Им даже оружия не выдают.

В светских музыкальных учебных заведениях среднего и высшего звена нас знакомят с историей церковного пения в России — поскольку именно оно было основой любого другого хорового творчества в нашей стране. Поэтому мы знаем и про знаменное, и про демественное пение (вернее, знаем примерное содержание споров всех ведущих теоретиков на тему, что же это было такое), и про партес. Кое-кто из нас, заинтересовавшись, начинает изучать эту тему самостоятельно в свободное от института время.

Я начала делать это на первом курсе училища: мне было 16 лет, и я как раз начинала воцерковляться. Храм, куда я попала, приветствовал пение смирное и смиренное, а батюшки были крайне чувствительны к любой мало-мальской запинке. Декларация на словах «даже самое лучшее наше пение для Бога — как воронье карканье» не мешала им на деле после каждой неудачно спетой запятой тягать регента в алтарь и там драть ему уши. Вряд ли имело дело физическое рукоприкладство, но из алтаря Лёха возвращался красный и злой и начинал пинать нас.

Работали мы плотно, наши спевки ежедневно занимали по 4-5 часов, не считая служб. Родители видели нас только ночью, а иногда замечали наше ночное присутствие дома лишь по понижению уровня супа в кастрюле в холодильнике. Поскольку училище тоже никто не отменял.

Такими темпами нас, троих начинающих дирижёров и одного консерваторского пианиста, дотянули до стабильного обиходного хора за три месяца. За шесть месяцев из меня выковали стабильного обиходного регента. После чего рядом с моим домом открылся ещё один храм, и в 17 лет мне пришлось начать карьеру художественного руководителя любительского хора.

Что я вам скажу. С тех пор для меня на клиросе уже не существует сложных ситуаций.

Через три года батюшка решил, что службы в храме должны совершаться ежедневно. Я сказала, что при таких условиях нам нужен не один регент, а два или лучше три и, соответственно, не один состав певцов. И, уж конечно, певцы должны быть профессионалами, а не любителями, ибо ни о каких репетициях речи уже идти при подобной нагрузке не может.

Батюшка мягко намекнул, что его устраивают именно бесплатные службы. Просто надо — каждый день. Я развернулась и ушла. Ибо бросать институт на первом курсе как-то не хотелось.

Уйдя в свободное плавание по московским клиросам, я продолжала набираться самого разного опыта. Все хоры и все регенты были разными. Кто-то из моих коллег мог петь только обиходные службы по причине недостатка голоса. Кто-то, наоборот, мог петь только пышные праздничные с Бортнянским и Чесноковым — потому что плохо запоминал наизусть бесчисленные обиходные распевы.

Я поставила себе целью быть специалистом самого широкого профиля. Деньги, полученные за службы, я тратила на частные уроки вокала, чтобы исправить недостатки голоса. А чуть позже и на еду. Как сейчас помню: иду я из института грустная и голодная и понимаю, что дома только гречка без ничего, и вдруг звонит регентша с Якиманки. Домой я приехала довольная: снова без денег, зато с пачкой сосисок и пачкой сливочного масла.

Поэтому к моменту встречи с моим тогда ещё будущим мужем мы друг друга в плане профессионализма стоили. Завязав с регентством, я пошла под его начало. Следующие десять лет сделали из нас монстров своего дела. Нам стало скучно в необъятных рамках осмогласия, и мы потихоньку начали вылезать в область «подобнов». Помните песню про «утреннюю лань»: в современных богослужебных книгах иногда над каким-либо песнопением — чаще над стихирой — пишется «глас 1, подобен «Небесных чинов». То есть, глас-то первый, но, с точки зрения автора, красивее было бы спеть эту стихиру на мелодию стихиры «Небесных чинов радование». Стихиры, имеющие оригинальные мелодии, называются «самогласны» или «самоподобны». Принадлежа к гласу, они могут быть распеты двумя способами. Оба способа легитимны, но подобны — красивее.

Только наизусть их почти никто не знает.

Так вот, про стройбат.

Это слово я употребила нарочно, в рамках известного анекдота. На самом деле тут должно было быть — и будет — слово «спецназ». Просто я не вспомнила ни одного подходящего анекдота: возможно, про спецназ анекдотов не бывает вообще, из-за его «сверхдозы его запредельной улётности».

