22 марта 2019  21:21 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Новые имена

 
Ирина Валерина


:Живу в Белоруссии. Взялась писать стихи в почти безнадёжном для начала литературной деятельности возрасте, а именно в 34 года. По прошествии пяти лет всё ещё продолжаю, хотя всегда тяготела к прозе, в подтверждение чего держу под спудом недописанный и донельзя запылившийся черновик романчика фэнтезийного толка с элементами доморощенной философии. Однако именно в стихотворной форме оказалось проще выражать себя. На том покамест и стою – хотя логичнее будет сказать, активно двигаюсь, но затрудняюсь обозначить, куда именно. Пишу много, хранить дома пудовые тома «нетленок» не представляется возможным, поэтому фиксирую тексты исключительно в «электронных тетрадках» и публикую стихи на нескольких литературных и окололитературных порталах. В 2014 году в издательстве «Эйдос» (СПб.) вышла в свет моя первая книжка – сборник стихов «Держась за воздух». Вот, собственно, пока и все мои литературные достижения.


Открой мне, как это...


Я пишу тебе снова, неспящему в стылых глубинах, 
нестерпимо горячему и окружённому тьмой. 
Я моложе тебя, но когда эту землю покину, 
ты останешься долго и будешь немножечко мной, 
потому что во мне — очень много тебя. Я скучаю 
и впадаю в хандру, если ты исчезаешь вовне. 
Но когда ты приходишь, и ласки нежны, как в начале, 
и безбрежно тепло — я часами лежу на спине, 
причащаясь к тебе и бесстыдно хмелея от жара, 
открываясь всё больше навстречу, но пряча глаза. 
Я тебя предпочту всем юнцам, заводным и поджарым, 
только больше, чем на ночь, пожалуйста, не исчезай. 
...Пошутили — и будет. А если серьёзно, то глупо 
обращаться к тебе — мы в различных масштабах живём. 
Ты паришь, как звезда в первозданном космическом супе, 
я лелею безликие дни в королевстве своём. 
Всё бездарно, напрасно, как в мире на грани психоза 
разговоры о мире, — кимвалы, гремящая медь. 
Погоди, я пристрастно всмотрюсь — через боль и сквозь слёзы, 
а иначе никак, ведь в природе твоей — не жалеть. 
Ты стареешь, как все: проступают досадные пятна, 
расширяется тело в пространстве, где вечного нет, 
но открой мне, как это — быть Солнцем, взрывным, беспощадным, 
разносящим полсвета и вновь созидающим свет?

 

Рассмешить бога


То ли спишь, то ли снишься кому-то, 
то ли в чьём-то романе живёшь 
персонажем разменным... 
Укутай, 
мой творец, в животворную ложь, 
расскажи лабуду о прекрасной 
и в веках неразменной любви, 
торжество гуманизма отпразднуй 
да моих мертвецов оживи 
хоть на пару страниц — я успею 
досказать, допонять, дообнять. 
Ну вот что тебе стоит, кощею, 
процарапать в листе благодать! 
...Увлеклась, безрассудная буква. 
Преклоняюсь, молю, трепещу, 
хоть и ты не всесильный как будто, 
да и я из прощученных сук, — 
помнишь, сколько их было, уползших, 
поначалу зубастых зверей? — 
но стило твоё давит всё больше 
по податливой глине моей. 


*** 


Родишься глиной и станешь горлом 
с отнорком тёмным для снов души, 
и будешь в радости или в горе 
слова несказанные душить — 
поскольку жить тебе чьей-то песней, 
поскольку чувствовать на излом. 
Здесь мир конечен, здесь дышит бездна, 
здесь каждый строит непрочный дом, 
и всё, что видишь, — туман и морок, 
а всё, что слышишь, — обман вдвойне, 
и дремлет разум, и носят шоры 
все те, кто вечность живут во сне. 
А ты им шепчешь помимо воли 
(ведь воздух в трубке уже не твой) 
слова, в которых в достатке боли, — 
и налетает жужжащий рой 
на пир эмоций, на праздник страсти, 
на горький чувственный беспредел. 
В них — жажда крови, их бог — схоластик, 
в них память тёртых белковых тел. 
И ты поёшь им, и ты им служишь, 
поскольку горлу — не выбирать. 
Но скоро время раздаст беруши, 
чем явит малую благодать. 
Тогда поверишь, что всё проходит, 
как мимо мира — молчащий бог, 
и, прогудев на прощальной ноте, 
умолкнешь следом, его манок. 


