20 июня 2019  16:33 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза



Виктория Хислоп.


Остров



(Продолжение, начало в 38 номере)

 

– Большое спасибо за доброту, но я не хочу злоупотреблять вашим временем, вы и так все утро занимаетесь только мной, – сказала она.

– Что ж, как хотите, – ответила Катерина. – Но я все равно загляну часа через три – посмотреть, как у вас идут дела. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

С этими словами она вышла. Мария была рада возможности остаться наедине со своими мыслями. Катерина помогала ей от чистого сердца, но девушка заметила, что жена президента острова явно любит покомандовать. Кроме того, ее уже начал раздражать щебечущий голос бывшей афинянки. Меньше всего на свете Марии хотелось, чтобы кто-то указывал, как ей следует обустроить свой дом. Она была настроена превратить это жалкое место в настоящий дом, причем сделать это самостоятельно.

Первым делом она взяла вазу с жалкими пластмассовыми розами и выбросила их в мусорную корзину. И тут ее охватило отчаяние. Она была одна в сырой, пахнущей тленом комнате умершего. До этой секунды Мария держала себя в руках, но теперь не выдержала: часы, когда она бодрилась сначала для отца, потом для Пападимитриу и для себя самой, истощили ее душевные силы, а ужас того, что произошло, окутал ее плотным коконом. Путешествие от Плаки до берегов Спиналонги заняло лишь несколько минут, но этого хватило, чтобы положить конец ее прежнему существованию. У Марии было такое чувство, словно она очутилась на другом конце земли от родного дома и от всего, что ей было знакомо. Ее охватила тоска по отцу, по подругам, но прежде всего – по несбывшемуся яркому будущему в браке с Маноли.

– Лучше бы я умерла! – тихо проговорила девушка.

В ее голове мелькнула мысль, что, возможно, она действительно умерла: даже ад не мог быть более мрачным и отталкивающим, чем место, в котором она оказалась.

Она поднялась по лестнице в спальню. В комнате была только жесткая кровать с соломенным матрасом под грязным покрывалом да деревянная иконка Девы Марии, криво прибитая к стене. Мария легла на кровать, обхватила колени руками и заплакала. Она не знала, сколько времени пролежала так: в какой-то миг она провалилась в тяжелый, полный кошмаров сон.

Из темных глубин сна ее вырвал далекий бой барабанов. Придя в себя, девушка поняла, что на самом деле это были не барабаны: кто-то настойчиво стучал в дверь дома. Глаза Марии были открыты, но тело отказывалось подчиняться: ее ноги затекли от холода, и, чтобы подняться, ей пришлось напрячь всю волю. Она заснула так крепко, что на ее левой щеке четко отпечатались две пуговицы от матраца, и лишь громкий стук в дверь смог ее разбудить.

Все еще в полусне, девушка спустилась по узкой лестнице, откинула щеколду и отперла входную дверь. В сгущающихся сумерках она увидела на пороге двух женщин, Катерину и какую-то незнакомку, которая, судя по всему, была лет на десять старше жены президента острова.

– Мария? С тобой все хорошо? – воскликнула Катерина. – Мы уже битый час стучим! Я подумала, что ты могла… могла что-нибудь с собой сделать.

Последние слова неприятно поразили Марию, но у Катерины были реальные основания бояться такого исхода: в прошлом новоприбывшие не раз пытались покончить с собой, и некоторым это удалось.

– Да нет, со мной все в порядке, честное слово… Вы так заботливы! Я всего лишь уснула глубоким сном. Заходите, а то совсем промокнете.

Открыв дверь пошире, Мария отступила в сторону.

– Позволь представить тебе Элпиду Контомарис, – сказала Катерина, войдя в дом.

– Госпожа Контомарис! Я заочно знакома с вами: вы были лучшей подругой моей матери.

Женщины пожали друг другу руки.

– Ты так похожа на мать! – заметила Элпида. – И почти такая же, как на фотографиях, которые хранила Элени, а ведь это было так давно! Мне очень нравилась твоя мама – она была одной из лучших, которых я знала.

Катерина окинула комнату взглядом. Помещение выглядело точно так же, как несколько часов назад. Коробки остались нераспакованными, и было заметно, что Мария даже не пыталась открыть их. Они по-прежнему находились в доме умершего.

Элпида Контомарис видела охваченную отчаянием молодую женщину в голой, холодной комнате, а ведь в это время люди обычно ели на ужин что-то горячее и готовились улечься в мягкую, удобную постель.

– Послушай, почему бы тебе не переночевать у меня? – любезно предложила она. – У меня есть свободная комната, и это абсолютно меня не затруднит.

Мария невольно вздрогнула. Она очень замерзла, пока спала, и оставаться в сырой, мрачной комнате у нее не было ни малейшего желания. Ей вспомнилось, как при свете дня они проходили мимо дома Элпиды, на окнах которого висели симпатичные кружевные занавески.

– Большое спасибо, я с удовольствием переночую у вас, – не задумываясь, ответила девушка.

Мария провела у Элпиды Контомарис не только эту ночь, но и несколько следующих. Почти все светлое время суток она проводила в здании, которое должно было стать ее домом. Она приложила немало усилий, чтобы придать ему более обитаемый вид: заново побелила стены, покрасила входную дверь в ярко-зеленый цвет – что, впрочем, больше соответствовало началу весны, чем середине осени… Мария распаковала книги, фотографии и несколько картин, которые развесила по стенам, погладила вышитые хлопковые покрывала и скатерть и накрыла ими стол и удобные стулья, которые ей дала Элпида, – женщина решила, что ей они больше не нужны. На отдельной полочке Мария расставила горшочки с сушеными травами, а грязную кухню вычистила до блеска.

Первый день с его безвыходным отчаянием ушел в прошлое, и хотя еще долго Марию грызла смутная тоска по всему тому, что она оставила на другом берегу пролива, она начала больше смотреть в будущее. Она много думала об их с Маноли несостоявшейся совместной жизни и пришла к выводу, что эта жизнь не была бы такой уж сказочной. Девушка скучала по жизнерадостному бывшему жениху и по его умению обратить любую ситуацию в шутку, но ей сложно было представить, как бы они преодолели огромную разницу в их характерах. Мария пробовала шампанское только один раз в жизни – на свадьбе сестры. После первого же глотка в голове у нее закружилось, но вскоре опьянение прошло. И теперь она задумывалась, не было бы все так и с Маноли. Но узнать это наверняка больше не было возможности, и постепенно девушка стала думать о женихе все меньше и меньше. Ее немного пугало, что любовь испаряется буквально на глазах, но, что ни говори, Маноли больше не был частью мира, в котором она обитала.

Мария рассказала Элпиде о том, как жила после переезда матери на Спиналонгу: как заботилась об отце, как ее сестра удачно вышла замуж, как она сама обручилась с Маноли. Описывая все это, она ничего не скрывала – у нее было чувство, что она разговаривает с матерью. Элпида сразу прониклась искренней симпатией к девушке, которую давно знала заочно, по рассказам Элени, и как могла подбадривала ее.

В первый день на острове Мария проспала встречу с доктором Лапакисом, и попасть к нему на прием ей удалось лишь спустя несколько дней. Доктор описал симптомы и зарисовал расположение пятен на ее теле. Затем он сравнил все это с описаниями, которые прислал доктор Кирицис, и обратил внимание, что на спине девушки появились новые пятна. Это встревожило его. Состояние здоровья Марии было неплохим, но если бы оно ухудшилось, то надежды доктора Лапакиса остановить развитие болезни, скорее всего, пошли бы прахом.

Через три дня после приезда Мария встретилась с отцом. Она знала, что его лодка с доктором Лапакисом на борту отчаливает от пристани Плаки ровно без десяти девять, и без пяти уже была на берегу. Девушка с удивлением заметила, что в лодке было не два, а три человека. «Может, это Маноли? – промелькнула у нее шальная мысль. – Возможно, он так хотел увидеть меня, что плюнул на осторожность?»

Когда лодка приблизилась, Мария увидела, что вторым пассажиром был Кирицис. Ее сердце радостно забилось: этот худощавый седовласый человек ассоциировался у нее с надеждой на полное излечение.

Лодка пристала к берегу, и Гиоргис бросил конец Марии, которая умело привязала его к столбу. Несмотря на то что Гиоргиса беспокоило, как прошли первые дни его дочери на Спиналонге, он постарался скрыть это.

– Мария, я так рад тебя видеть! Ты видишь, кто с нами приехал? Это доктор Кирицис.

– Да, я вижу, отец, – с улыбкой ответила девушка.

– Мария, как вы? – спросил доктор Кирицис, осторожно выбравшись на причал.

– Я чувствую себя просто превосходно, доктор. Никогда в жизни не чувствовала себя лучше.

Некоторое время Кирицис молча смотрел на Марию. Она показалась ему абсолютно чуждой этому месту – такая красивая и такая далекая от всего, что связано со Спиналонгой!

Встретить двух врачей вышел Никос Пападимитриу. Пока Мария разговаривала с отцом, трое мужчин вошли в туннель и скрылись из виду. Со времени последнего приезда Николаоса Кирициса на остров прошло четырнадцать лет, и его не могли не поразить огромные изменения, которые произошли в жизни колонии. Многие здания начали ремонтировать еще до войны, однако то, что он увидел, превзошло все его ожидания.

Когда мужчины дошли до больницы, удивление Кирициса возросло еще более. Старое здание выглядело почти так же, как и раньше, но к нему пристроили новое, превосходящее его по размерам. Кирицис вспомнил план, который висел на стене кабинета Лапакиса полтора десятка лет назад, и понял, что его другу удалось воплотить свои замыслы в жизнь.

– Просто поразительно! – воскликнул он. – Здесь есть все необходимое. Значит, ты добился своего?

– За все это пришлось немало повоевать, поверь. И если бы не помощь вот этого человека, у меня вряд ли что-нибудь получилось бы, – ответил Лапакис, кивнув в сторону Никоса Пападимитриу.

После того как президент острова ушел, сославшись на неотложные дела, Лапакис принялся с гордым видом показывать Кирицису новую больницу. Помещения в новом крыле были просторными, с окнами от пола до потолка. Зимой плотные ставни и толстые стены надежно защищали пациентов от буйства дождей и бурь, летом же окна открывали, чтобы внутрь проникал прохладный морской ветерок. Каждая палата была рассчитана на двух или трех пациентов, а времена, когда мужчины и женщины лежали в одном помещении, давно ушли в прошлое. Везде царила безупречная чистота, и Кирицис заметил, что во всех палатах есть отдельный санузел с душем. Большинство коек были заняты, но в целом в больнице было спокойно и тихо – почти все больные лежали молча, и лишь один постанывал от боли.

– Наконец-то у меня есть больница, в которой пациентов можно лечить надлежащим образом, – сказал Лапакис, когда врачи вернулись в его кабинет. – Более того, здесь никто и ничто не унижает их достоинства.

– Да, Кристос, больница впечатляет, – признался Кирицис. – Могу представить, сколько тебе пришлось потрудиться, чтобы добиться всего этого. Больница потрясающе чистая и комфортабельная, а ведь я помню ее совсем другой!

– Да, но хорошие условия – это не все, что нужно моим пациентам. Больше всего на свете они хотят выздороветь и покинуть остров. Если бы ты знал, как они этого хотят! – устало заметил Лапакис.

Обитатели Спиналонги знали, что где-то продолжается работа над лекарством от лепры, но на их жизни это никак не сказывалось. Многие были уверены, что лекарство рано или поздно дойдет до них, хотя у некоторых лица и конечности были уже настолько обезображены болезнью, что полное выздоровление стало для них не более чем мечтой. Кое-кто давал согласие на небольшую операцию с целью улучшить работу пораженных параличом ног или удалить самые крупные образования на теле, однако в то, что им когда-нибудь удастся вернуться в обычный мир, по-настоящему верили немногие.

– Нам надо быть оптимистами, – сказал Кирицис. – Сейчас проходят клинические испытания кое-каких новых лекарственных препаратов. Они не излечат лепру за один раз, но как ты думаешь, согласились бы твои пациенты опробовать эти средства на себе?

– Я уверен, что да. Некоторые из них согласны буквально на все. Те, кто побогаче, требуют, чтобы им кололи гипнокарпусовое масло, хотя оно стоит очень дорого и вызывает мучительную боль. Этим людям попросту нечего терять.

– Вообще-то есть что, – задумчиво сказал Кирицис. – Как ты, наверное, знаешь, новые лекарства разрабатываются на серной основе, и если состояние здоровья пациента в целом не очень хорошее, то побочные эффекты могут быть катастрофическими.

– Ты о чем?

– Может развиться практически что угодно – от анемии до гепатита. На последнем конгрессе по проблеме лепры, который недавно прошел в Мадриде, даже утверждалось, что новые лекарства вызывают у пациентов тягу к самоубийству.

– Что ж, надо будет как следует обдумать, кому из наших пациентов стоит предлагать роль «подопытных кроликов». Если главным условием является хорошее состояние здоровья в целом, для наших целей подходят немногие.

– Необязательно делать что-либо прямо сейчас. Возможно, начинать стоит с составления списка подходящих кандидатов, после чего я лично обсужу с каждым из них возможный исход лечения. Проект достаточно долгосрочный – вероятно, мы начнем делать инъекции лишь через несколько месяцев. Что скажешь?

– Скажу, что у нас нет другого выхода. Уже то, что появился какой-то план, является шагом вперед. Ты помнишь, как в твои последние предвоенные приезды мы составляли список больных? Это было пятнадцать лет назад, и большинство тех людей уже умерло, – угрюмо произнес Лапакис.

– Но ведь с тех пор все изменилось. Тогда речь не шла о реальной, осязаемой возможности получить лекарство от лепры – мы просто говорили об улучшении методов профилактики.

– Да, знаю, но у меня такое чувство, что мы просто толчем воду в ступе, – заявил Лапакис.

– Я тебя понимаю, однако уверен, что часть твоих пациентов доживет до того времени, когда лепра будет окончательно побеждена… Я приеду на следующей неделе. Составь к тому времени предварительный список, хорошо?

Врачи попрощались, и Кирицис спустился к пристани. Был уже полдень, так что Гиоргис должен был, как договаривались, ждать его на берегу. Когда он шел по улице мимо церкви, магазинов и кофейни, некоторые колонисты оборачивались ему вслед. Если человек был незнаком островитянам, это означало, что он новоприбывший, но новичок просто не мог идти так уверенно и целеустремленно.

Когда Кирицис вышел из туннеля к неспокойному октябрьскому морю, то увидел небольшую лодку метрах в ста от берега и женщину на берегу. Женщина смотрела на море, но услышала его шаги и резко обернулась. Ее длинные волосы взметнулись, а большие глаза засветились надеждой.

Много лет назад, еще до войны, Кирицис был во Флоренции и видел там изумительную картину Боттичелли «Рождение Венеры». И развевающиеся длинные волосы Марии на фоне серо-зеленого моря напомнили ему о той картине. В доме доктора в Ираклионе даже висела небольшая репродукция «Венеры». У молодой женщины на причале он увидел ту же робкую полуулыбку, тот же вопросительный поворот головы, ту же невинность существа, только-только пришедшего в этот мир. Но одно дело произведение живописи и совсем другое – реальная жизнь: Кирицис никогда еще не видел такой красоты в жизни. Он замер на месте, на несколько секунд позабыв, что эта прекрасная девушка – его пациентка.

– Доктор Кирицис, – сказала Мария, выводя его из благоговейного оцепенения, – вон плывет мой отец.

– Да, да, спасибо, – ответил Кирицис, вдруг осознав, что неотрывно смотрит на девушку.

Мария схватила веревку, брошенную Гиоргисом, и подтянула лодку к берегу. Доктор уселся в утлое суденышко, и Мария бросила веревку назад. Их взгляды снова встретились. Кирицису нужно было еще раз увидеть глаза Марии, чтобы убедиться, что он не грезит наяву. И это действительно был не сон – даже лицо Венеры с картины Боттичелли не могло сравниться по красоте с лицом этой девушки.