Итак, спецназ.

В отличие от стройбата, это такие специальные парни, которые дерутся лопатами не потому, что не умеют стрелять, а как раз потому, что умеют. И стрелять, и всё остальное — и умеют это лучше среднестатистического солдата. А в условиях отсутствия под рукой огнестрельного оружия могут победить врага и лопатой, и оглоблей, и пакетом кефира, и просто голыми руками.

спецназ

Церковнопевческий спецназ — это такие специальные дяди и тёти, которые в рамках своей профессии могут ВААПЩЕ ВСЁ. И порой безмерно от этого страдают.

Если десантировать одного такого дядю или тётю в труднодоступную палаточную церковь за полярным кругом, на клирос, где из нот имеется лишь обложка от дореволюционного сборника Задостойников, из служебных книг — две странички старопечатного Октоиха (Осмогласника) и полторы — из службы празднуемому нынче святому, из причта — три почти глухих, но очень активных бабульки и один затюканный алтарник, а из служащего духовенства — один молодой и совершенно растерянный батюшка, он за 45 секунд построит бабушек, успокоит батюшку, поднимет самооценку алтарника, после чего проведёт службу, сообразуя Устав с обстоятельствами и минимизируя возможные потери до пристойных показателей.

Если этого же дядю (тётю) немедленно после спасённой службы экстренно перебросить куда-нибудь в главный городской собор, где нынче как раз служит Патриарх, а регент, как назло, внезапно вышел из строя, данный спецназовец не менее быстро сориентируется в ситуации, познакомится с каждым из 24-х человек хора, выяснит их сильные и слабые стороны, репертуар, соотнесёт с особенностями архиерейской службы, да ещё и сам споёт соло, поскольку его должен был петь исчезнувший регент.

Десантировавшись из родной области, где принят один вариант распева, в другую, певчий уровня «спецназ» умудрится не выпасть из ансамбля, подстраиваясь на ходу. Проанализировав сходства и различия, уже через пару служб он овладеет местным обиходом.

Иными словами, церковный певчий уровня «спецназ» может спасти службу из любого положения, да ещё таким образом, что со стороны никто не увидит величины приложенного усилия.

Плохо в этом одно: все окружающие почему-то начинают думать, что эта операция ему ничего не стоила.

Ну как бы вам сказать… Такой уровень крутизны подразумевает, что вы занимаетесь своим делом (в данном случае музыкой, пением, причём не только церковным) с детства и всю жизнь, и это ваша единственная специальность. Поэтому в принципе в данный момент нам это действительно ничего не стоит. Наши усилия размазаны по времени на три и больше десятка лет.

… В юности я очень любила рисовать. В детстве, конечно, тоже. Но в детстве я не готова была просиживать по 8-12 часов в сутки над листом бумаги в надежде передать посетившую меня идею как можно ближе к идеалу.

Рисовать я никогда не училась. Поскольку волевым решением папы с 6 лет получала музыкальное образование. В каком гробу я видала пианино, все уже знают, но ослушаться папу я почему-то не могла.

Так вот. Отдавая рисованию всё имевшееся в наличии свободное время, годам к 17-ти я, понятное дело, кое-чего достигла в этом плане. И вот я начала воцерковляться. Восторженное неофитство со всеми вытекающими последствиями заставило меня сменить тему. С некоторым сожалением я оставила в покое эльфов и переключилась на ангелов. И однажды принесла плоды своих трудов на суд батюшке.

Батюшка покивал бородой и направил меня в иконописную.

Безмерно счастливая оказанной мне честью, я отправилась, куда послали.

В иконописной девочка в очках с толстенными линзами почему-то не разрешила мне сразу начать писать иконы. Для начала она дала мне тушь, кисть и попросила обвести на кальке подложенный под неё простой орнамент.

Через полтора часа выяснилось, что нарисовать одну хорошую линию одним движением руки я не могу.

