24 августа 2019  21:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Проза


 
А. Константинов, Б. Подопригора.
 
Если кто меня слышит.

(Окончание, начало в 35)

4

Американцы, судя по всему, не удовлетворились более чем скромными результатами посещения крепости «правозащитной делегацией» во главе с госпожой Бэрн. Видимо, мистера Абу-Саида и его начальников всё же беспокоило отсутствие документальных свидетельств «ненасильственного удержания советских перебежчиков» в лагере. А ведь без этих свидетельств, случись что, могли возникнуть проблемы и у Раббани. Пакистанский президент Зия-уль-Хак явно благоволил другому лидеру моджахедов — пуштуну Хекматияру, а вот он-то как раз не то чтобы не ладил с американцами, но… Им было проще с Раббани. Эти или какие-то ещё соображения подтолкнули мистера Абу-Саида к идее сделать несколько «пасторальных» постановочных фотоснимков — что само по себе и не так важно. Важно то, что на следующий день после разгрузки боеприпасов американский советник заявился в крепость с фотоаппаратом и накачанной волейбольной камерой. Абу-Саид о чём-то долго говорил с Азизуллой и Хусейном, новым помощником Каратуллы, а потом пленников вывели из крепости на поле для «бузкаши». Узники испуганно переглядывались, и только Борис начал кое о чём догадываться…

«А ты, оказывается, затейник, мистер… Хочешь пофотографировать, как мы тут славно и беззаботно проводим время… „Приемыши-подкидышы“ играют в футбол и развлекаются… Лучше бы ты сфотографировал, как мы сытно жрём…»

Абу-Саид бросил мяч на землю и коротко приказал:

— Играйт.

Шурави начали вяло перепасовываться. «Индопакистанец» защёлкал камерой, но, видимо, его что-то не устраивало — то ли хмурые лица пленных, то ли их медленные, неуклюжие движения. Несколько раз американец взмахивал руками, призывая играть повеселей, а Азизулла после этих жестов выскакивал на поле со своим стеком — но всё было без толку. Судя по кислой роже мистера Абу-Саида, он сильно сомневался, что сделанные снимки смогут кого-то в чём-то убедить. И тут Глинского то ли чёрт попутал, то ли, наоборот, ангел что-то в ухо шепнул — это, как говорится, с какой стороны посмотреть. Борис даже осознать-то толком не успел пришедшую в голову идею, а не то чтоб толком обдумать её:

— Мистер! Мистер! Уважаемый Абу-Саид!

Американец с учтивым вниманием взглянул на Мастери: мол, чего тебе?

— Мистер, — быстро заговорил Глинский, торопясь донести свою мысль до удара стеком, — а давай мы с охраной сыграем! А? Чтоб по-настоящему… Ну чтоб азарт был… Азарт нужен, интерес… Понимаешь, чтоб интересно было… Настоящий футбол, понимаешь? Реальный. Ну… Реальфутбол. Мы и они. А?

Азизулла уже замахнулся на Абдулрахмана стеком, но советник остановил удар.

Видно было, что предложение заинтересовало его. Он взял Азизуллу под руку, отвёл его в сторону и начал ему что-то говорить.

Начальник охраны лагеря от идеи футбольного матча между пленными и охранниками в восторг не пришёл — это очень мягко говоря. Он даже руками замахал от возмущения: ну как же, ведь разрешить матч — это значит, пусть на время, пусть формально, но всё же уравнять в правах афганцев и этих вонючих безбожных шурави, это недопустимо, это немыслимо и неслыханно! Но тут на помощь советнику пришёл новый помощник Каратуллы — Хусейн.

Об этом персонаже стоит рассказать чуть подробнее. Нет, он относился к пленным не лучше, чем другие моджахеды. Помощником начальника лагеря его назначили совсем недавно, незадолго до визита «правозащитной делегации». По мирной своей профессии Хусейн был когда-то тренером по борьбе, и в далёкие королевские времена он даже с национальной командой на международные соревнования выезжал. Но из Афганистана ему пришлось уехать, а точнее, бежать в Пакистан ещё в 1978 году, сразу после саурской революции. Он был высокородным соплеменником последнего королевского премьер-министра, позже посла Афганистана в Советском Союзе по имени Нур Ахмед Этгемади. Хусейн даже гостил у него в Москве несколько дней, за которые успел, в том числе, посетить ресторан «Метелица», что на Новом Арбате, где ему очень понравилось. Поэтому к русским Хусейн относился не без некоторой ностальгии по прошлым временам. С другой стороны, к революции, погубившей этого самого Нур Ахмеда, и лично к Бабраку он испытывал лютую ненависть. Хусейн уже несколько лет мыкался сначала в Кветте, потом в Пешаваре и к «оккупантам» добрых чувств питать не мог по определению. Но он ощущал себя прежде всего спортсменом-«соревновальщиком», а потому идея футбольного матча показалась ему очень даже симпатичной и уместной.

Хусейн и Абу-Саид вдвоём насели на Азизуллу, но тот и слушать ничего не хотел, а формально ни американский советник, ни помощник начальника лагеря прямой приказ отдать ему не могли, поскольку не являлись его начальниками. А Каратуллы, как на грех, в лагере не было. «Диспут» заканчивался. Азизулла не сдавался, но тут ему на помощь пришёл младший брат Парван. Эх, не зря на Востоке говорят, что младших братьев надо остерегаться, а ещё больше — их жён, пусть их пощадит Аллах в своей милости!