 

Глава восемнадцатая

 

Осень незаметно перешла в зиму, и теперь над Спиналонгой постоянно висел мускусный запах печного дыма. Колонисты выходили из дома, укутавшись с головы до ног в теплые вещи, ведь с какой бы стороны ни дул холодный ветер, маленький остров в полной мере ощущал на себе его силу.

Из дома Марии наконец-то был изгнан дух прошлых обитателей. Теперь здесь обитали только ее картины, вещи и мебель, а в воздухе стоял аромат лаванды и лепестков роз, которые она привезла с собой.

К удивлению девушки, первые недели жизни на острове пролетели очень быстро. За это время произошел лишь один относительно неприятный случай, оставивший в ее душе чувство неловкости. Через пару дней после того как Мария окончательно переселилась из теплого, пышно обставленного дома Элпиды в свое более скромное, но уютное жилище, она вышла из дому купить кое-какие продукты. Поворачивая из переулка на главную улицу, она столкнулась с какой-то женщиной. Незнакомка была совсем маленькой по сравнению с Марией, а когда они дружно отступили на шаг, то девушка заметила, что женщина намного старше ее. Ее изрезанное глубокими морщинами лицо было таким худым, что мочки ушей, сильно раздавшиеся в результате лепры, казались просто огромными. Палочка, которую держала пожилая женщина, от столкновения отлетела на несколько метров.

– Прошу прощения, – пробормотала Мария, подхватив женщину под руку и помогая ей удержать равновесие.

Маленькие темные глаза сердито глядели на нее.

– Надо быть осторожнее! – фыркнула женщина, подняв палку. – Кстати, кто ты такая? Я не видела тебя здесь.

– Я Мария Петракис.

– Петракис!

Женщина выплюнула это слово, словно оно было косточкой кислой оливки, сорванной с дерева.

– Я знавала одну Петракис, – продолжала она. – Она уже мертва!

В ее голосе послышалась нотка торжества, и Мария поняла, кто эта старуха. Она столкнулась с заклятым врагом своей матери.

Мария направилась в сторону булочной и, оглянувшись, чтобы посмотреть, куда пошла Кристина Крусталакис, увидела, что она стоит у старой уличной колонки и смотрит ей вслед. Поежившись, девушка отвела взгляд.

– Не переживай, – донесся сзади чей-то голос, – ее не стоит бояться.

Это была Катерина. Оказалось, что она стала свидетелем столкновения Марии с давним врагом матери.

– Это всего лишь старая ведьма, замаринованная в собственной желчи, гадюка, у которой не осталось яда, – продолжала Катерина.

– Возможно, вы и правы, но она не кажется мне змеей, уже не способной укусить, – заметила взволнованная Мария.

– Поверь мне, ее нечего бояться, – заверила собеседница. – Она умеет только одно: вызывать к себе неприязнь. Посмотри, как быстро ей это удалось с тобой.

Мария решила, что постарается больше не вспоминать о Кристине Крусталакис. Она уже успела познакомиться с немалым числом колонистов, которые смирились со своим положением, и намеревалась сделать то же самое. Так зачем тревожиться понапрасну? Женщины пошли дальше по улице.

Намного более приятной для нее стала другая встреча с человеком из прошлого ее матери – а именно с Димитрием Лимониасом. Как-то вечером Элпида пригласила их обоих к себе на ужин. Встреча взволновала не только Марию, но и Димитрия.

– Твоя мать была так добра ко мне! – произнес Димитрий, когда они уселись за стол. – Она относилась ко мне как к собственному сыну.

– Она и впрямь любила тебя как родного сына, – ответила Мария.

– Возможно, я виноват перед ней. Я знаю, все думают, что именно я заразил ее, – с сомнением сказал Димитрий. – Но я говорил об этом с доктором Лапакисом, и он считает маловероятным, что бациллы перешли к ней от меня. Симптомы лепры развиваются так медленно, что, судя по всему, мы с ней заразились независимо друг от друга.

– Думаю, это все уже неважно, – сказала Мария. – Да и кто я такая, чтобы обвинять тебя? Я просто решила, что нам неплохо было бы встретиться – в конце концов, ты мне почти что брат.

– Ты так добра! – воскликнул Димитрий. – Ведь у меня практически не осталось семьи. Родители умерли, а братья и сестры даже не пишут мне. Наверное, они меня стыдятся. И я понимаю почему.

Молодые люди говорили несколько часов подряд – об острове, о школе, об Элени… Димитрию откровенно повезло – в первые годы жизни на Спиналонге о нем заботилась сначала Элени, а затем Элпида. Первая просто была хорошей матерью, а вторая относилась к нему как к ребенку, которого она всегда хотела иметь, и старалась, как могла, окружить его любовью и вниманием. Мария была рада дружбе со «сводным братом», и они завели обычай регулярно встречаться в кафе. Иногда Мария приглашала молодого человека на ужин, и тот, с удовольствием поедая блюда ее приготовления, рассказывал о своей работе. Сейчас под его попечительством было четырнадцать детей, и он решил добиться того, чтобы все они умели читать уже к семилетнему возрасту.

Проводя столько времени в обществе человека, для которого работа была смыслом жизни, Мария начала осознавать, что ей незачем круглосуточно думать о себе как о больной лепрой. Посещение больницы раз в две недели, маленький дом, в котором нужно было поддерживать порядок и чистоту, огородик, который было так приятно обрабатывать… Все это, а также встречи с отцом были краеугольными камнями ее простого, почти беззаботного существования.

Мария по понятным причинам долгое время не решалась сообщить отцу, что подружилась с Димитрием. Гиоргису эта дружба могла показаться предательством, ведь в их семье считалось, что именно Димитрий заразил Элени. Однако Гиоргис достаточно много говорил с Лапакисом, чтобы понимать, что причина заражения могла быть какой угодно, и когда Мария все же рассказала ему о Димитрии, то реакция отца ее удивила.

– И какой он сейчас? – спросил Гиоргис.

– Увлечен своей работой, как когда-то мама, – ответила Мария. – А еще с ним интересно общаться. Он прочел все книги в островной библиотеке.

По правде говоря, эта библиотека была не слишком большой: она насчитывала около пятисот томов, по большей части присланных из Афин.

Эти слова не произвели на Гиоргиса особого впечатления, его больше интересовало другое.

– Он говорит с тобой о матери?

– Редко. Наверное, он считает, что это было бы некрасиво с его стороны. Как-то он сказал, что если бы не Спиналонга, его жизнь была бы хуже, чем сейчас.

– Странные слова! – воскликнул Гиоргис.

– Мне показалось, что его родителям жилось непросто и в Плаке он никогда не стал бы учителем… Ну да ладно, расскажи мне, как Анна.

– Не знаю. Наверное, у нее все хорошо. Она должна была приехать ко мне в день Святого Георгия, но вместо этого прислала записку, что приболела. Понятия не имею, что с ней происходит.

«Как обычно, – подумала Мария. – Сначала Анна говорит, что придет, но в последнюю минуту все срывается».

Гиоргис уже успел привыкнуть к такому поведению старшей дочери, но Марию подобное пренебрежение чувствами человека, который столько сделал, чтобы воспитать их, по-прежнему раздражало.

Несколько недель спустя Мария решила, что ей нужно чем-то заняться. Она взяла с полки свою старую тетрадь с рецептами целебных снадобий. На первой странице аккуратным девическим почерком было написано: «Для лечения и исцеления». Какими же наивными и далекими от реальности были эти оптимистические слова, когда речь шла о лепре! Но обитатели Спиналонги страдали и от других болезней – от расстройств желудка до простуды, и если она сможет лечить их так же успешно, как делала это в своей прошлой жизни, то принесет товарищам по несчастью большую пользу.

Когда в гости к Марии приехала Фотини, девушка полчаса увлеченно рассказывала подруге о своих планах. Она решила, что с наступлением весны начнет поиски целебных трав, которые могли расти на этом пустынном скалистом островке.

– Даже на известняковых утесах, на которые попадают соленые брызги, наверняка немало шалфея, ладанника, майорана, розмарина и тимьяна, – говорила она. – Это почти все, что нужно для лечения основных болезней, а то, что не найду, я попытаюсь вырастить на участке. Необходимо одобрение доктора Лапакиса, и как только я получу его, то размещу объявление в «Звезде Спиналонги».

Фотини радовалась, видя, что даже в такой холодный и ветреный день подруга оживлена и полна энтузиазма.

– А теперь расскажи, что происходит в Плаке, – сказала Мария, помятуя, что любое общение – это прежде всего диалог.

– Почти ничего. Мать говорит, что Антонис по-прежнему мрачен и что с таким характером ему сложно обзавестись женой, а Ангелос на прошлой неделе познакомился в Элунде с девушкой, которая ему, похоже, очень понравилась. Так что, возможно, вскоре мои братья-холостяки станут женатыми мужчинами.

– А как насчет Маноли? – тихо спросила Мария. – Он бывает в Плаке?

– Вообще-то Антонис уже давно не видел его в поместье… Мария, скажи, ты тоскуешь по нему?

– Возможно, тебя это удивит, но я скучаю намного меньше, чем ожидала. Я вспоминаю его только тогда, когда мы говорим о Плаке. Мне даже немного стыдно, что я так быстро его забыла. Как ты думаешь, это плохо?

– Ничего плохого я не вижу. Наоборот, это даже хорошо.

Весь предыдущий год Фотини выслушивала рассказы Антониса о женихе Марии и потому считала Маноли человеком ненадежным. Она понимала, что чем быстрее Мария выбросит молодого человека из головы, тем лучше для нее, ведь теперь о браке не могло быть и речи.

Мария опустила глаза на увеличившийся живот подруги.

– Он пинается? – спросила она.

– Да, – ответила Фотини. – Почти постоянно.

Она была уже на девятом месяце, и путешествия на Спиналонгу становились для нее опасными.

– Наверное, тебе не стоит навещать меня, – заметила Мария. – Если море будет неспокойным, ребенок может родиться прямо в лодке.

– Сразу после родов я опять приеду к тебе, – заверила ее Фотини. – И обещаю, что буду постоянно писать.

Мария с Гиоргисом уже успели выработать порядок встреч. Несмотря на то что иногда Гиоргис приезжал на Спиналонгу несколько раз в день, Мария хорошо понимала, что так часто встречаться с ним не стоит. Зачем делать вид, что жизнь идет как раньше, если это не так? Отец и дочь решили, что будут видеться трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. Этих дней девушка всегда ждала с нетерпением: по понедельникам к ней обычно приезжала Фотини, по средам на Спиналонге бывал доктор Кирицис, а в пятницу она встречалась с отцом.

В середине января Гиоргис привез радостную новость, что Фотини родила сына. Мария потребовала рассказать все, что ему известно о родах и ребенке.

– Как его назвали? – допытывалась она. – Как он выглядит? Сколько весит?

– Его назвали Матеосом, – ответил Гиоргис. – Выглядит он как обычный малыш, а сколько весит, я понятия не имею. Наверное, где-то как пакет с мукой.

За неделю Мария вышила крошечную наволочку с именем и датой рождения ребенка и набила ее сушеными листьями лаванды.

«Положи это в колыбель, – написала она Фотини. – Так он будет лучше спать».

В апреле приезды Фотини на Спиналонгу возобновились. Новые обязанности оставляли мало свободного времени, но она по-прежнему знала все, что происходит в Плаке, – кто с кем поссорился, кто куда ездил и когда вернулся. Марии очень хотелось узнать последние новости, но с неменьшим интересом она выслушивала рассказы обо всех тяготах и радостях материнства. Фотини тоже интересовало все, что происходит на Спиналонге, так что их свидания продолжались больше часа, и все это время они говорили без умолку.

Встречи с доктором Кирицисом по средам были совсем другими. В его присутствии Мария всегда ощущала некоторую неловкость: ей трудно было забыть, что именно он поставил ей диагноз, и она постоянно вспоминала слова доктора: «В вашем организме присутствует лепра». Они обрекли ее на существование живого мертвеца, но именно доктор Кирицис дал ей слабое обещание, что однажды она полностью излечится. Марии было нелегко: доктор ассоциировался с самым плохим, что случилось в ее жизни, и одновременно с надеждой, что в будущем все станет хорошо.

– Он какой-то равнодушный, – сказала Мария Фотини во время очередной встречи. Они сидели на каменном парапете в тени деревьев у пристани. – Иногда мне кажется, что у него совсем нет чувств.

– Он что, не нравится тебе? – спросила Фотини.

– Сама не знаю, – ответила Мария. – Он постоянно смотрит на меня, но так, словно на самом деле меня нет. Однако он дает надежду отцу, и я готова терпеть его хотя бы ради этого.

«Немного странно, что Мария постоянно упоминает о Кирицисе, – подумала Фотини. – Зачем говорить о человеке, который тебе не нравится?»

Спустя пару недель после первого приезда доктора Кирициса два врача составили предварительный список больных, которые, как они считали, подходят для лечения новыми препаратами. В этом списке была и Мария. Она молода, здорова, жила на острове совсем недавно – одним словом, идеальный кандидат на роль «подопытного кролика». Однако доктор Кирицис по непонятным для него самого причинам не хотел включать ее в первую группу, работа с которой должна была начаться через несколько месяцев. Он в течение многих лет регулярно сообщал печальные новости людям, которые заслуживали гораздо лучшей участи, и научился избегать привязанностей. Объективности ради ему приходилось быть сдержанным и бесстрастным, так что многие считали его холодным, хотя на самом деле это был гуманист до мозга костей.

Кирицис решил сократить список с двадцати до пятнадцати человек. Их состояние следовало отслеживать в течение нескольких месяцев, чтобы определить возможность лечения и дозировку. Затем он исключил из окончательного списка Марию. Он не обязан был ни перед кем отчитываться за свои действия, но знал, что, вероятно, это первое в его карьере решение, продиктованное не разумом. Себе доктор сказал, что так будет лучше для Марии: о побочных эффектах новых средств было известно еще недостаточно, и он не хотел, чтобы девушка на себе ощутила все возможные неблагоприятные последствия.

В начале лета, во время очередного плавания к Спиналонге, Кирицис спросил Гиоргиса, бывал ли тот когда-нибудь за крепостной стеной острова.

– Нет, конечно, – ответил удивленный Гиоргис. – Мне даже в голову это не приходило. Меня бы никто туда не пустил.

– А ведь вы могли бы побывать дома у Марии, – заметил Кирицис. – Риска практически никакого.

Кирицис хорошо знал состояние Марии и понимал: вероятность того, что Гиоргис заразится от дочери, не превышает одну миллионную. На ее коже не было бацилл, то есть они смогли бы перейти в его организм лишь в том случае, если бы целостность ее кожных покровов была нарушена и Гиоргис дотронулся до нее именно в этом месте.

Гиоргис задумался. Ни он, ни Мария никогда не допускали даже мысли, что он может бывать в ее новом доме. Несомненно, это было бы намного удобнее, чем встречаться на пристани, летом изнывая от жары, а зимой страдая от холода. И пожилой рыбак решил, что такую возможность упускать нельзя.

– Надо поговорить с Никосом Пападимитриу и посоветоваться с доктором Лапакисом, но лично я не вижу никаких препятствий для такой встречи, – продолжал Кирицис.

– А что скажут в Плаке, когда узнают, что я не просто доставляю на остров товары, но и захожу в колонию?

– На вашем месте я бы не распространялся об этом. Вы не хуже меня знаете, что люди думают о Спиналонге и об обитателях острова. Они считают, что лепра передается при рукопожатии или даже от человека, с которым вы находитесь в одной комнате. И если односельчане узнают, что вы пили кофе в доме, где живет больная лепрой, последствия могут быть очень неприятными для вас. Да вам и самому это известно.

Гиоргис действительно лучше, чем кто-либо, знал, что доктор Кирицис прав. Он на протяжении многих лет вынужден был выслушивать невежественные заявления относительно лепры – в том числе и от людей, которые называли себя его друзьями. Но разве можно сравнивать такие пустяки с возможностью снова посидеть за одним столом с любимой дочерью и выпить с ней по чашечке кофе или по стаканчику оузо?