В смысле, меня вполне устраивало то, что у меня получалось. Но это почему-то совершенно не устраивало девушку. Она долго пыталась объяснить мне, что именно не так в моём рисунке. Ну и что, что я нарисовала эту загогулину не одним мазком, а десятью? С калькой ведь совпало? Совпало. Это та же самая загогулина, что на оригинале? Та же. Так какого лешего ещё надо?

Бедная девушка, которая окончила сначала худшколу, потом худучилище, потом Строгановку, так и не смогла ничего мне объяснить. Совершенно отчаявшись, она употребила роковое «ну это же просто некрасиво!»

Понятно, что это было её окончательное поражение. Потому что на такое любой, гордо подбоченясь, может ответить, что «на вкус и на цвет фломастеры разные» или «знаете, у меня на этот счёт своё мнение».

Двадцать лет спустя я, окончившая музшколу, музучилище и музинститут, точно так же безуспешно пыталась объяснить одному батюшке, почему тот состав певчих, который сейчас есть в наличии, не может спеть ему Чеснокова.

_1_jp_converted

— Батюшка, Чесноков писал для хора! — говорила я.

— А вы кто? — спрашивал батюшка.

— А мы ансамбль. Сам Чесноков считал, что хор — это минимум 12 человек, по три человека в партии. А вот это конкретно произведение написано для среднего и большого хора, от 24-х человек. Чесноков, знаете ли, не любил малые хоры. Петь его малым хором — всё равно что играть Баха на гармошке вместо органа. Можно, конечно, но лучше в цирке, а не в церкви…

Батюшка изогнул бровь.

— Пойте. Вас шестеро. Хватит.

— Батюшка, нас шестеро, а голосов в партитуре семь, — это был мой последний шанс отстоять посмертный покой великого русского композитора. — Из них как минимум одно сопрано. А наше сопрано только что увезли на «скорой».

Батюшка придирчиво осмотрел наличествующий состав.

— Вот вас две женщины. Пусть одна поёт сопрано.

— Но мы обе — альты, батюшка. Я могу петь сопрано, но не в авторских произведениях. Обиход — пожалуйста.

— Пойте Чеснокова.

С этими словами батюшка развернулся и убыл в алтарь. Объяснять, что альт, поющий партию сопрано, как бы хорош ни был сам по себе, в неестественных условиях будет звучать отстойно, объяснять было уже некому.

Ох, и аукнулась мне тогдашняя иконописная загогулина.

Чеснокова мы в итоге спели. Батюшка и прихожане остались в живых и даже не пострадали.

Потому что качественно страдать от некачественно исполненной музыки, от некачественно нарисованной картины, от некачественно станцованного балета может только тот человек, который получил качественное профильное образование. Причём глубина страданий прямо пропорциональна глубине образования.

В нашей профессии в современных реалиях плохо одно: от недостаточно качественного исполнения того же Чеснокова (которого технически невозможно исполнить качественно в текущих клиросных условиях — причём, невозможно ни любителям, ни профессионалам) ещё никто не умер.

Ну да, а что мне ещё сказать? От некачественного лечения люди умирают, поэтому никому не приходит в голову усомниться в том, что отличный врач лучше хорошего, а хороший врач лучше посредственного, и врач с высшим образованием знает больше, чем фельдшер-акушерка. И что врач-профессионал стабильнее врача, для которого медицина только хобби в свободное от, скажем, дельтапланеризма дело.

Да, от плохой музыки ещё никто не умер, но обучение врача и музыканта занимает одинаковое по числу лет время. У музыкантов, может, чуть больше — за счёт 8 лет музшколы ( я не знаю, сколько лет занимает ординатура у врачей). И вряд ли это спроста.

Посмотрела бы я на того батюшку, который лёг бы на операционный стол и начал давать указания хирургу. Хотя, говорят, сейчас уже всякое бывает.

Наверное, потому, что изначально медицина была искусством. Как музыка (которая, впрочем, когда-то была наукой, как и математика).

Но искусство — это первое, что гибнет в нестройные времена. Знаете, какие дивные академические хоры можно сейчас послушать в… Китае? А потому что у них там сейчас курс на подъём нации.

А у нас в больших храмах на клиросах сегодня можно увидеть микрофоны. Потому что храмы строились с прицелом на хор до 120 человек. Озвучить такую махину даже вдесятером — нереально.