*** 


Я не флейта твоя, я вообще не твоя, господь. 
Я уже не имею формы, не помню рук, 
что меня, не спросив, беспристрастно вдавили в плоть 
и отправили быть на таком продувном миру. 
Отпусти меня, господи, может быть, отойдя 
от твоих ожиданий, я что-то ещё пойму. 
Я пишу эти письма ушедшим путём дождя, 
понимая, что канут камнем в твою суму. 
Богоборица, дурочка, язва на языке, 
разодетое тело, носимое невпопад... 
Если спросишь: "Кем полнишься?", я открещусь: "Никем". 
Потому что не верю, что ты пощадишь мой сад, 
потому что я помню, боже, как ты ревнив, 
потому что я знаю тяжесть твоей любви. 
Я впишу тебя, господи, в этот никчёмный миф — 
отпусти меня только, а сам в нём — вовек живи.

 

Урочное


Ветра не хватает волосам,
тонкой коже — лунного загара.
Полночь — чёрно-бурая лиса
выпасает фрейины Стожары.
Курочки по зёрнышку клюют
малые остывшие планеты.
В Асгарде, у бездны на краю,
снова снег — в раю такое лето.
А у нас — весна, полна примет,
знаковых, но знанию излишних:
набухает яблоневый цвет,
пену лепестков теряет вишня,
вторят пересмешники-скворцы
соловьям, но не взлетает песня,
и твердит заезженный И-цзин:
мир подлунный — тесен, тесен, тесен!
...Существуя с миром по соседству,
не во всём прослеживаешь связь...
Перейдя долину малых бедствий,
я не стала ведьмой — родилась.
Здесь в достатке крови, мяса, соли
и добра, растущего из зла.
Бьётся заскучавшая метла
в дверь чулана, просится на волю.
Ночь Огня. В честь первого числа,
лихорадясь в суетном повторе,
выпрямляют шеи семядоли,
страсти открываются тела —
жизнь идёт согласно лунным циклам
и летящим солнечным годам.
Видишь, я ко многому привыкла,
но с тоской по свету, знаешь сам,
справится не каждый из живущих...
Смежишь веки: рябь воды зовущей,
змеи, архаические кущи —
в общем, Фрейд, не мудрствуя, рулит.
...Тает умирающий болид.
В блеске звёзд — просыпанных пайеток —
золотеет лунная монета.
Милый приземляющий уют...
Я тебя давно забыла где-то,
но совру, что помню и люблю.
Тема: дефицит любви и света.
Адресат: zero@absolut.

 

Вавилон заметает


Снегопад в Вавилоне. Озябший крылатый лев
поджимает когтистые лапы, глаза отводит.
Зиккурат рассыпается. Светом пронизан гнев.
Я расту через боль, подчиняясь своей природе.
Я грожу кулаком, но развёрстые небеса
безразличны к проклятьям, в которых не больше речи,
чем в коровьем мычании или же лае пса.
В застывающем времени тонет тяжёлый вечер.
В потерявших сознание тлеет животный страх.
Он вот-вот полыхнёт — стоит только на взгляд ответить.
Разрывая одежды, стенают женщины, плачут дети,
и в гортанных, уже умирающих языках
очевидно крушение мира, в котором мы
замахнулись на небо — за что и сравнялись с глиной.
Выжигающий язвы холодный огонь зимы
входит в кости и плоть.
...Распадается мертвечина,
и уже не поймёшь, что людское тут, что — зверья:
по итогу любое мясо — червям потеха.
Никого из живых не осталось.
Вот тень.
Вот я.
Вавилон заметает. О боги, как много снега!
В тяжелеющих тучах скрывается белый яд.
Я гоню свою тень в развалившийся зиккурат.
Я теряю осмысленность, мысли мои пусты,
ничего не осталось, костер пожирает дым.
А тяжёлые хлопья на город летят, летят.
Я глаза поднимаю к небу, встречаю Взгляд
и кричу, как недавно подстреленный серафим:
— Элохиииииммм!!!