В тот же день Кирицис переговорил с президентом колонии и изложил свои соображения Лапакису. Вечером, возвращаясь с острова, он сообщил Гиоргису, что тому официально разрешено побывать в доме дочери.

– Если вы решитесь зайти в туннель, – сказал он, – никто не будет чинить вам препятствий.

Гиоргис не мог поверить своим ушам. Он уже забыл, когда в последний раз так волновался, и ему захотелось побыстрее увидеть Марию и сообщить ей приятную новость.

В следующую пятницу, едва увидев отца, девушка поняла, что произошло нечто важное: это было написано у него на лице.

– Я могу прийти к тебе домой! – без предисловий объявил Гиоргис. – Ты угостишь меня кофе?

– Что? Когда? Поверить не могу… Ты не ошибся? – недоверчиво переспросила Мария.

Это разрешение очень много значило для девушки и ее отца. Волнуясь не меньше, чем в свое время его жена и дочь, Гиоргис вошел в темный туннель под крепостной стеной. А когда вышел наружу, то, что открылось его глазам, стало для него таким же откровением, как для всех новичков колонии. Стояло начало июня, и хотя в середине дня над поселком обычно зависала жаркая дымка, утром воздух был чист и прозрачен. Яркая картина, которая предстала перед Гиоргисом, буквально ослепила его. Везде цвела ярко-малиновая герань, в тени усеянного розовыми свечами олеандра играли пятнистые котята, а рядом с голубой дверью хозяйственного магазина тихо покачивала листьями темно-зеленая пальма. В витрине магазина, блестя на солнце, висел набор сверкающих кастрюль. Почти у каждой двери стояли огромные горшки с базиликом, который островитяне добавляли едва ли не во все блюда. Да уж, эта колония была совсем не такой, как представлял ее Гиоргис!

Мария была рада визиту отца не меньше, чем он сам, но все равно немного нервничала. Ей не хотелось, чтобы Гиоргиса видели в колонии: новое лицо неизменно привлекало всеобщее внимание, а если бы другие колонисты узнали, кто этот мужчина, то наверняка стали бы ей завидовать. Ах, если бы о приходе отца никто, кроме нее и врачей, не знал!

– Сюда, папа! – торопила она Гиоргиса.

Они свернули с главной улицы и прошли на маленькую площадь, где стоял ее дом. Девушка открыла дверь и впустила отца. Дом был наполнен ароматом кофе, закипающего на плите, а на столе стояла тарелка с пахлавой.

– Добро пожаловать! – с чувством проговорила Мария.

Гиоргис сам не знал, что ожидал увидеть, но то, что открылось взгляду, удивило его. Он как будто оказался в собственном доме в Плаке. Фотографии, иконы и посуда, которые, он заметил, были в точности такими же, как дома. Гиоргис вспомнил, что привез Элени тарелки и чашки из семейных сервизов – ей хотелось есть и пить из такой же посуды, что и родные. После смерти Элени все это досталось Элпиде, а та передала вещи Марии. Кроме того, Гиоргис узнал скатерти и полотенца, которые Мария вышивала в юности, и при мысли, что если бы не несчастье, то дочь и все эти вещи могли бы быть в доме Маноли посреди оливковой рощи, ему стало грустно.

Они уселись и сделали по глотку кофе.

– Знаешь, Мария, я и подумать не мог, что еще когда-нибудь буду сидеть за одним столом с тобой, – сказал Гиоргис.

– Я тоже, – ответила девушка.

– Мы должны поблагодарить за это доктора Кирициса, – сообщил Гиоргис. – У него смелые взгляды, но он мне нравится.

– А что скажут твои друзья в Плаке, когда ты расскажешь, что побывал в колонии для прокаженных?

– Я не стану ничего им рассказывать. Ты сама знаешь, что они сказали бы. Их представления о Спиналонге ничуть не изменились со дня открытия колонии. И хотя Плаку отделяет от острова полоса моря, они убеждены, что бациллы могут перелететь и заразить их. Если бы они узнали, что я был у тебя в гостях, то наверняка запретили бы мне заходить в бар!

Гиоргис произнес последнюю фразу полушутя, но на лице Марии отразилась тревога.

– Что ж, тогда и впрямь будет лучше, если ты никому ничего не скажешь, – заметила она. – Наверное, их и без того беспокоит, что ты бываешь на острове так часто.

– Ты права. Знаешь, кое-кто даже считает, что это мне удалось каким-то образом перенести в Плаку бациллы, которые тебя и заразили.

Марию ужаснула мысль, что ее болезнь способна вызывать такой страх в родной деревне и что из-за нее отец может столкнуться с предвзятым отношением друзей и людей, рядом с которыми прожил всю жизнь. А если бы они увидели их сейчас – отца и дочь, которые сидят за одним столом и запивают восточные сладости кофе? Эта картина вряд ли совпадет с их представлением о лепрозории. Но даже раздражение, вызванное мыслями о предрассудках односельчан, не испортило для Марии удовольствие этих минут.

Они допили кофе, и Гиоргис поднялся, собираясь уходить.

– Отец, как ты думаешь, Фотини захочет прийти ко мне?

– Уверен, что захочет. Но почему бы тебе самой не спросить ее в следующий понедельник?

– Все это так… так похоже на обычную жизнь! Пить с близкими кофе… Если бы ты знал, как много это значит для меня!

В голосе обычно такой спокойной Марии слышались слезы.

– Не беспокойся, Мария, – сказал Гиоргис. – Я уверен, что Фотини придет к тебе. И я тоже.

Они вышли из дома, прошли по туннелю к лодке и распрощались.

Вернувшись в Плаку, Гиоргис сразу же отправился к Фотини и рассказал, что побывал в доме Марии. Подруга его дочери, не колеблясь ни секунды, спросила, можно ли ей сделать то же самое. Кто-то счел бы такое поведение безрассудным, но Фотини знала о лепре и о способах ее распространения больше, чем ее односельчане. Поэтому в следующий понедельник, выбравшись из лодки, она без малейшего страха взяла Марию за руку.

– Пойдем! – воскликнула она. – Я хочу посмотреть, как ты живешь.

Лицо Марии осветилось радостной улыбкой. Молодые женщины миновали туннель и спустя несколько минут подошли к дому Марии. После жары прохлада комнат была так приятна, а вместо крепкого кофе они пили канедала, охлажденный коричный напиток, который им обеим так нравился в детстве.

– Я так рада, что ты пришла сюда, – сказала Мария. – Знаешь, когда я узнала, что больна и что мне придется переселиться на Спиналонгу, то представляла это место очень одиноким. Если бы ты знала, как это хорошо, когда приходят гости!

– Здесь намного лучше, чем сидеть в жару у каменной стены, – ответила Фотини. – И теперь я знаю, как ты живешь.

– Что нового? Как маленький Матеос?

– Он просто прелесть! Что еще рассказать? Он много ест и растет на глазах.

– Это хорошо, что ему нравится то, что он ест. В конце концов, он живет в таверне, – с улыбкой заметила Мария. – А что происходит в Плаке? Ты видела мою сестру?

– Нет, и уже давно, – задумчиво сказала Фотини.

Гиоргис рассказывал Марии, что Анна время от времени навещает его, но теперь девушка усомнилась, что отец говорил правду. Подъедь Анна к дому в своем сверкающем автомобиле, Фотини обязательно знала бы об этом. Услышав, что Мария больна лепрой, Вандулакисы ужасно рассердились, и не приходилось удивляться, что за все то время, что Мария провела на острове, сестра ни разу ей не написала. Точно так же девушку не удивило, что отец лгал ей про приезды старшей дочери.

Некоторое время подруги молчали. Наконец Фотини сказала:

– Впрочем, Антонис иногда видит ее в поместье.

– Он что-нибудь говорил о том, как она выглядит?

– Думаю, с ней все в порядке.

Фотини знала, что именно хочет знать подруга: Марию интересовало, не беременна ли сестра. Со времени свадьбы прошло немало лет, и ей давно пора было родить. Судя по всему, Анна не была беременна, кроме того, в ее жизни было кое-что еще, о чем Фотини не решалась сообщить Марии. В конце концов она не сдержалась:

– Не знаю, правильно ли я поступаю, рассказывая тебе все это, но Антонис видел, что Маноли бывает у Анны.

– И что в этом такого? Он тоже Вандулакис.

– Да, он Вандулакис, но даже члены этой семьи не встречаются друг с другом каждый день.

– Наверное, он обсуждает с Андреасом дела поместья, – спокойно заметила Мария.

– В том-то и дело, что он приходит днем, когда Андреаса нет в доме, – ответила Фотини.

Мария поймала себя на том, что ей хочется защитить сестру и бывшего жениха от подозрений.

– Похоже, Антонис за ними шпионит, – сказала она.

– Ничего он не шпионит. Знаешь, Мария, думаю, твоя сестра и Маноли стали чересчур близки.

– Но если это так, то почему Андреас ничего не предпринимает?

– Потому что он даже не подозревает о том, что происходит, – ответила Фотини. – Ему и в голову не приходит, что такое возможно.

Некоторое время молодые женщины молчали. Затем Мария встала и принялась мыть стаканы, но из головы у нее не шло то, что только что рассказала Фотини. Она вдруг вспомнила чересчур резкую реакцию сестры на их с Маноли приезд – похоже, между Анной и бывшим женихом Марии и впрямь могло что-то быть. Мария знала, что старшая сестра вполне способна на подобное безрассудство.

Охваченная досадой, она все терла и терла уже сухие стаканы. Как всегда, ее мысли сразу же обратились к отцу. Если все раскроется, на голову Гиоргиса падет еще больший позор. Что же касается Анны, неужели она не понимает, что осталась единственной представительницей семьи Петракис, которая не потеряла возможности жить нормальной жизнью? Так почему она делает все, чтобы потерять с таким трудом завоеванное место в обществе? Глаза Марии наполнились слезами злости и разочарования. Ей очень не хотелось, чтобы Фотини решила, что все дело в ревности: она знала, что Маноли уже никогда не будет ее мужем. И все же мысль о том, что у Маноли роман с ее сестрой, была Марии очень неприятна.

– Знаешь, не хочу, чтобы ты подумала, будто я по-прежнему думаю о Маноли, это не так, но безумства Анны меня убивают. Что на нее нашло? Она что, и впрямь надеется, что Андреас никогда ни о чем не узнает?

– Похоже, что так. А может, ей просто все равно. Я уверена, что скоро эта связь сойдет на нет.

– Фотини, ты всегда была оптимисткой, – сказала Мария. – Но как бы там ни было, мы ничего не можем сделать, правда?

Они немного помолчали. Мария заговорила о другом:

– Я опять начала заниматься травами, и не без успеха. Ко мне стали приходить люди, а диктамус почти сразу помог одному старику с расстройством желудка.

Они вновь принялись болтать, но новость о легкомысленном поведении Анны легла на сердце Марии тяжелым грузом.

Вопреки предсказаниям Фотини, отношения Анны и Маноли не сошли на нет. Более того, пламя их чувств горело теперь сильно и ровно. Пока Маноли был обручен с Марией и собирался на ней жениться, он был верен девушке. Она была идеалом, его Девой Марией, и молодой человек был уверен, что она сделала бы его счастливым. Но теперь все это превратилось лишь в приятное воспоминание. Первые несколько недель после переезда Марии на Спиналонгу Маноли был сам не свой, но вскоре период скорби по невесте закончился. «Жизнь продолжается», – говорил он себе.

Подобно мотыльку, влекомому пламенем, его вновь потянуло к Анне. Она по-прежнему была рядом, такая соблазнительная и, словно праздничный подарок, завернутая в облегающие одежды с рюшами и бахромой.

И как-то в послеполуденное время Маноли вошел в кухню большого дома в поместье Вандулакисов.

– Привет, Маноли! – скорее радостно, чем удивленно, воскликнула Анна. А взгляд, которым она его встретила, своей теплотой способен был растопить даже снега на вершине Дикти.

Маноли был уверен, что молодая женщина будет рада его видеть, и его ожидания оправдались, но затем на лице Анны появилась обычная надменность: она тоже знала наверняка, что рано или поздно Маноли вернется к ней.

За несколько месяцев до этого Александрос Вандулакис передал все дела поместья сыну. В результате на плечи Андреаса легло огромное бремя обязанностей, так что теперь его почти никогда не было дома. Это дало Маноли возможность каждый день бывать у жены своего кузена. Антонис не единственный обратил внимание на визиты Маноли, другие работники поместья тоже это заметили. Но Анна и Маноли рассчитывали, что Андреас слишком занят, чтобы что-либо заподозрить, а рабочие вряд ли решились бы по собственной инициативе подойти к боссу с рассказами о том, с кем встречается его жена. А раз так, то они могли наслаждаться обществом друг друга, не боясь разоблачения.

Мария действительно никак не могла повлиять на положение дел и просила Фотини только об одном: чтобы та убедила Антониса никому не рассказывать о том, что он видит. Если бы Антонис упомянул о недостойном поведении Анны при своем отце, Павлос наверняка не сдержался бы и рассказал все Гиоргису, ведь мужчин много лет связывали крепкая дружба и деловые интересы.

В промежутках между приездами Фотини Мария старалась поменьше думать о старшей сестре. Девушка знала, что даже если бы каким-то образом выбралась со Спиналонги, то все равно не смогла бы убедить Анну отказаться от связи с Маноли, – сестра всегда делала только то, что считала нужным.

Мария поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет приезда Кирициса. Каждую среду она встречала отца и седовласого доктора на причале, и как-то Кирицис не поспешил, как обычно, в туннель, а остановился поговорить с девушкой. Как оказалось, доктор Лапакис рассказал ему об умении Марии готовить целебные снадобья. Кирицис был убежденным сторонником современной медицины и скептически относился к способности трав и цветов, произрастающих на склонах гор, излечивать недуги. «Как можно сравнивать травы с лекарственными препаратами двадцатого века?» – говорил он. Однако многие из его пациентов на Спиналонге утверждали, что после приема отваров, которые давала Мария, им действительно становилось легче. Об этом Кирицис сообщил девушке, добавив, что его скепсис в отношении средств народной медицины в последнее время поубавился.

– Если человек уверен, что ваши снадобья ему помогают, как я могу закрывать на это глаза? – сказал он. – И потом, я своими глазами видел убедительные доказательства того, что ваши средства работают. Так что я просто не могу оставаться скептиком, правда?

– Не можете, – с ноткой торжества в голосе подтвердила Мария. – И я рада, что вы это признаете.

Она была чрезвычайно довольна, что смогла заставить доктора изменить свои взгляды. Но еще больше ее радовало, что когда Кирицис смотрел на нее, то на его обычно бесстрастно-хмуром лице появлялась широкая улыбка, которая делала его по-настоящему симпатичным.

 

Глава девятнадцатая

 

Действительно, улыбка очень меняла доктора Николаоса Кирициса. В прошлом он улыбался довольно редко: вся его жизнь была связана с несчастьями и тревогами других, так что особых поводов радоваться у него не было. Он жил один, почти все время проводил в больнице Ираклиона, а немногие часы досуга посвящал чтению и сну. И вот в его жизни наконец-то появилось нечто новое: красота женского лица. Персоналу больницы в Ираклионе, Лапакису и своим старым пациентам на Спиналонге Кирицис казался таким же, как раньше: целеустремленным, сосредоточенным и неизменно серьезным – профессионалом, которого некоторые считали даже обделенным чувством юмора. Но Мария видела его в ином свете. Она не могла знать, станет ли он когда-нибудь ее спасителем и исцелителем, но его еженедельные приезды вдыхали в нее жизнь, заставляя сердце биться быстрее. Она снова была женщиной, а не просто пациенткой, выброшенной на этот каменистый остров умирать.

В начале осени температура начала постепенно понижаться, но это никак не влияло на тепло, исходившее от Николаоса Кирициса, – более того, чем холоднее становилось солнце, тем ярче сияла его улыбка. Теперь, приезжая по средам на остров, он обязательно останавливался побеседовать с Марией. Первое время эти беседы длились минут пять, но постепенно их продолжительность стала расти. В конце концов, чтобы не отклоняться от рабочего расписания, доктор стал приезжать на остров пораньше – и все только для того, чтобы поговорить с Марией. Гиоргис, который всегда вставал в шесть утра, был доволен, что Кирицис приезжает на пристань Плаки не в девять, как раньше, а в восемь тридцать. Но потом Гиоргис обратил внимание, что теперь по средам Мария встречает не его, а доктора.