Как и согнать на клирос 120 грамотных и продвинутых любителей единовременно. И это подводит нас к вопросу про «как можно служить в храме за деньги».

… Хотя, как мне кажется, я уже достаточно рассказала о нашей профессиональной жизни. Трудно, знаете ли, если служишь каждый день утром и вечером, работать где-нибудь ещё. Хотя народ и умудряется. А потом стоит на клиросе снулый и дохлый. А также больной и беременный, поскольку ни отпусков, ни больничных в наши дни певчему не полагается.

Церковное пение всегда было одной из профессий музыканта, как иконопись всегда была одной из художественных профессий. Батюшки, которые с мечтательной нежностью воздыхают об общенародном пении, почему-то не соглашаются, чтобы храмы им тоже в единомыслии и единоверии расписывал весь пришедший на службу народ.

Преподобный Алипий, иконописец Печерский, писал иконы на заказ не безвозмездно. Муж святой Ксении Петербуржской был певчим Придворного хора (Придворная певческая капелла, в прежние времена звавшаяся хор Государевых певчих дьяков. В Москве был хор Патриарших певчих дьяков, впоследствии Синодальное училище церковного пения, выпускником которого в числе прочих был упомянутый сегодня не раз Павел Чесноков.) Разумеется, он служил не бесплатно. Жёны в те времена не работали, поэтому жалованья певчего должно было хватать на жизнь всей семьи.

В Москве, в районе Солянки, существует и по сей день Певческий переулок: там жила элита певческого цеха со своими семьями. Пение было их единственной профессией.

В повести Л. Чарской «Приютки» чёрным по белому написано, что воспитанницы ремесленного приюта для бедных, кроме рукоделия, изучали церковное пение с тем, чтобы служить в соседней церкви, и теми деньгами, которые платили им за службы, поддерживать благосостояние своего приюта.

хор5

То, что служащие при алтаре питаются от алтаря, — во все века было нормальным и естественным положением дел. Апостолы питались от благовестия и занимались другими делами, только если было свободное время. Как показывает жизнь — в том числе, и мне — нельзя делать два дела одинаково хорошо. Поэтому в церкви всегда были волонтёры, которые помогали в свободное время, и причт, для которого служба была основным занятием, профессией.

Некоторых, я знаю, это слово огорчает. Но давайте будем честными: священник — это таки профессия. Всякий батюшка получает жалованье. Духовенство у нас чаще всего женатое, и матушка далеко не всегда имеет возможность работать, особенно если в семье много детей. До революции это, опять же, никого не смущало. Поп, как «скорая помощь», должен был срываться по вызову, причащать и напутствовать в любое время дня и ночи. Собственно, почему — «был». И сейчас должен.

И у певчих случаются периоды, когда мы не слезаем с клироса неделями, служа по две, иногда три службы в день. Никакой светский работодатель не потерпит моего отсутствия на рабочем месте. Разве в счёт отпуска, от которого в итоге ничего не останется, а ведь я не железная, мне тоже надо отдыхать.

Всё вышесказанное отнюдь не подразумевает того, что в церкви нет места любительским хорам. Любительские хоры были, есть и будут не только в церкви, и уровень их исполнения далеко не всегда ниже уровня профессионального хора. Если бы мне как регенту предложили на выбор хор любителей, которые хотят петь, и хор профессионалов, которые хотят, чтобы служба поскорее закончилась, я без сомнения выберу любителей. Если, конечно, речь не идёт об экстремальной ситуации, когда в храм вдруг, без объявления войны, нагрянул архиерей, нужно на ходу менять Устав и читать с листа архиерейские песнопения.

Тем более что регенту, работающему с любителями, нужно быть действительно хорошим дирижёром. Дирижёр, у которого могут петь только профи — как правило, недодирижёр. Такие люди были бы терпимы на клиросе (и на сцене), если бы им связали за спиной руки. Потому что в подавляющем большинстве их певцы (и особенно оркестранты) более квалифицированы и споют (сыграют) сами, если им не мешать.

Вот, собственно, далеко не всё, что я могла бы рассказать по этому вопросу. Но на сегодня, пожалуй, хватит.


Свернуть