 

К ныряльщику


Напиши мне, как в Пестуме время — всё так же тягуче, 
и летит ли с горбатых олив золотая пыльца? 
Исписав для тебя килограммы бумаги и тысячи ручек, 
учусь созерцать, 
потому что обратная связь есть такое же чудо, 
как любая взаимность, как общий — понятный — язык. 
Новый смысл, как всегда, усечён, подаётся на блюде. 
Постигаю азы. 
Если горечь и соль сочетаются — вызреет слово, 
и когда упадёт оно, треснет под грузом земля. 
Не хочу о любви. 
Не могу. 
Начиная аb ovo, 
ограничимся яблоком — пользы сомнительной для. 
Напиши мне, как Пестум — всё так же забыт и ничеен, 
и шершавые плиты дорог никуда не ведут 
толпы жадных до хлеба и зрелищ рабов-ротозеев? 
Для оставшихся тут 
ничего не меняется — впрочем, не в терминах дело: 
что минута, что вечность — едино, раз времени нет. 
...Помнишь, солнце к полудню горело, вода зеленела 
и летела навстречу бессчётные тысячи лет, 
а потом размыкалась, встречая, и снова сходилась, 
открывая тепло и безбрежность утробы своей? 
Первовкусие каждого — соль. 
Причащение. 
Милость. 
Я стою у дверей 
в полутьме между жизнью и смертью — и всё-таки к жизни 
обращаются вдох перехода и творческий акт. 
Что мне Пестум: три храма, гробница, замшелая пристань, 
плиты древних дорог, виноградник, оливковый сад? 
Всё прошло и ушло. 
Остаётся любовь, да на фресках — 
символ поиска и перехода. 
В полёте застыв 
за секунду до света, 
за вечность до резкого всплеска, — 
расскажи мне, 
кто ты.  

 

В темноте


Звёзды, что яблоки — вынести б веткам яблонь. 
Ночь за калиткой, глухая, как бабка Маня, 
шепчет невнятное, после, задвижкой звякнув, 
тянется дальше морочить, пугать, туманить. 
Тишь беспросветная, даже сверчки уснули. 
Тьма старой кошкой скалачилась на коленях, 
смотрит, зевая, как бьётся в паучьем тюле 
бражник разъевшийся. 
Капает мерно время 
в медной клепсидре неназванной, одинокой 
женщины в белом, присевшей на край скамейки. 


Повод задуматься, с чем подойду я к сроку. 


Чувство? 
Любила. 
В прошлом. 
Стихи? 
Римейки. 
Песни с чужого голоса, схемы страсти, 
пошлые маеты мелких, как жизнь, трагедий. 
Нитка как нитка — и стоило столько прясть ли? 
Хмурится женщина. 
Катарсис беспредметен. 
— Кто тебя любит? — Трое... — За них простится: 
меньше, чем хочешь, но больше, чем смеешь думать. 
Вскрикнув тревожно, растрёпанной белой птицей 
круг забирает. 
Странная... 
Впрочем, всуе 
лучше не нужно — сердце нашлось, забилось, 
пульс наполняется. 
... Резко трещат цикады — 
к жаркому времени. 
Тянется с речки сырость. 
Падают яблоки. 
Звёзды плывут над садом

 

Изнанка


Рыжий карлик с глазами оттенка кипящего олова 
гуляет по городу, ведя жару на строгом ошейнике. 
Жара скалит зубы, демонстрируя норов свой, 
натягивает поводок, хрипит, намекая на удушение, 
припадает на задние — сука та ещё. 
Карлик невозмутим: 
ничего, повизжи, не таких, душа моя, окорачивал. 
Улыбка его жестока, зрачки пусты, жесты вкрадчивы. 
Время, черепашью природу вспомнив, ползёт за ним. 
Потея и охая, по тенистым аллеям слоняются горожане, 
надеясь укрыться от высокотемпературного взгляда. 
Карлик хмыкает, щёлкает зажигалкой — полдень вспыхивает жаром. 
Имярек, ссылаясь на гемикранию, жалобно просит яду — 
пожимая плечами, киваю на утверждённый свыше мартиролог 
и протягиваю дежурную таблетку пряного валидола. 
Спрятав глаза бездонные под шляпой широкополой, 
гетера в белом хитоне от Calliope берёт карлика под локоток. 
Пара — нелепее не придумаешь, но моё дело — протоколировать, 
сидя на покосившейся лавке под помнящей демиурга липой, 
где эдемствуют птахи, разбавляющие зелень хвостами-лирами. 
... Начиная снизу, мир сворачивается в свиток с протезным скрипом...

 

Темное время


трижды отрёкся но был прощён 
поцеловавший однажды проклят 
листья осины дрожат и мокнут 
дождь зарядил до конца времён 
всякий кто в силе себе ковчег 
прочим велели не волноваться 
мир победившего потреблядства 
что в тебе истинно человек? 
тёмное время чужие сны 
в смайлах убитые алфавиты 
речь возвращённая к неолиту 
просит почтительной тишины 
ночь загоняет стада машин 
в душных загонах теснятся агнцы 
всхлипнув уснуло за стенкой чадце 
выплакал страхи Мариин сын

Свернуть