Обычно немногословный Кирицис подробно рассказывал Марии о своей работе в Ираклионе и об исследованиях, в которых участвовал. Он рассказал, как безжалостно война прервала все, чем он занимался, рассказал, что делал в годы войны, когда все без исключения медики города были обязаны круглые сутки ухаживать за больными и ранеными немцами. Он подробно описал Марии свои поездки на международные конференции в Египте и Испании, где ведущие специалисты в области лечения лепры собирались, чтобы поделиться опытом и рассказать о своей работе. Он рассказывал о средствах, которыми медики пытались лечить лепру, и о своем отношении к этим средствам. Время от времени доктор даже должен был напоминать себе, что эта женщина – его пациентка, и не исключено, что ей придется испытать действие лекарств, которые он привозит на Спиналонгу. «Подумать только: на этом островке у меня больше истинных друзей, чем в остальном мире, – говорил себе Кирицис. – Лапакис всегда оставался моим другом, а теперь в мою жизнь вошла и эта женщина».

Мария неизменно внимательно выслушивала рассказы доктора Кирициса, но о своей жизни особо не распространялась. Ее не оставляло чувство, что делиться ей, по существу, и нечем: после переезда на Спиналонгу прошлая жизнь казалась ей обыденной и скучной.

По мнению Кирициса, обитателям Спиналонги было в чем позавидовать. Они могли заниматься повседневными делами, сидеть в кофейне, смотреть последние фильмы, посещать церковь и поддерживать дружеские отношения между собой. Они жили тесной коммуной, где все знали друг друга, и их связывало общее, пусть и неприятное обстоятельство. В Ираклионе же Кирицис мог пройти город из конца в конец и не встретить на людных улицах ни одного знакомого лица.

Не менее важными, чем еженедельные беседы с доктором Кирицисом, были для Марии приезды Фотини, но этих дней она ждала со смешанным чувством нетерпения и страха.

– Его и на этой неделе видели в доме? – спрашивала Мария подругу, как только они отходили от Гиоргиса на достаточное расстояние.

– Один или два раза, – отвечала Фотини, – но Андреас тоже был там. Начался сбор урожая оливок, и он теперь чаще бывает дома. Маноли с Андреасом проверяли, как работает пресс, а потом заходили в главный дом обедать.

– Быть может, все эти сплетни – лишь плод воображения твоего брата? Ведь если бы Маноли с Анной были любовниками, разве стали бы они обедать вместе с Андреасом?

– А почему бы и нет? Более того, если бы Маноли отказался обедать с родственниками, это сразу же вызвало бы у Андреаса подозрения.

Фотини не ошибалась. Почти каждый вечер Анна укладывала волосы, делала маникюр и натягивала красивые облегающие платья, чтобы играть двойную роль: верной жены – для мужа, радушной хозяйки – для его двоюродного брата. Именно этого от нее ожидал Андреас. Такая роль удавалась ей практически без напряжения: она всегда была искусной актрисой и ни жестом, ни взглядом не выдавала своих чувств к Маноли. Опасность лишь возбуждала ее, рождая ощущение, словно она и впрямь стоит на сцене под внимательными взглядами сотен глаз. Особенно Анне нравилось, когда на обед приезжали свекор и свекровь.

– Как тебе сегодняшний вечер? – спрашивала она у мужа в темноте спальни.

– Ничего, а что?

– Да так, просто спросила, – обычно отвечала Анна.

Когда они с Андреасом занимались любовью, она представляла, что рядом с ней Маноли, и даже явственно слышала его страстные стоны. Так с чего мужу быть недовольным, ведь ее вполне хватает на обоих? После, когда опустошенный, даже не подозревающий о ее чувствах к другому мужчине Андреас тихо лежал в темной комнате, Анна вспоминала, как несколько часов назад они с Маноли занимались этим же на этой же кровати.

Такое положение дел ее вполне устраивало. Она ничего не могла поделать со своей страстью к Маноли, и это почти оправдывало ее супружескую неверность по отношению к Андреасу. Почти. Маноли появился в ее жизни без предупреждения, и ее душа отреагировала на это появление независимо от рассудка. В отношениях с Маноли у нее просто не было свободы выбора, и ей даже в голову не приходило, что она может сама определять ход собственной жизни. Присутствие Маноли невероятно возбуждало молодую женщину: каждый волосок на ее теле приподнимался, каждый сантиметр нежной бледной кожи жаждал его прикосновений. Иначе просто не могло быть. «Я ничего не могу с собой поделать, – говорила Анна зеркалу, расчесывая волосы по утрам тех дней, когда Андреас уезжал в какой-нибудь отдаленный уголок поместья и она ждала полуденного появления Маноли. – Я просто ничего не могу сделать. Ведь не могу же я повлиять на то, что Маноли является кровным родственником Андреаса?» Как бы она ни напрягала волю, отказаться от встреч с Маноли было выше ее сил. Анна попала в сети своего чувства, но несвобода ее вполне устраивала. И хотя все происходило прямо в их с Андреасом супружеской постели, под их свадебными венцами стефана, ее мужу даже в голову не приходило, что жена ему неверна.

По правде говоря, Андреас вообще редко думал о Маноли. Он был рад возвращению брата, но тревоги по поводу его образа жизни оставлял матери, которая была откровенно недовольна тем, что племянник, уже перешагнувший за тридцать, все еще не женат. Андреаса огорчило, что замужество сестры его жены не состоялось из-за столь прискорбного препятствия, однако он предполагал, что рано или поздно Маноли все же найдет женщину, достойную того, чтобы стать членом их семьи. Что касается Элефтерии, то ей было жаль симпатичную невесту, которую злой рок выдернул прямо из-под венца, но еще больше ее мучило неясное ощущение, что ее невестку и Маноли что-то связывает. Сама она была не в состоянии четко сформулировать это подозрение и неоднократно говорила себе, что оно является лишь плодом ее фантазии. Но как Элефтерия ни старалась, эта тучка на небосклоне ее жизни упорно не желала рассеиваться.

У Марии мысли об Анне вызывали несколько иные чувства: они неизменно повергали ее в дрожь. Анна всегда руководствовалась в своих решениях эмоциями, а не разумом, и не думала о том, к чему могут привести ее поступки. Однако на самом деле Марию больше тревожило то, чем это может обернуться для Гиоргиса. В жизни ее бедного отца и без того не было стабильности, а Анна окончательно выбивала почву из-под его ног.

– Неужели у нее совсем нет стыда?! – повторяла Мария.

– Похоже, что нет, – отвечала ей Фотини.

Подруги пытались говорить на другие темы, но их разговор всегда скатывался на обсуждение неверности Анны и размышления о том, как скоро Анна бросит на Маноли неосторожный взгляд, который заставит Андреаса что-то заподозрить. Мало-помалу Мария утратила даже остатки чувств к Маноли, которые еще теплились в ее сердце. Теперь девушка была уверена лишь в одном: она никак не может повлиять на ход событий.

Пришел конец октября. Холодные ветра постепенно набирали силу, и от их порывов уже не защищала даже теплая шерстяная одежда. Мария решила, что, обрекая доктора Кирициса на долгое стояние на ветреном берегу моря, поступает некрасиво, но отказаться от бесед с ним у нее не было сил: слишком ей нравились эти беседы. Казалось, у них никогда не заканчиваются темы для обсуждения – даже несмотря на то, что, по мнению самой Марии, она была не в состоянии рассказать ничего такого, что было бы интересно доктору. Девушка раз за разом мысленно сравнивала манеру ведения разговора доктором Кирицисом и Маноли. Каждая фраза ее бывшего жениха была наполнена игривым поддразниванием, тогда как в поведении доктора Кирициса не было и намека на флирт.

– Я хотел бы узнать, каково это – жить в таком месте, – как-то сказал ей Кирицис под свист ветра.

– Но ведь вы бываете на острове каждую неделю. Мне кажется, вы уже знакомы с ним ничуть не хуже, чем я, – ответила озадаченная его словами девушка.

– Да, я смотрю на колонию, но не вижу ее, – произнес доктор. – Я здесь всего лишь чужак, случайный прохожий. Это совсем не то, что постоянно жить на Спиналонге.

– Не хотите зайти ко мне на чашечку кофе?

Мария уже несколько недель готовилась, чтобы произнести эти слова, но теперь едва узнала собственный голос.

– Кофе?

Несомненно, Кирицис хорошо расслышал ее и переспросил лишь для того, чтобы не молчать.

– Да. Хотите?

Эти слова как будто вывели доктора из столбняка.

– Было бы неплохо, – сказал он.

Они вошли в туннель. Несмотря на то что Кирицис был врачом, а Мария – его пациенткой, они держались рядом, как равные. Оба проходили под массивной стеной венецианской крепости сотню раз, но этот был не таким, как все предыдущие. Кирицис уже много лет не показывался на улице в обществе женщины, а Мария, шествуя по поселку бок о бок с мужчиной, который не приходился ей отцом, почувствовала, что наконец-то окончательно перешла во взрослую жизнь. Правда, кто-то из встречных, завидев их, мог сделать ложные выводы, и ей хотелось во весь голос крикнуть: «Это доктор!» – хотя бы так защитившись от сплетен.

Пройдя по главной улице несколько десятков шагов, они свернули в узкий переулок, который вел к дому Марии, и вошли в дом. Мария занялась кофе. Она знала, что времени у Кирициса немного и ему еще нужно успеть на встречу с пациентами.

Пока девушка стояла у плиты, Кирицис рассматривал гостиную. Дом был намного уютнее и полон жизни больше, чем его квартира в Ираклионе. Доктор обратил внимание на вышитые скатерти и на фотографию молодой Элени Петракис с Марией и еще одной девочкой, висевшую на стене. Заметил он и аккуратную полку с книгами, кувшин с веточками оливы, пучки лаванды и еще каких-то трав, развешенные под потолком для просушки. Но прежде всего он ощутил тепло домашнего уюта, которое исходило от этого жилища.

Теперь они были на территории Марии, и Кирицис решил попробовать вызвать девушку на разговор о ней самой. Ему давно хотелось задать ей один вопрос. Он очень много знал о самой болезни, о ее симптомах, эпидемиологии и патологии, но, разумеется, не мог знать, что это такое – носить в себе болезнь. Задать подобный вопрос кому-то из пациентов ему было сложно.

– Скажите, Мария, каково это – болеть лепрой? – спросил он.

Вопрос был довольно личный, но Мария ответила на него без малейшего колебания.

– В каком-то смысле я ощущаю себя такой же, какой была год-полтора назад, но в целом переезд на Спиналонгу сделал меня другим человеком, – сказала она. – Здесь есть что-то от тюрьмы – особенно для таких людей, как я, то есть тех, кто не чувствует, что болен. И хотя здесь нет ни замков на дверях, ни решеток на окнах, мы все – узники этого острова.

Пока Мария произносила эти слова, ее мысли вернулись в холодное осеннее утро, когда она переселялась из Плаки на Спиналонгу. Безусловно, жизнь в лепрозории была не тем, о чем она мечтала, но кто знает, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла за Маноли? Не было бы это еще одной разновидностью тюрьмы? И что можно сказать о человеке, который предает собственную семью? Разве можно так злоупотреблять добротой и гостеприимством, с которыми встретили Маноли Вандулакисы? Лишь вырвавшись из плена его очарования, Мария поняла, что судьба, возможно, в каком-то смысле смилостивилась над ней. Ее разговоры с Маноли никогда не касались тем более глубоких, чем урожай оливок, музыка Микоса Теодоракиса или поездка на праздник очередного святого в Элунде. Да, в Маноли ключом било жизнелюбие, так привлекавшее Марию первое время, но теперь она поняла, что, возможно, ничего другого в его душе просто нет. Брак с Маноли мог обернуться для нее пожизненным заключением, ничуть не лучшим, чем то, каким стала для нее Спииалонга.

– Впрочем, здесь есть и немало хорошего, – вслух добавила Мария. – Прежде всего, это прекрасные люди, такие как Элпида Контомарис, Никос Пападимитриу и Димитрий. Их дух не сломлен Спиналонгой. Несмотря на то что они прожили здесь намного дольше, я никогда не слышала, чтобы они на что-то жаловались.

Мария налила кофе в чашку и передала ее Кирицису. В последнее мгновение она заметила, что рука доктора сильно дрожит, но было уже поздно. Чашка выскользнула из его пальцев и со звоном разбилась, а по каменному полу растеклась темная лужица. Повисло неловкое молчание, а затем Мария бросилась к раковине за тряпкой. Она почувствовала, как сильно смутился доктор Кирицис, и решила во что бы то ни стало сгладить неловкость.

– Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, – сказала она, вытирая пол и складывая осколки расписного фарфора в мусорное ведро. – Если, конечно, вы не обожглись.

– Мне так неловко… – пробормотал Кирицис. – Простите, что я разбил вашу замечательную чашку. Какой же я неуклюжий!

– Да пустяки, ей-богу! Это же просто чашка!

На самом деле это была не просто чашка – в свое время Элени привезла ее из Плаки, – но Марии действительно было ничуть ее не жаль. Для нее стало почти облегчением то, что Кирицис никакой не идеал, как могло показаться со стороны, а обычный человек.

– Наверное, не надо было мне сюда приходить, – продолжал доктор.

У него мелькнула мысль, что это происшествие является знаком свыше: ему не следовало нарушать правила профессиональной этики, которые он всегда так неукоснительно соблюдал. Войдя в дом Марии, пусть даже по столь невинному поводу, он пересек границу между врачом и пациентом.

– Как это не надо было? Это я вас пригласила, и меня обидело бы, если бы вы отказались.

Эти слова вырвались почти против воли, удивив ее едва ли не больше, чем доктора Кирициса, и когда они прозвучали, она смутилась. В каком-то смысле счет сравнялся – они оба не совладали со своими нервами.

– Вы не хотели бы остаться и все-таки выпить кофе?

Во взгляде Марии было столько мольбы, что Кирицису ничего не оставалось, кроме как согласиться. Девушка достала из шкафа еще одну чашку, налила кофе и на всякий случай поставила его перед доктором на стол.

Некоторое время они молча пили ароматный напиток, но это молчание никак нельзя было назвать неловким. Наконец Мария сказала:

– Я слышала, что кое-кому на острове начали давать какие-то лекарства. Они подействуют?

Этот вопрос уже несколько недель вертелся у нее на языке.

– Пока не могу сказать ничего определенного, ведь мы только начали, – ответил Кирицис, – но очень на это надеемся. Известно, что лекарство имеет некоторые противопоказания, так что следует быть очень осторожными.

– А что это за лекарство?

– Его полное название – диафенилсульфон, но обычно его называют дапсоном. Оно производится на основе серы, а значит, токсично. Впрочем, для нас важно знать, что обычно состояние больного улучшается лишь через какое-то время.

– Значит, оно не из разряда «выпил – и здоров»? – спросила Мария, стараясь не выдать охватившего ее разочарования.

– Боюсь, что так, – ответил Кирицис. – И прежде чем мы узнаем, помог ли дапсон кому-нибудь, пройдет немалый срок. К сожалению, ваш отъезд с острова задерживается.

– Но раз так, то вы сможете еще как-нибудь зайти ко мне?

– Я очень на это надеюсь. Вы готовите такой вкусный кофе! – воскликнул Кирицис и смутился, подумав, что Мария может неправильно истолковать его слова и решить, что ему хочется вернуться сюда исключительно из-за кофе. На самом деле он имел в виду совсем другое.

– Что ж, мне пора идти, – сказал он. – До свидания.

Их прощание вышло довольно сухим, но только потому, что Кирицис так и не пришел в себя от смущения.

Мария принялась мыть чашки и вытирать с пола остатки кофе. На сердце у нее стало так легко, что она незаметно для себя начала напевать. Подобное чувство было несколько неуместным на Спиналонге, но девушка надеялась, что оно задержится в ее душе. Весь день у нее было радужное настроение, и даже самые скучные повседневные дела она выполняла с большим удовольствием.

Закончив уборку, Мария сложила часть кувшинов с травами в корзину и пошла к Элпиде Контомарис. У нее было такое ощущение, что она в любую секунду может взлететь.

Элпида встретила ее, лежа в постели. Она показалась девушке такой же бледной, как обычно в последнее время, но в выражении ее глаз что-то неуловимо изменилось.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила Мария.

– Намного лучше, чем три дня назад, – ответила Элпида. – И все это благодаря тебе.

– Благодарите природу, а не меня, – поправила ее Мария. – Я сделаю еще один настой – как видно, мои снадобья и впрямь вам помогают. Вы выпьете одну чашку прямо сейчас, вторую через три часа, а вечером я зайду и дам вам третью порцию.

Элпида Контомарис действительно впервые за несколько недель почувствовала себя лучше. Тянущие боли в желудке, которые так долго ее беспокоили, наконец стали проходить, и она ни минуты не сомневалась, что причина улучшения – в успокаивающих травяных чаях, которые готовила для нее Мария. Несмотря на то что кожа на лице женщины сильно обвисла, а одежда болталась, как на огородном пугале, к ней постепенно возвращался прежний аппетит.

Убедившись, что с Элпидой все хорошо, Мария вышла на улицу. Она собиралась еще раз зайти к своей пациентке вечером, а сейчас у нее были дела в «коробке» – именно так все называли расположенный в конце главной улицы многоквартирный дом. Люди селились там крайне неохотно: стандартным угрюмым квартиркам на вершине холма они предпочитали домики турецкой и итальянской постройки. Кроме того, близость старых домов друг к другу способствовала чувству общности и добрососедским отношениям, которые островитяне ценили выше, чем яркие неоновые лампы и современные ставни.

Сегодня Мария шла в «коробку», потому что в четырех ее квартирах жили колонисты, из-за плохого здоровья уже не способные позаботиться о себе. У кого-то ноги были настолько изъедены язвами, что их пришлось ампутировать, у кого-то напоминающие клешни руки не могли выполнять даже простейшие домашние дела – и у всех проказа до неузнаваемости обезобразила лица. В любых других обстоятельствах жизнь этих людей превратилась бы в сплошную череду страданий и неудобств, и даже на Спиналонге некоторые из них оказались на грани отчаяния, но не скатывались вниз благодаря усилиям Марии и нескольких других женщин поселка.

Едва ли не больше всего на свете больные лепрой ценили возможность уединения. Одна молодая женщина, нос которой был почти полностью разрушен болезнью, а глаза не закрывались из-за лицевого паралича, очень тяжело переносила взгляды других колонистов. Она старалась выходить из дому только после наступления темноты, в основном посещая церковь с ее темными иконами и запахами топленого свечного воска и, конечно же, больницу, где доктор Лапакис раз в несколько недель проверял, не изменился ли рисунок пятен и бугров на ее коже, и выписывал медикаменты, которые на короткое время погружали ее тело и разум в сон. У другой больной, на несколько лет старше, была ампутирована рука. Столь высокую цену она заплатила за то, что сильно обожглась, когда за несколько месяцев до переезда на Спиналонгу готовила еду для семьи. Доктор Лапакис сделал все возможное, чтобы залечить открывшиеся язвы, но инфекция оказалась сильнее, и ему оставалось только отрезать руку. Вторая рука женщины походила на клешню: вилку она еще могла держать, но вскрыть консервную банку или застегнуть пуговицу была не в состоянии.

Кожные покровы этих несчастных были почти сплошь покрыты рубцами. Многие из них приехали на Спиналонгу, когда болезнь уже перешла в реактивную стадию, и несмотря на усилия врачей остановить ее развитие, сделать это удавалось далеко не всегда. Внешность таких колонистов в точности соответствовала библейскому образу прокаженного: узнать в них человеческое существо было уже непросто.

Вскоре после своего переезда Мария вызвалась помогать этим больным: готовила пищу, ходила за покупками, помогала им есть… Некоторое время спустя она уже не обращала внимания на их внешний вид. Решимость сделать для несчастных все, что в ее силах, подогревалась мыслью о том, что примерно в таком же состоянии находилась ее мать в последний год жизни. Мария не могла знать этого наверняка, но, поднося к изуродованным губам ложку с рисовой кашей, говорила себе: «Надеюсь, Элени удалось избежать всего этого». По сравнению с этими людьми ей грех было жаловаться на судьбу – ведь вернуть здоровье им не помогли бы даже самые расчудесные лекарства.

Большинство обитателей внешнего мира были убеждены, что в подобном состоянии находятся все больные лепрой, и при мысли о том, что прокаженные могут быть где-то поблизости, их охватывало отвращение. Жители близлежащих частей Крита были охвачены страхом за себя и своих детей и не сомневались, что бациллы, заразившие обитателей лепрозория, могут по воздуху достичь их домов. Даже в Плаке было немало людей, разделявших эти предрассудки. В последние годы распространилась и другая причина неприязненного отношения к колонии: многих бедных крестьян, особенно жителей таких горных городишек, как Селлес и Врухас, лишенных возможности получать стабильный доход от рыбной ловли, будоражили изрядно преувеличенные рассказы о богатстве афинян. Страх при мысли о том, что они и сами могут оказаться на Спиналонге, сменялся в умах этих людей завистью к колонистам, которые жили в более комфортных условиях, чем они сами. И сколько бы власти ни убеждали местных жителей в необоснованности таких страхов, корни фобии были слишком глубокими.

Как-то в феврале в окрестностях Элунды возник и распространился со скоростью лесного пожара странный слух, порожденный невзначай брошенным замечанием какого-то человека. Вскоре на всем побережье от Элунды на юге до Вилхадии на севере только и говорили о том, что мэр городка Селлес повез в больницу Ираклиона своего десятилетнего сына: кто-то решил, что у мальчика может быть лепра. В течение дня над побережьем собрались штормовые тучи народного гнева. Долго сдерживаемые чувства страха и ненависти вырвались наружу, и люди толпами двинулись к Плаке с намерением сравнять колонию с землей. Почему-то все решили, что если они блокируют Спиналонгу и правительство не сможет присылать сюда новых больных, то будет вынуждено подыскать для колонии другое место. Кроме того, распространилось мнение, что если влиятельные афиняне почувствуют угрозу, то захотят перебраться в более безопасное место. В любом случае Восточный Крит избавился бы от нарыва на своем теле.

Толпа решила, что надо захватить все лодки, которые можно найти, и под покровом темноты высадиться на остров. К пяти часам среды на пристани Плаки собралось около двухсот человек, в основном мужчины. Когда подъехали первые машины и из них стали выскакивать возбужденные люди, которые затем бросились к берегу, Гиоргис встревожился – впрочем, как и многие другие жители Плаки. Ему пора было ехать за Кирицисом, но для этого нужно было пробиться сквозь толпу к лодке. Пробираясь между плотными группами чужаков, он слышал обрывки их разговоров:

– Сколько человек поместится в лодке?

– У кого есть бензин?

– Позаботьтесь, чтобы нам его хватило!

Один из главарей собравшейся толпы заметил, что Гиоргис сел в лодку, и грубо спросил:

– И куда ты собрался?

– Я еду за доктором, – ответил пожилой рыбак.

– Каким еще доктором?

– За одним из докторов, которые работают на острове, – пояснил Гиоргис.

– И чем же доктора могут помочь прокаженным? – с издевкой спросил мужчина, повернувшись к толпе.

Все захохотали, а Гиоргис тем временем оттолкнул лодку от пристани. Его тело сковал страх, а руки, державшие руль, дрожали. Маленькая лодка двинулась навстречу высоким волнам. Никогда еще плавание не казалось Гиоргису таким долгим. Он издалека заметил темный силуэт Кирициса: доктор уже ждал его под крепостной стеной.

Кирицис даже не стал привязывать конец, а просто прыгнул в лодку. В этот день ему пришлось немало потрудиться и хотелось побыстрее попасть домой. В сгущающихся сумерках он не мог разглядеть лицо Гиоргиса под полами шляпы, но в голосе пожилого рыбака явственно слышалось беспокойство.

– Доктор Кирицис, – сказал он, – на берегу в Плаке собралась толпа. Мне кажется, что они хотят напасть на Спиналонгу!

– Вы о чем?

– Их там несколько сотен. Я не знаю, где они взяли столько лодок, и у них несколько канистр с бензином. Они могут в любую минуту двинуться сюда.

От страха за колонистов и от изумления перед подобной глупостью критян Кирицис буквально окаменел. Но времени не оставалось: надо было принимать решение. Если бы он отправился в поселок, чтобы предупредить жителей об опасности, то в любом случае потерял бы несколько драгоценных минут на то, чтобы пройти туннель под массивной каменной стеной. У доктора оставался только один выход: поспешить в Плаку и попытаться отговорить безумцев от их замысла.

– Давай в Плаку, и побыстрее! – крикнул он Гиоргису.

Тот сразу же развернул лодку. В этот раз ветер был попутным, и утлое суденышко пересекло пролив быстрее, чем обычно. Люди на пристани уже зажгли факелы, а когда лодка Гиоргиса приближалась к берегу, подъехал очередной грузовик с сурового вида мужчинами. При виде Гиоргиса и Кирициса по толпе пронесся возбужденный говор. Когда Кирицис вышел на берег, люди расступились, чтобы пропустить высокого широкоплечего мужчину – по всей видимости, главаря.

– И кто ты такой? – насмешливо протянул он. – Значит, мы ездим к прокаженным, когда нам заблагорассудится?

Толпа притихла: всем хотелось услышать разговор.

– Меня зовут доктор Кирицис, и в настоящее время я лечу нескольких пациентов с острова с помощью нового средства. Похоже, оно способно полностью излечить лепру.

– Да ты что!? – с ухмылкой воскликнул главарь. – Вы слышите, что он говорит? Прокаженные излечатся!

– Все указывает на это.

– А если мы тебе не верим?

– Какая разница, верите вы мне или нет? – сверкнул глазами Кирицис.

Он знал, что в таких ситуациях лучше попытаться установить контакт с главарем толпы. Тем временем тот окинул своих сторонников вопросительным взглядом и спросил:

– И почему же?

Мужчины затихли в ожидании, лишь их глаза поблескивали в свете факелов. Главарь понял, что теряет контроль над толпой: слова и манера держаться этого худощавого врача действовали на нее сильнее, чем можно было ожидать в такую минуту.

– Если вы хоть пальцем тронете пусть даже одного больного на острове, – громко заявил Кирицис, – то окажетесь в тюрьме, темной и сырой, как ваши самые жуткие кошмары. Если хотя бы один из колонистов погибнет, вас будут судить за убийство – и осудят, уж поверьте мне!

По толпе прошел какой-то шелест, сменившийся полной тишиной. Главарь понял, что его никто уже не послушает. Кирицис тем временем закреплял свой успех:

– Так что вы планируете делать? Мирно разойтись или обречь себя и других на большие беды?

Толпа разбилась на отдельные кучки, которые принялись тихо обсуждать создавшееся положение. Факелы один за другим гасли, и постепенно пристань погрузилась в темноту. Люди двинулись к машинам – их решимость уничтожить колонию развеялась как дым.

Главарь в одиночестве побрел в сторону центральной улицы, потом обернулся и обвел Кирициса злобным взглядом.

– Мы еще посмотрим, что это за лекарство! – громко сказал он. – И если оно не сработает, мы вернемся. Запомни мои слова!

Все это время Гиоргис Петракис оставался в лодке, наблюдая за действиями доктора Кирициса сначала со страхом, а потом с восхищением. Казалось невероятным, что один человек способен силой слова остановить толпу, лишь пять минут назад полную решимости сровнять островную колонию с землей.

Со стороны казалось, что Кирицис спокоен и уверен в себе, хотя на самом деле он был охвачен страхом и за свою жизнь, и за жизнь обитателей Спиналонги. А когда сердце в его груди стало биться ровнее, он понял, что силы, необходимые для того, чтобы противостоять толпе, ему придало вполне конкретное обстоятельство: мысль о том, что женщина, которую он любит, может пострадать. Отныне ему не было смысла скрывать от себя собственные чувства: то, что он сделал, он сделал лишь потому, что испугался за Марию и хотел спасти ей жизнь.

 

Глава двадцатая

 

Весть о том, что на остров готовилось нападение, быстро разлетелась по Спиналонге. Вскоре каждому колонисту уже было известно, что героический доктор Кирицис в одиночку развеял озлобленную толпу. Однако Кирицис ничего об этом не знал. В следующую среду он приехал на остров в то же время, что и всегда, хотя его желание увидеть Марию за прошедшую неделю намного возросло. Осознание того, что у него в душе зародилось и окрепло чувство к этой девушке, захватило доктора врасплох, и всю неделю он только об этом и думал. Мария как обычно ждала на берегу – хорошо ему знакомая фигурка в зеленом пальто. Сегодня с ее лица не сходила широкая улыбка.

– Спасибо вам, доктор Кирицис! – воскликнула она, не успела лодка коснуться причала. – Отец рассказал, что вы один противостояли целой толпе и что все мы должны быть вам благодарны до конца жизни.

Кирицис уже успел выбраться на берег. Всем своим существом он жаждал сжать Марию в объятиях и сказать, как сильно он ее любит, но человек, который привык держать свои чувства под контролем и тщательно взвешивать каждое слово, просто неспособен был на такую вспышку.

– На моем месте так поступил бы каждый. Ничего особенного, – тихо сказал Кирицис и неожиданно для себя самого добавил: – Я сделал это ради вас.

Какие неосторожные слова!

«В следующий раз надо думать, что говорю», – выругал себя доктор, а вслух сказал:

– И ради всех, кто живет на этом острове.

Мария ничего не ответила, и Кирицис решил, что она, возможно, его не расслышала. Все так же молча они вошли в туннель – слышался лишь хруст гравия у них под ногами. Марии не было необходимости приглашать доктора к себе на кофе – о том, что он зайдет к ней перед больницей, они оба знали без слов, – но когда они прошли поворот туннеля, Кирицис сразу обратил внимание, что кое-что изменилось. От поворота не открывался, как обычно, вид на главную улицу поселка: напротив входа стояла толпа человек в двести. Встретить доктора пришли все колонисты, способные выйти из дома. Кирицис увидел детей, молодежь, укутанных в теплые вещи стариков с палочками и на костылях: несмотря на холод, эти люди собрались у стены, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда доктор появился из туннеля, раздались аплодисменты, и он замер, захваченный таким приемом врасплох. Когда овации стихли, вперед вышел Пападимитриу.

– Доктор Кирицис, – сказал он, – от имени всех обитателей Спиналонги я хотел бы поблагодарить за то, что вы совершили на прошлой неделе. Мы хорошо понимаем, что вы спасли нас от вторжения, а вполне вероятно – от увечий и смерти. И пока живы, мы не забудем вашего мужества.

В Кирициса впились сотни внимательных глаз: все ждали ответа.

– Вы имеете такое же право на жизнь, как любой другой человек на Крите и в мире, – сказал он. – И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не дать уничтожить это место.

Вновь раздались аплодисменты. Когда они стихли, островитяне стали расходиться по своим делам. Устроенный прием поразил Кирициса, но он был рад, что больше не находится в центре всеобщего внимания. Он двинулся дальше по улице.

– Позвольте проводить вас до больницы, – сказал Пападимитриу, который понятия не имел, что своим присутствием он лишает доктора драгоценных минут в обществе Марии.

Завидев толпу, девушка сразу поняла, что сегодня Кирицис не зайдет к ней: это выглядело бы нарушением неписаных законов. И теперь, проводив доктора Кирициса взглядом, Мария вернулась домой. В центре кухонного стола уже стояли две чашки. Наполнив одну из них, девушка села за стол и, сделав глоток, обратилась к воображаемому собеседнику:

– Что ж, доктор Кирицис, вот вы и стали героем!

В эту самую секунду Кирицис думал о Марии. Неужели ему придется целую неделю ждать встречи с ней? Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов…

Но долго размышлять об этом ему не дали: жизнь в больнице, как всегда, бурлила. Сегодня, как и ежедневно, необходимо было принять десятки больных, и Лапакис с Афиной Манакис не успевали все сделать сами. Поэтому они были очень рады любой помощи со стороны Кирициса.

– Доброе утро, Николаос! – с улыбкой приветствовал его Лапакис. – Так значит, самый лучший доктор на Крите стал святым покровителем острова Спиналонги?

– Кристос, да брось ты! – слегка смутившись, ответил Кирицис. – Ты прекрасно знаешь, что на моем месте каждый поступил бы точно так же.

– Знаешь, не уверен! Кто знает, чего можно ожидать от озлобленной толпы?

– В любом случае, это было неделю назад, – сказал Кирицис, ставя точку на этой теме. – Нам надо заняться текущими вопросами. Как дела у наших пациентов? Я о тех, кто принимает новое лекарство.

– Пойдем в мой кабинет, там я смогу дать тебе полный отчет.

На рабочем столе доктора Лапакиса лежала толстая стопка папок. Взяв верхнюю, он кратко описал другу и коллеге состояние пациента, после чего отложил папку и перешел к следующей. Проанализировав все пятнадцать, он подвел итоги:

– Таким образом, у большинства этих пациентов отмечаются признаки улучшения состояния, но не у всех. Я зафиксировал два случая активизации болезни: в первом случае температура тела больного повысилась до сорока градусов и оставалась на этом уровне почти всю прошедшую неделю, а во втором отмечались сильные боли. Афина говорила, что та женщина своими криками всю ночь не давала жителям острова уснуть. Пациентка постоянно спрашивает, почему, если ее руки и ноги потеряли чувствительность, она испытывает такую ужасную боль. И мне нечего ей ответить.

– Я немедленно осмотрю ее, но мне кажется, что лучшим выходом было бы прекратить терапию. Вполне вероятно, что мы можем стать свидетелями внезапного выздоровления, а сера способна навредить ее здоровью.

Просмотрев последние записи, врачи начали ежедневный обход. И почти в каждой палате им открывалось весьма мрачное зрелище. Один из пациентов, все тело которого покрылось гнойными нарывами, плакал от невыносимой боли, пока Лапакис обрабатывал его язвы трихлоруксусной кислотой. Другой молча выслушал советы доктора Кирициса по поводу того, как поступить с отмершими фалангами пальцев: лучшим выходом в данном случае была бы ампутация, причем ее можно было провести без обезболивания, поскольку руку пациент совсем не чувствовал. Третий больной заметно приободрился, слушая Лапакиса, который рассказывал, каким образом планирует выполнить пересадку сухожилия на ноге, чтобы пациент смог ходить. И у каждой койки врачи проводили что-то вроде мини-совещания с больным по поводу того, какие действия предпринимать дальше. Кому-то они назначали инъекции болеутоляющего, кому-то – иссечение язв…

Начали приходить первые амбулаторные пациенты. Некоторым требовалась только перевязка покрытых язвами ног, но приходилось выполнять и более сложные процедуры: в частности, одной женщине необходимо было сделать иссечение лепроматозного нароста в носу, после чего докторам с трудом удалось остановить кровотечение.

Прием длился до полудня, затем врачи начали осмотр пациентов, принимавших новое лекарство. Ясно было одно: после нескольких месяцев медикаментозного лечения состояние многих больных заметно улучшилось, в то время как побочных эффектов, которых так опасался доктор Кирицис, практически не было. Кирицис каждую неделю готовился к тому, что обнаружит симптомы анемии, гепатита или психоза, о которых так часто сообщали другие врачи, применявшие дапсон, но каждый раз с облегчением обнаруживал, что ничего подобного не наблюдается.

– Мы подняли дозировку дапсона с двадцати пяти до трехсот миллиграммов два раза в неделю, – сказал Лапакис. – Это максимум, который мы можем колоть нашим «подопытным кроликам», ведь так?

– Да, лучше не переступать этот порог, и раз уж такая доза дает результат, думаю, следует считать ее верхним пределом. Особенно если учесть, что пациенты принимают дапсон вот уже несколько месяцев. Согласно последним рекомендациям, прием дапсона необходимо продолжать в течение нескольких лет после того, как лепра переходит в неактивную стадию, – сказал Кирицис и, помолчав, добавил: – Это долгий путь, но если он ведет к исцелению, пациентам грех на что-то жаловаться.

– Может, пора начинать лечение следующей группы?

Лапакис был взволнован и охвачен нетерпением. Пока еще слишком рано было говорить, что пациенты первой опытной группы близки к излечению, – анализы с целью установить, присутствуют ли бациллы лепры в их организме, имело смысл сделать лишь через несколько месяцев. Однако доктор сердцем чувствовал, что после стольких лет несбывшихся ожиданий и надежд на появление лекарства они наконец-то достигли поворотной точки. Несколько десятилетий Лапакис работал без особой веры в лучшее, но теперь его тихое отчаяние сменилось уверенностью, что все будет хорошо.

– Да, смысла ждать нет. Думаю, следует как можно быстрее отобрать следующих пятнадцать человек. Как и в прошлый раз, основным критерием является хорошее состояние здоровья, – ответил Кирицис.

Он был готов на что угодно, лишь бы в этом списке оказалась Мария, но понимал, что оказывать на Лапакиса давление было бы крайним непрофессионализмом.

За считанные секунды мысли доктора Кирициса перешли с нового лекарства на Марию – он знал, что каждый день ожидания встречи с ней покажется ему веком.

В следующий понедельник на остров, как обычно, приехала Фотини. Марии хотелось рассказать ей о торжественном приеме, устроенном на прошлой неделе доктору Кирицису, но она поняла, что Фотини явно привезла с собой какие-то новости. И действительно, едва зайдя в дом Марии, подруга воскликнула:

– Анна беременна!

– Наконец-то! – сказала Мария, не знавшая, хорошей или плохой считать эту новость. – А наш отец знает?

– Нет. Неужели ты думаешь, что если бы он знал, то не сказал бы тебе?

– Наверное, сказал бы, – задумчиво ответила Мария. – А ты откуда узнала?

– Через Антониса, само собой. Все поместье уже несколько недель только об этом и говорит!

– Так расскажи мне, что говорят! – с нетерпением воскликнула Мария.

– Анну уже недели три не видели вне дома, и пошли разговоры, что она плохо себя чувствует. А недавно она вышла из дому, и все сразу заметили, что она заметно прибавила в весе!

– Но это вовсе не означает, что она беременна!

– Означает, она сама об этом объявила. По ее словам, она уже на четвертом месяце.

Первые месяцы беременности Анну буквально изводила тошнота. По утрам, да и несколько раз за день ее рвало – пища не задерживалась в ее желудке, и доктор даже предупредил, что ребенок может не выжить. По его словам, он еще никогда не видел, чтобы беременность вызывала такую сильную тошноту и так пагубно сказывалась на здоровье и внешнем виде женщины. А когда тошнота пошла на убыль, возникла другая проблема – кровотечения. Доктор заявил, что шанс выносить ребенка у Анны есть лишь в одном случае: если она будет соблюдать строжайший постельный режим. Однако ребенок, похоже, был настроен родиться во что бы то ни стало, и к четырнадцатой неделе беременности положение стабилизировалось: к огромному облегчению Андреаса, Анна начала вставать с постели.

Исхудавшее лицо, которое лишь месяц назад смотрело на Анну из зеркала, вновь округлилось, а когда она поворачивалась боком, то было заметно, как увеличился ее живот. Ее любимые облегающие пальто и платья были сосланы в дальние шкафы – теперь Анна носила свободную одежду, под которой медленно, но неуклонно росло ее чрево.

Выздоровление хозяйки поместья стало поводом для всеобщих гуляний. Андреас не жалел винного погреба: каждый вечер работники поместья собирались под деревьями рядом с домом, чтобы выпить лучшего вина прошлогоднего урожая. Маноли также приходил туда, и в хоре голосов, желающих всех благ будущему ребенку, его голос звучал громче других.

Мария с круглыми от изумления глазами выслушала рассказ обо всех этих событиях.

– Поверить не могу, что она так и не навестила отца, – сказала она. – Наша Анна всегда думала только о себе! Как ты думаешь, мне сказать ему или подождать, пока она сама вспомнит о нем?

– На твоем месте я бы рассказала ему сама – иначе он может услышать эту новость от чужого человека.

Некоторое время они сидели молча. Обычно чья-либо беременность воспринималась как радостное событие – особенно женщинами и близкими родственниками. Но на этот раз все было по-другому.

– Как ты думаешь, ребенок от Андреаса? – наконец сформулировала Мария витавший в воздухе вопрос.

– Не знаю. Думаю, этого не знает даже сама Анна. Антонис говорит, что этот вопрос очень интересует всех в поместье. Работники с большим удовольствием пьют за здоровье ребенка, но за спиной Андреаса шепчутся о том, кто его настоящий отец.

– И этому не стоит удивляться, правда?

Молодые женщины еще некоторое время обсуждали новость. Это событие сразу затмило все остальные и даже заставило Марию на время отвлечься от мыслей о Кирицисе и его отважном поведении на позапрошлой неделе. Фотини же обратила внимание на то, что впервые за несколько недель не слышит непрерывной болтовни Марии о докторе. «Доктор Кирицис то, доктор Кирицис сё!» – поддразнивала она подругу, которая неизменно краснела как маков цвет от любого намека на ее растущее восхищение Кирицисом.

– Я должна как можно скорее рассказать отцу об Анне, – заявила Мария. – Я сделаю вид, что это просто превосходная новость, и скажу, что Анна слишком плохо себя чувствует, чтобы навестить его. Кстати, это почти правда.

Выйдя на пристань, они увидели, что Гиоргис уже выгрузил все ящики, которые привез на остров, и сидит на парапете под деревом, покуривая сигарету и глядя на море.

Несмотря на то что он сидел здесь каждый день, погода и освещение каждый раз рождали новый пейзаж. Голые горы, поднимавшиеся к небу за Плакой, были то синими, то бледно-желтыми, то серыми. Сегодня над морем и землей нависали низкие тучи, и гор не было видно. Море волновалось, и брызги висели в воздухе подобно пару. Оно напоминало котел с закипающей водой, хотя на самом деле было очень холодным.

Из задумчивости Гиоргиса вырвали женские голоса. Он встал и пошел к лодке. На странное выражение лица своей дочери он не обратил внимания.

Мария торопливо подошла к нему.

– Отец, погоди, – сказала она, стараясь говорить радостно. – У меня есть новости. Хорошие новости!

Гиоргис остановился. Единственной хорошей новостью, которую он надеялся услышать, было известие о предстоящем возвращении Марии домой. Мало того – это было единственным, о чем он каждый день молил Бога.

– У Анны будет ребенок, – произнесла Мария.

– Анна? – непонимающе переспросил Гиоргис, словно забыв, кто это такая. – Анна… – повторил он, опустив взгляд.

По правде говоря, он не видел старшую дочь уже больше года. Если точно, с того дня как Мария переселилась на Спиналонгу, а сам Гиоргис был объявлен в доме Вандулакисов персоной нон грата, Анна не была у отца ни разу. Первое время это очень огорчало Гиоргиса, но постепенно он попросту забыл о дочери – как ни странно это звучит. Время от времени пожилой рыбак задавался вопросом, как от одних родителей могли появиться на свет столь разные по характеру дети, тем более что воспитывались они одинаково. Но в целом старшая дочь почти канула для него в небытие.

– Это хорошо, – наконец проговорил он после продолжительного молчания. – А когда…

– Мы думаем, что примерно в августе, – ответила Мария. – Может, тебе стоит написать ей?

– Наверное, стоит. Это хороший повод возобновить отношения.

Как еще он мог отреагировать на известие о скором рождении первого внука? Его приятели, узнав, что станут дедушками, приходили в радостное волнение – в прошлом году его ближайший друг Павлос Ангелопулос с шумом отпраздновал рождение ребенка Фотини, напоив едва ли не все население Плаки и устроив танцы до глубокой ночи. Гиоргис сомневался, что пустится в пляс в день рождения ребенка Анны, но как бы там ни было, следовало хотя бы написать ей. Он решил, что на днях попросит Марию помочь ему составить письмо – особого желания торопиться у него не было.

Понедельник был для Марии днем приезда Фотини, среда – Кирициса. Чтобы к девяти часам достичь Спиналонги, доктор вынужден был вставать в пять. Последнюю часть своей долгой поездки от Ираклиона он преодолевал, предвкушая и даже почти ощущая вкус крепкого кофе на губах. Доктор издалека увидел, что Мария как обычно встречает его, и принялся в который раз повторять про себя слова, которые собирался ей сказать. В мыслях он видел себя одновременно красноречивым и спокойным, страстным и уверенным, но когда выбрался из лодки и очутился лицом к лицу с прекрасной женщиной, пробудившей в его душе такую любовь, то сразу понял, что торопиться не следует. Несмотря на то что Мария смотрела на Кирициса глазами, полными тепла и дружелюбия, ее голос оставался голосом пациентки, обращающейся к доктору, и Кирицис понял, что его мечты о признании так и останутся мечтами: он никогда не сможет преодолеть разделяющий их барьер.

Следуя сформировавшемуся уже ритуалу, они бок о бок вошли в туннель – к облегчению доктора, на этот раз его никто не встречал на входе в поселок. Как обычно, чашки уже стояли на столе, более того, Мария сэкономила несколько минут, приготовив кофе еще до его приезда.

– Люди до сих пор постоянно говорят о том, как вы нас спасли, – заметила девушка, снимая кофейник с плиты.

– Мне очень приятно, что они все еще помнят об этом, но я уверен, что пройдет немного времени, и все забудется. И надеюсь, что в будущем подобных происшествий не будет.

– А я в этом уверена. Фотини рассказала мне, что волнения были вызваны слухом о том, что один местный мальчик заболел лепрой и его отправили в Ираклион для обследования. Но на прошлых выходных мальчик и его отец вернулись в свой город – как оказалось, они поехали в Ханью, в гости к бабушке мальчика, и решили задержаться там на несколько дней. Как выяснилось, ребенок вовсе ничем не болел.

Кирицис внимательно слушал Марию, решив про себя, что будет держать свои чувства в узде. Любое другое поведение было бы неправильным – хотя бы потому, что это было нарушением врачебной этики.

– Результаты применения последнего лекарства выглядят очень обнадеживающими, – сказал он, меняя тему разговора. – Состояние некоторых пациентов уже сейчас заметно улучшилось.

– Я знаю, – ответила девушка. – Вчера я говорила с одним из них, с Димитрием Лимониасом. Он сказал, что уже успел ощутить у себя перемены.

– Возможно, основная причина этого – психологическая, – заметил Кирицис. – Когда врачи назначают пациентам какое-нибудь новое лекарство, это очень часто заставляет внутренние резервы организма мобилизоваться. Кстати, доктор Лапакис уже составляет список людей, из которых мы отберем вторую группу. Мы надеемся, что рано или поздно начнем давать новое лекарство всем обитателям Спиналонги.

Ему хотелось сказать, как сильно он надеется, что Мария тоже будет в этом списке. Хотелось сказать, что если удастся вылечить Марию, то одно это оправдает все те бесконечные годы, которые он потратил на исследования и тестирование. Ему хотелось рассказать Марии, как он ее любит… Но он промолчал.

Как ни тянуло Кирициса остаться подольше в этом приятном доме у гостеприимной хозяйки, ему пора было идти. Мысль об очередных семи днях разлуки с девушкой повергла его в уныние, но он старался никогда не опаздывать сам и не терпел опозданий других, а в больнице его уже ждали пациенты и коллеги. Среда была для Лапакиса и Афины Манакис небольшой передышкой в переполненной тяжелой работой неделе, и это придавало еще большую значимость неизменной пунктуальности доктора Кирициса. Дополнительная нагрузка, павшая на плечи двух врачей после начала нового курса лечения, и без того практически лишила их свободного времени: теперь они вынуждены были лечить своих пациентов не только от лепры, но и от побочных эффектов новых медикаментов, пусть даже этих эффектов было не так уж много. Часто Лапакису приходилось уезжать с острова только в десять часов вечера – лишь для того, чтобы в семь утра снова быть на работе. Наблюдая все это, Кирицис пришел к выводу, что ему надо довести частоту своих приездов на Спиналонгу до двух или даже трех раз в неделю.

За прошедшую неделю доктор Лапакис составил список второй группы пациентов, которым планировалось колоть дапсон. В этом списке была и Мария.

Как-то в середине марта, когда на склонах холмов уже начали появляться дикорастущие цветы, Кирицис после работы зашел к Марии в гости. Было шесть часов вечера, и девушка удивилась, услышав стук в дверь. Ее удивление еще более возросло, когда она увидела на пороге доктора Кирициса: она знала, что в это время Гиоргис уже ждет Кирициса, чтобы переправить через пролив. А потом доктору предстояло еще долгое возвращение в Ираклион.

– Доктор Кирицис? Заходите… Хотите чего-нибудь выпить?

Сквозь полупрозрачные занавески проникал янтарный предвечерний свет, и казалось, что поселок за окнами охвачен пламенем, – но даже если бы это было так, Кирицису сейчас было все равно. Неожиданно для Марии он взял обе ее руки в свои.

– На следующей неделе вам начнут колоть новое лекарство, – сказал он. Затем, глядя в глаза девушке, он уверенно добавил: – И однажды вы сможете покинуть Спиналонгу.

Уже несколько недель Кирицис репетировал слова признания в любви, но когда подходящий случай настал, то смог выразить свои чувства лишь беззвучным жестом. Однако легкое пожатие его прохладных пальцев сказало Марии больше, чем самые красноречивые слова о любви. Ее переполнило живительное ощущение прикосновения двух тел.

В предыдущие встречи они обсуждали главным образом отвлеченные вопросы, но даже когда в беседе наступала пауза, у Марии не возникало ни малейшего чувства неловкости, скорее наоборот – ее ощущения были схожи с теми, которые она испытывала, когда находила потерянный ключ или кошелек. В присутствии доктора Кирициса девушку наполняла уверенность, что она нашла то, что искала, и больше ей ничего от жизни не нужно.

Она не могла удержаться от сравнения Кирициса с Маноли, искрометная речь и игривые поступки которого зарождались словно помимо его воли – как вода, бьющая из поврежденной трубы. В первую же их встречу в доме Вандулакисов Маноли взял руки Марии и поцеловал их так, словно был страстно в нее влюблен. Однако это была лишь видимость: девушка точно знала, что Маноли не влюблен в нее. С Кирицисом все обстояло совсем иначе: несомненно, до недавних пор он делал все возможное, чтобы скрыть свои чувства даже от себя самого. Да ему и не было особой нужды делать это: он был слишком занят работой, чтобы анализировать порывы своей души.

Мария подняла глаза, и их взгляды вновь встретились – как и руки. В глазах доктора Кирициса светились сочувствие и доброта.

Они не могли бы сказать, сколько времени простояли так, но этого хватило, чтобы понять, что одна эпоха в их жизни закончилась и началась другая.

– Увидимся на следующей неделе, – наконец произнес доктор Кирицис. – Надеюсь, к тому времени доктор Лапакис уже сообщит вам, когда начинается курс лечения. До свидания, Мария.

Он вышел из дому, и пока он не исчез за поворотом, Мария провожала его взглядом. У нее было чувство, словно они знакомы уже целую вечность. Вообще-то она действительно впервые увидела Кирициса почти пятнадцать лет назад – это было незадолго до войны, во время одного из его приездов на Спиналонгу. И хотя тогда он не произвел на нее особого впечатления, теперь ей было сложно понять, как она могла не любить его. Чем же было занято то огромное пространство в ее душе, в котором теперь поселился доктор Кирицис?

Несмотря на то что явное признание в любви так и не прозвучало, Марии было что рассказать Фотини в следующий ее приезд. Как только Фотини ступила на землю острова, ей стало ясно, что в жизни ее подруги произошло нечто очень важное. Их дружба была столь крепка, что они замечали малейшие изменения в настроении друг друга: эти перемены сказывались в выражении глаз и даже в состоянии кожи на лице, хотя если бы девушек попросили описать, что именно поменялось во внешности подруги, то они вряд ли смогли бы это сделать. Но сегодня не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, каким счастьем светится Мария.

– У тебя такой вид, будто ты уже выздоровела, – пошутила Фотини, ставя сумку на стол. – Ну же, рассказывай! Что случилось?

– Доктор Кирицис… – начала Мария.

– Кто бы сомневался! – перебила ее подруга. – Все, все, молчу…

– Я даже не знаю, что тебе рассказать… Он почти ничего не сказал.

– Но что-то же он сделал? – с любопытством спросила Фотини.

– Он просто держал меня за руку, но делал это как-то особенно.

Мария понимала: человек из внешнего мира мог решить, что в этом не может быть ничего особенного. Вообще-то в сельской части Крита отношения между неженатыми мужчинами и женщинами до сих пор определялись довольно строгими правилами.

– Он сказал, что скоро мне начнут колоть новое лекарство и что однажды я смогу уехать со Спиналонги… И это прозвучало так, будто я ему небезразлична.

Безусловно, со стороны все это слабо походило на проявление любви. По существу, Фотини даже не была знакома с доктором Кирицисом, но она видела: ее лучшая подруга до краев переполнена счастьем. И это счастье было не надуманным, а вполне реальным.

– А что сказали бы здешние жители, если бы узнали, что между тобой и доктором что-то есть? – спросила практичная Фотини.

Она хорошо знала, как умеют распускать сплетни жители деревень и маленьких городков, и в этом смысле Спиналонга ничуть не отличалась от Плаки: слухи о том, что доктора и одну из его пациенток связывают особые отношения, не могли не возбудить любопытства кумушек всех возрастов и достатков.

– Никто не должен об этом знать. Я уверена, что уже обратили внимание на его приходы ко мне по утрам в среду, но пока что об этом никто не говорит – по крайней мере, мне в лицо.

Мария была права: злые языки острова уже пытались распускать сплетни о визитах к ней Кирициса, но ее слишком любили на Спиналонге, чтобы кто-нибудь воспринял такие разговоры всерьез. Одной из особенностей столь тесной общины было то, что неприятные слухи приставали только к людям, которые и без того не пользовались особой популярностью на острове. Девушку намного больше волновало другое: кто-то мог подумать, что доктора по необъективным причинам отдают ей предпочтение перед другими пациентами. Внеочередное внесение в список «подопытных кроликов» для нового лекарства или какая-то другая привилегия вполне могли вызвать зависть к ней. Это обязательно сказалось бы на репутации Кирициса, и Мария решила, что ни за что не даст повода для упреков доктора в непрофессионализме. Кое-кто – например, любопытная Катерина Пападимитриу – заметил, что доктор Кирицис несколько раз бывал в доме Марии, а поскольку Катерина была из тех людей, которые хотели бы всегда держать руку на пульсе событий, эти визиты не могли не возбудить ее интереса. Жена президента колонии сделала все возможное, чтобы выпытать у Марии, зачем приходил Кирицис, но девушка ясно дала понять, что высоко ценит право на конфиденциальность. Еще одним источником потенциальных неприятностей была Кристина Крусталакис, главная скандалистка поселка, с первой встречи с Марией не прекращавшая попыток опорочить ее в глазах островитян. Каждый вечер она ходила в кафетерий, где неустанно намекала всем встречным и поперечным, что Марии Петракис не стоит доверять, однако слова свои ничем не подтверждала.

– А вы знаете, что она снюхалась с медиком? – драматически шептала она. – Попомните мои слова, она вылечится и сбежит с острова раньше, чем все мы!

Похоже, Кристину Крусталакис удерживало на этой земле только одно: желание сеять злость и зависть. Она попробовала – и попробовала неудачно – сделать то же в отношении матери Марии, а теперь делала все, что могла, чтобы испортить жизнь дочери. Однако у Марии хватало сил выдержать этот напор, а ее любовь к доктору была слишком сильна, чтобы ее могли омрачить столь жалкие потуги.

Спустя неделю Марии начали колоть дапсон. С тех пор как она приехала на остров, болезнь ее почти не развивалась и новые пятна практически не появлялись. В отличие от многих других островитян, подошвы ее ног и ладони не немели, а это означало, что у нее вряд ли разовьются нарывы и язвы, которые стоили многим колонистам возможности ходить и выполнять домашние обязанности. Если в ее туфли попадал острый камешек, она сразу замечала это, а ее изящные руки охватывали ручки больших кастрюль в квартирах «коробки» так же ловко, как и прежде. Можно сказать, она принадлежала к числу немногих счастливчиков, на здоровье которых болезнь почти не повлияла, но даже ее охватила огромная радость, когда стало известно, что новое лекарство, вероятно, способно полностью изгнать лепру из тела. Ведь несмотря на то что лепра пока еще не разрушила организм, болезни удалось причинить ей немало другого вреда.

С юга подул весенний ветер сокорос. Пробравшись между горами, он обрушился на залив Мирабелло, взбивая на море белую пену. А на земле тем временем зашептались на ветру деревья, которые успели уже покрыться почками. Насколько же этот звук был приятнее сухого треска голых веток! Приближался май, и солнце светило все ярче, окрашивая мир в теплые тона. Одноцветное небо и скалы исчезли, сменившись пейзажем голубых, золотых, зеленых, желтых и пурпурных расцветок. Весна и начало лета были на Крите, как и везде, временем безудержного пения птиц, но затем наступали два месяца, в течение которых природа застывала в неподвижном воздухе, пропитанном тяжелым ароматом роз и гибискуса. Цветы и листья, выбившиеся весной на пробудившихся деревьях, в июне были еще свежими и приятными для глаз, но потом нестерпимая летняя жара иссушала их и скрючивала.

Как и раньше, доктор Кирицис раз в неделю бывал у Марии. Они никогда не говорили о своих чувствах, но и в их молчании таилось волшебство. Своей хрупкой красотой их отношения напоминали мыльный пузырь, поднимающийся в небо, – такой яркий, такой разноцветный, но не терпящий прикосновений.

Однажды Мария задумалась, говорили ли когда-нибудь ее родители о любви. Она решила, что если это происходило, то очень редко, и не ошиблась: брак Элени и Гиоргиса был во всех смыслах счастливым, но обсуждать что-то столь явное и несомненное им было попросту незачем.

Все лето Марии, а вместе с ней и доброй половине населения Спиналонги продолжали колоть дапсон. Островитяне знали, что мгновенного исцеления ожидать не приходится – в конце концов, здоровье многих из них было сильно подорвано лепрой, – но новое средство по крайней мере давало надежду, заразившую даже тех колонистов, с лечением которых врачи не спешили. Впрочем, не для всех дапсон обернулся благом. В июле, спустя две недели после начала курса, у Элпиды Контомарис болезнь перешла в реактивную стадию. Врачи не могли с уверенностью сказать, было ли это следствием лечения, но сразу перестали колоть женщине дапсон и начали делать все возможное, чтобы облегчить ее мучения. У Элпиды начался сильный жар, на протяжении десяти дней температура не опускалась ниже сорока градусов, а тело покрылось язвенными нарывами, обострившими ее чувствительность. Как бы она ни легла, любое положение причиняло почти невыносимую боль. Мария заявила, что будет навещать ее, и в конце концов доктор Лапакис отступился от правил, позволив ей бывать в небольшой палате, где лежала измученная Элпида.

Когда Мария в очередной раз вошла в полутемное помещение, Элпида узнала ее, даже не открывая глаз.

– Мария, – хрипло прошептала она, – мне уже ничем нельзя помочь.

– Организм борется с болезнью, и нельзя терять надежду, – бодро возразила Мария. – Особенно сейчас, когда врачи почти не сомневаются, что нашли средство от лепры.

– Нет, послушай меня…

Каждое слово давалось Элпиде с трудом – она словно пробивалась сквозь толстую стену боли.

– Я болела слишком долго, – тихо сказала она, – и теперь хочу уйти… Я хочу увидеть Петроса. Пожалуйста, попроси их отпустить меня!

Присев на старый деревянный стул возле кровати, Мария взяла Элпиду за руку. «Наверное, примерно так умирала моя мать, – подумалось ей. – Ее измученное тело тоже вело жестокую битву с болезнью, но победить ей не было суждено».

В свое время Мария не смогла попрощаться с Элени, поэтому решила, что будет рядом с Элпидой до конца.

Уже поздно ночью в палату зашла Афина Манакис и предложила сменить ее.

– Отдохни, – сказала она. – Зачем сидеть здесь всю ночь без питья и еды? Я подежурю несколько часов.

Дыхание Элпиды было прерывистым и неглубоким – казалось, ее впервые за долгое время оставила боль. Мария видела, что ей, возможно, осталось совсем недолго, и хотела быть рядом в миг ухода.

– Я останусь, – твердо заявила она. – Я должна быть здесь.

Интуиция не подвела девушку: некоторое время спустя, в тихий предрассветный час, когда все живое замерло в ожидании нового дня, Элпида вздохнула в последний раз, и ее душа оставила изуродованное болезнью тело. Мария плакала, пока у нее еще оставались слезы, но горевала она не столько по пожилой женщине, которая так тепло встретила ее на острове, сколько по собственной матери, последние дни которой, видимо, прошли в таких же мучениях, как у Элпиды.

На похороны все население острова обычно собиралось в церквушке Святого Пантелеймона. Священник проводил службу, стоя на пороге, – так чувство скорби могли разделить не только те, кому удалось войти в прохладное в любую жару помещение, но и те, кто оставался снаружи, под палящим солнцем. После того как усопшую отпели, покрытый цветами гроб понесли вверх по главной улице, мимо больницы и многоквартирной «коробки». Длинная процессия достигла северной, ненаселенной части острова, где камни сыпались с крутых обрывов в темные, как река Стикс, воды. Путь был неблизким, и некоторые старики преодолели его на осликах с деревянными седлами, в то время как другие шли медленно, останавливаясь передохнуть, и пришли на кладбище уже после того, как тело было погребено.

Шла последняя неделя июля. Двадцать седьмого числа отмечался день Святого Пантелеймона, но некоторые сомневались, стоит ли устраивать празднество. С одной стороны, совсем недавно отошел в мир иной один из наиболее любимых и уважаемых членов общины, а значит, святой исцелитель страждущих не выполнил то, чего от него ждали. С другой стороны, после того как колонистам стали колоть дапсон, здоровье многих из них заметно улучшилось: на теле перестали появляться новые пятна, а чувствительность постепенно возвращалась в онемевшие конечности. Так что они имели полное право считать, что в их жизни свершилось чудо. И большинство склонялось к тому, что празднование дня святого не следует отменять даже из-за потери друга.

За день до праздника были испечены особые караваи и печенье, а утром и днем многие отправились в церковь, чтобы поставить свечу и помолиться. Вечером начались танцы и пение мантинад. Праздник проходил гораздо веселее, чем большинство религиозных фестивалей последнего времени – когда ветер начинал особенно сильно дуть в сторону Плаки, до жителей деревни даже долетали звуки лиры и бузуки.

– Людям нужна надежда на будущее, – сказала Мария Кирицису в следующую среду, когда он сидел за столом в ее кухне. – Даже если они не уверены, что оно будет хорошим.

– Скажите, о чем сейчас говорят островитяне? – спросил доктор.

Мария выполняла для него роль окна в подлинную жизнь колонии.

– Пока еще никто не обсуждает отъезд с острова, – ответила девушка. – Наверное, все понимают, что говорить об этом слишком рано. Но настроение людей меняется. Те, кому еще не колют новое лекарство, с нетерпением этого ждут: они уже поняли, что оно действует.

– Оно и впрямь работает, – подтвердил Кирицис. – Может показаться, что дапсон действует слишком медленно, но я обещаю: уже скоро вы заметите разницу.

– А насколько скоро? – поинтересовалась Мария.

До сих пор они ни разу не обговаривали вопрос, как долго может длиться курс лечения.

– Даже после того как болезнь перейдет в неактивную стадию, надо будет продолжать лечение еще год или два. Все зависит от состояния пациента, – ответил Кирицис.

Они посмотрели друг другу в глаза. На фоне всей истории этой болезни – одной из первых, известных человечеству, – один или два года были лишь кратким мигом. Но Кирицису это время сейчас казалось вечностью – как и Марии. Но вслух никто своих мыслей не высказал.

Природа как будто стремилась поддержать равновесие между жизнью и смертью – в конце августа стало известно, что у Анны родилась девочка. Марии эту новость сообщил в пятницу Гиоргис. Старый рыбак рассказал, что он пока еще не видел свою внучку, а само известие принес ему накануне вечером Антонис. Роды проходили тяжело – последние недели беременности Анна проболела, да и схватки продолжались чуть ли не сутки. И хотя молодая мать была очень слаба, доктор заявил, что ее здоровье быстро восстановится и вскоре она сможет родить еще одного ребенка. Правда, в планы Анны это абсолютно не входило… К счастью, девочка родилась здоровой и полной сил.

Рождение ее несколько смягчило чувство Александроса Вандулакиса к Гиоргису, и он решил, что настал удобный случай возобновить отношения, – Гиоргис и без того достаточно долго пробыл в немилости. Спустя несколько дней после родов его пригласили на крещение, которое должно было состояться на следующей неделе. После крещения решено было устроить праздник с танцами – тем более что повод был более чем серьезный: появление наследницы Вандулакисов после десятилетнего напрасного ожидания стало событием не только для членов семьи, но и для многих их знакомых и работников. Никому не хотелось, чтобы оборвался род землевладельцев, на протяжении нескольких поколений обеспечивающий местных жителей работой. А раз Анна Вандулакис смогла родить одного ребенка, не приходилось сомневаться, что вскоре на свет появятся и другие – например, наследники мужского пола. И тогда естественный порядок вещей будет восстановлен.

Крещение новорожденной состоялось в той же церкви, где за девять лет до этого венчались Анна и Андреас. «Как много воды утекло с тех пор», – думал Гиоргис, в ожидании прихода дочери и ее мужа с ребенком сидя на жесткой деревянной скамье в глубине церкви. Кроме него, здесь было еще несколько десятков человек. Гиоргис постарался прийти как можно позже и сейчас, ссутулившись, сидел в своем видавшем виды пиджаке – ему не хотелось вступать в разговор с членами семейства Вандулакис, с которыми он не виделся два года. Когда он пришел, Александрос и Элефтерия уже сидели в переднем ряду. Рядом с ними был Маноли, что-то оживленно втолковывавший тем, кто сидел за ними. Его слушатели дружно разразились смехом – судя по всему, Маноли рассказывал очередной веселый случай из своей жизни. Он был все тем же белозубым красавчиком, каким его помнил Гиоргис, лишь волосы стали чуть длиннее. «Должно быть, он тосковал по Марии, раз не смог найти себе жену», – подумал Гиоргис.

Присутствующие встали – в церкви появился священник. Следом за ним по проходу между скамьями шли Андреас с Анной, которая несла крошечный сверток из белой кружевной материи.

Гиоргиса неприятно поразил вид дочери. Он ожидал увидеть счастье материнства, а перед ним было исхудавшее, хмурое создание. Ему вспомнилось, как выглядела Элени после рождения их дочерей – беременность наделяла ее здоровой полнотой, вполне естественной в таких обстоятельствах. Анна же была стройной, как молодая виноградная лоза, и казалась такой же хрупкой. Гиоргис считал, что она должна быть совсем не такой. Андреас также показался ему каким-то неестественным – молодой отец держался так, словно аршин проглотил. Как видно, он попросту ни на миг не забывал о своем месте в этом мире.

Оживленный гул оборвался, сменившись почтительной тишиной, словно гости не хотели ненароком разбудить ребенка. Для девочки в эту минуту не существовало ничего, кроме благословенного тепла материнских объятий, и уж подавно она не знала, какой важный миг в своей жизни переживает. До крещения маленькую Софию легко мог кто-нибудь сглазить, но после ритуала ее уже должны были защищать добрые силы.

Все уселись на свои места. Маноли вышел вперед: вместе со священником и с ребенком он был главным действующим лицом в обряде крещения – крестным отцом, нонос. Согласно критской традиции у ребенка был только один крестный родитель, который становился самым важным человеком в его жизни после матери и отца. Родственники и гости молча наблюдали за что-то читающим священником и за тем, как вода смывает несуществующие грехи новорожденной, закрепляя духовную связь между Маноли и маленькой Софией. Затем Маноли передали девочку, и он поцеловал ее в лобик. На мужчину накатил неописуемо приятный запах новорожденной, и ему стало понятно, откуда берется такая любовь родителей к своим детям.

На последнем этапе церемонии священник повесил на плечи Маноли чистую белую ленту и завязал ее, создав тем самым символический круг, включающий крестного отца и его крестницу. Маноли опустил взгляд на милое личико и улыбнулся. Девочка уже не спала, а ее темные невинные глаза глядели куда-то сквозь него. Если бы она умела сфокусировать взгляд, то увидела бы на лице Маноли выражение ничем не замутненного обожания. Сейчас никому из присутствующих даже в голову не взбрело бы усомниться в том, что этот мужчина будет любить и баловать свою крестницу, свою драгоценную филоцу, до конца жизни.

 

Глава двадцать первая

 

Крещение закончилось. Гиоргис медлил, наблюдая за тем, как толпа устремилась через величественные двойные двери церкви наружу, на солнечный свет. Он хотел поближе рассмотреть внучку, но еще больше ему хотелось поговорить с ее матерью. Анна даже не подозревала о присутствии отца, но, повернувшись, чтобы выйти из церкви, заметила его и восторженно замахала рукой поверх реки людских голов, которая текла мимо. Вновь зазвучали разговоры, прерванные богослужением. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна смогла пробраться к отцу.

– Отец! – радостно воскликнула Анна. – Как хорошо, что ты приехал!

Она говорила с Гиоргисом, словно со старым приятелем или дальним родственником, с которым давно уже не виделась, но была бы не прочь возобновить знакомство.

– Если ты и впрямь так рада меня видеть, почему больше года не приезжала повидаться? Я никуда не отлучался из Плаки, – ответил Гиоргис и, помолчав, многозначительно добавил: – Разве что плавал на Спиналонгу.

– Прости, отец, но мне было нехорошо в первые и последние месяцы беременности, а лето выдалось таким жарким!

Укорять Анну не было смысла – как и всегда. Каждый раз она умудрялась все переиначить и заставить собеседника почувствовать себя виноватым. Ничего, кроме обычных отговорок, Гиоргис от нее и не ожидал.

– Могу я увидеть внучку?

Маноли по-прежнему стоял перед алтарем, а вокруг тем временем собрались люди, желающие полюбоваться его крестницей. Девочка все еще была связана с ним белой лентой, и Маноли, казалось, даже не собирался отдавать малышку. Он прижимал ее к себе нежно и в то же время с видом собственника. Наконец он подошел к человеку, который едва не стал его тестем. Они приветствовали друг друга, и Гиоргис принялся рассматривать, насколько это было возможно, свою маленькую внучку, скрытую под ворохом кружев и уже успевшую погрузиться в крепкий сон.

– Она такая красивая, верно? – радостно улыбаясь, произнес Маноли.

– Если судить по тому, что мне удалось увидеть, то да, – ответил Гиоргис.

– Точно как ее мать! – продолжил Маноли, переведя на Анну смеющиеся глаза.

О Марии он не вспоминал уже несколько месяцев, но сейчас почувствовал, что надо бы осведомиться о ней.

– Как там Мария? – спросил он голосом, в котором слышалось достаточно участия и заинтересованности, чтобы заставить кого угодно поверить, что Мария все еще ему дорога.

Этот вопрос должна была бы задать Анна, и теперь она тихо стояла в ожидании ответа, думая о том, не тлеет ли в сердце Маноли искра страсти к ее сестре.

Гиоргис обрадовался возможности поговорить о младшей дочери.

– Очень даже неплохо. Вообще-то ее здоровье не ухудшилось за то время, что она провела на острове, – ответил он. – Мария только и делает, что помогает больным, которые не могут о себе позаботиться. Если им нужна помощь с покупками или готовкой, она всегда рядом. А еще она, как и раньше, многим помогает лечебными травами.

Гиоргис не упомянул о том, что большинство островитян сейчас проходили курс лечения дапсоном. Говорить об этом не было особого смысла, тем более что он даже не знал, что это означает на самом деле. Гиоргис понимал, что лекарства, которые кололи больным, способны смягчить симптомы лепры, но больше ему ничего не было известно. Сам он, разумеется, не верил в лекарство от проказы. Какие глупости – воображать, что древнейшую болезнь можно искоренить! Кто-кто, а он не позволит себе предаваться бесплодным мечтаниям.

Когда Гиоргис говорил, подошел Андреас.

– Калиспера, Гиоргис. Как поживаете? – церемонно спросил он. Они обменялись приличествующими случаю любезностями, и все двинулись к выходу из церкви. Александрос и Элефтерия Вандулакис держались позади. Элефтерию до сих пор огорчала та пропасть, которая возникла между Вандулакисами и Гиоргисом Петракисом, и в глубине души она была полна сочувствия к старику. Однако у нее не хватало духу сказать об этом. Поступив так, она бросила бы вызов мужу, который до сих пор умирал от стыда при мысли о том, насколько тесна связь между ними и колонией прокаженных.

Вандулакисы вышли из церкви последними. Бородатый священник, такой красивый в своем малиновом с позолотой одеянии и высокой черной митре, стоял, посмеиваясь, на солнцепеке с группкой мужчин. Рядом что-то щебетали женщины в ярких цветастых платьях, а чуть поодаль, с визгом гоняясь друг за дружкой между взрослыми, резвились дети. На вечер было намечено застолье, и в воздухе, словно электрический разряд, искрилось предвкушение праздника.

От зноя, встретившего Гиоргиса, когда он вышел из мраморной прохлады церкви Святого Георгия, даже кружилась голова. От нестерпимого блеска он часто заморгал, а по его щекам подобно слезинкам скатились капли пота. Воротник шерстяного пиджака неприятно покалывал шею. Стоит ли ему оставаться и праздновать ночь напролет? Или лучше вернуться в деревню, где каждый переулок, каждая неказистая дверь дарили ему покой своим привычным видом? Когда он совсем было собрался ускользнуть, рядом остановилась Анна.

– Отец, ты должен остаться с нами. Не спорь! – проговорила она. – Иначе ребенка будут преследовать несчастья.

Гиоргис верил в судьбу и необходимость остерегаться злых духов и их козней не меньше, чем в Бога и всех святых, и если он не желал навлечь беду на невинное дитя, то просто не мог отказаться от приглашения дочери.

Когда он припарковал свой грузовичок под лимонным деревом у обочины длинной подъездной дороги, что вела к дому семейства Вандулакис, праздник был уже в разгаре. На террасе за домом играли музыканты. Звуки лютни, лиры, мандолины и критской волынки, аскавлоса, то сливались, то снова звучали отдельно, и хотя танцы еще не начались, в воздухе чувствовалось ожидание их начала. Длинный стол на козлах был уставлен рядами бокалов, и люди угощались вином из бочонков и накладывали полные тарелки закусок: мезе, маленьких кубиков овечьего сыра с сочными оливками, и свежеприготовленной долмы, нафаршированных виноградных листьев. Гиоргис постоял немного и принялся за еду. Он знал одного-двух гостей, так что ему было с кем степенно потолковать.

Начались танцы. Желающие пустились в пляс, а остальные стояли вокруг и смотрели. Сжав бокал в руке, Гиоргис внимательно наблюдал, как танцует Маноли. Гибкое тело и энергичные движения, а также неизменная улыбка и привычка громко выражать свои чувства быстро сделали его центром внимания. В первом танце он вращал партнершу до тех пор, пока от одного их вида у зрителей не закружилась голова. Размеренная барабанная дробь и страстное неистовство лиры завораживали, но еще больше зачаровал гостей вид человека, полностью погруженного в ритмичную музыку. Перед ними был мужчина, который обладал редкой способностью жить одним днем, а полнейшая раскованность говорила о том, что ему глубоко наплевать, что скажут другие.

Гиоргис заметил рядом с собой дочь. Он ощутил жар, исходящий от Анны, еще до того, как понял, что она рядом, но пока не стихла музыка, заговаривать с ней было бессмысленно. Слишком шумно. Анна сложила руки на груди, снова их опустила, и Гиоргис почувствовал ее возбуждение. Как же ей, видно, хотелось оказаться среди танцоров! Когда музыка смолкла и в круг вошли новые любители потанцевать, сменив тех, кто устал, Анна быстро проскользнула внутрь и заняла место среди танцоров. Рядом с Маноли.

Послышалась новая мелодия. Она была спокойнее, размереннее, и танцоры, вскинув головы, принялись покачиваться взад-вперед, влево-вправо. Гиоргис несколько мгновений наблюдал за лесом рук и кружащихся тел, потом перевел взгляд на Анну. Со слабой улыбкой его дочь переговаривалась с партнером.

Анна с головой ушла в танец, и Гиоргис воспользовался этим, чтобы уйти. Еще долго после того как его грузовичок, подпрыгивая, спустился по подъездной дороге к дому и выехал на главное шоссе, слышались обрывки музыки. Вернувшись в Плаку, Гиоргис остановился у бара. Он знал, что найдет здесь приятную компанию старых друзей и тихий уголок, где можно спокойно посидеть и обдумать прошедший день.

На следующий день Мария уже знала о том, как прошло крещение. Но рассказал ей о нем не Гиоргис, а Фотини, которой все подробно описал Антонис.

– Да он ни на минуту не выпускал ребенка из рук! – бушевала Фотини, возмущенная дерзким поведением Маноли.

– Ты думаешь, это раздражало Андреаса?

– С чего бы? – спросила Фотини. – Он ни о чем не подозревает. К тому же это дало ему возможность всласть поговорить с соседями и гостями. Ты ведь знаешь, как он увлечен всем, что связано с сельским хозяйством, – его хлебом не корми, дай только поговорить об урожае и сборе оливок.

– А тебе не показалось, что Анна тоже хотела бы подержать дочь?

– Честно говоря, не думаю, что в Анне так уж сильны материнские чувства. Когда родился Матеос, мне невыносимо было даже выпустить его из рук. Но все люди разные, и Анну, похоже, это совсем не беспокоит.

– Вообще-то у Маноли был превосходный повод держать малышку. От крестного ничего другого и не ждут, – сказала Мария. – Если София действительно его ребенок, для Маноли это был единственный день в жизни, когда он смог нянчиться с ней, не вызывая ни у кого подозрений.

Обе ненадолго замолчали, чтобы выпить кофе. Наконец Мария спросила:

– Так как ты считаешь, София – ребенок Маноли?

– Откуда мне знать? – ответила Фотини. – Но он определенно неравнодушен к ней.

Андреас невероятно обрадовался рождению Софии, но потом его начало тревожить состояние жены. Она всегда выглядела больной и усталой, правда, оживлялась, когда заглядывал Маноли. До крещения Андреас не замечал сильного влечения между женой и двоюродным братом, но позже у него начало вызывать подозрение то, как много времени Маноли проводит в их доме. Его положение члена семьи, а теперь еще и ноноса, крестного отца Софии – одно дело, но частое присутствие в доме – совсем другое. Андреас начал замечать, что сразу же после ухода Маноли настроение Анны могло измениться с легкомысленного на мрачное, с веселого на сварливое, и обратил внимание, что самые теплые улыбки она приберегала для его двоюродного брата. Обычно он старался выбросить подобные мысли из головы, но существовали и другие поводы для подозрении. Однажды вечером, вернувшись домой, он обнаружил, что постель не прибрана. Это происходило еще несколько раз, а в двух случаях Андреас заметил, что простыни лишь небрежно разглажены.

– Что это с горничной? – спросил он. – Если она не выполняет свою работу, нужно ее уволить.

 

(Продолжение)

Свернуть