С тех пор как Хусейн появился в лагере, Парван немедленно начал брать у него уроки борьбы. Уроков Хусейн успел дать пока немного, всего три, но Парвану и этого оказалось достаточно, чтобы вообразить себя великим «пахлаваном».[118] Великим и непобедимым. И теперь к месту и не к месту младший братец Азизуллы всем норовил продемонстрировать борцовские приёмчики и собственную крутость. Он и курсантов на землю кидал, и охранников из тех, что помладше, и, само собой разумеется, пленников, если те подворачивались под руку. Пленных он вообще считал идеальными живыми манекенами, очень удобными для отработки приемов. До Мастери он, правда, ещё не добрался, но, видимо, мысль у него такая была, вот он её и двинул: давайте, мол, уважаемые, всё решим в честном борцовском поединке. Если я, то есть «Афганистан», выиграю — никакого матча не будет, если этот наглец Мастери, предложивший свой футбол, — что ж, всё в воле Аллаха! А брату он выразительно подмигнул, намекая на то, что у Абдулрахмана шансов против него нет. Хотя бы потому, что он весит минимум килограммов на двадцать меньше. Хусейн окинул худую, но жилистую фигуру Абдулрахмана профессиональным взглядом и этак неоднозначно хмыкнул. Азизулла же воспринял это хмыкание как насмешку, как намёк на осторожность, граничащую с трусостью.

Начальник охраны также оглядел долговязую фигуру Мастери, потом оценил габариты своего явно не голодавшего братца и, соглашаясь, махнул рукой. Дескать, достали вы со своими блуднями, нет у меня сил и времени с вами, ишаками, спорить. На самом же деле Азизулла совсем не хотел ссориться с этим новеньким пуштуном Хусейном и уж тем более с мистером Абу-Саидом, которого даже сам майор Каратулла побаивался…

У Абдулрахмана спросить согласие или вообще мнение по поводу предстоящего поединка никто даже и не подумал. Кого могло интересовать его мнение? Смешно…

Бориса попросту проинформировали, поставили, так сказать, перед фактом. Мол, хочешь в футбол поиграть, животное, — победи уважаемого Парвана в честном борцовском поединке. Не получится — значит, не судьба. Значит, так Аллах захотел. Это тебе, Абдулрахман, не коробок подкидывать!

Борис пожал плечами:

— Как скажете, уважаемые… Бороться — так бороться…

Азизулла смотрел на Мастери со злорадством. Слишком уж обнаглел этот надсмотрщик, явно имевший какое-то отношение к побегу Абдуллы. И эта желтоволосая американка была им очень недовольна… Конечно, мнение этой шлюхи не аргумент, но Абдулрахман и впрямь в последнее время совсем страх потерял. Азизулла его б давно отдал на «бузкаши», но машины… Кто будет ремонтировать машины? Обидно резать пусть даже норовистую овцу, если она приносит золоторунных ягнят… А вот проучить как следует этого Мастери надо…

Перед схваткой Хусейн предложил всем помолиться. Никто, включая мистера Абу-Саида, возражать не стал. Молились долго, каждый о своём. Пленные шурави, до которых не сразу, но дошло, что происходит, смотрели на Абдулрахмана с тревогой и сочувствием. А Олег, Костя Захаров и Валера Сироткин — ещё и с затаённой надеждой. Им не то чтобы уж очень хотелось поиграть в футбол (какие игры, они еле ноги таскали!), им просто психологически важна была победа «нашего». Чтоб знали, суки…

Парван долго и картинно разминался. Борис ждал молча, лишь шеей покрутил немного. Хусейн, естественно, взял на себя роль судьи. Правда, и обязанностей тренера с себя не сложил и всё время что-то советовал Парвану — тот ему кивал как «профессионал профессионалу». Хусейн, постоянно искавший подтверждения силы, а следовательно, правоты афганцев (в высоком смысле, а не в бытовом), и сам бы поборолся с этим Мастери, молодость бы вспомнил. Но ему, высокородному пуштуну, опускаться до возни с грязным шурави было все-таки не «комильфо». Другое дело — этот таджик Парван. Жирноват, конечно, и двигается как гружённый просом верблюд, но всё же крепок и вполне может «защитить честь родины…».

Мистер Абу-Саид приготовился фотографировать — на всякий случай, для отчёта о «характерном время провождении воспитанников».

Наконец, Хусейн дал команду начинать.

Схватка вышла короткой.

Парван, абсолютно уверенный в себе, хрюкнул и сразу буром попёр вперёд. Но ему было очень, очень далеко до того прапорщика-дагестанца, из-за которого Борис не сдал свою первую проверку в Чирчике.

…Глинский несколько секунд «поводил» Нарвана, якобы отступая под его яростным натиском, а потом бросил его через себя, как говорится, «куда душа просила».

Парван, не ожидавший такого техничного, резкого и сильного броска, плюхнулся на землю, словно огромный кусок теста, — прямо на спину, да так и остался лежать, судорожно открывая и закрывая рот в напрасных попытках вдохнуть хоть немного воздуха…

Стало очень тихо. Американский советник опустил фотоаппарат и от удивления даже приоткрыл рот. Азизулла моргал и пукал. Сбившиеся в кучу шурави замерли, боясь проявить хоть какую-то эмоцию…

Глинский поднялся, встряхнулся, выпрямился и вопросительно взглянул на Хусейна. Пуштун недовольно поджал губы, но кодекс чести «Пуштун валай» не позволил ему подсуживать столь одиозно. Да ещё при этом американце, успевшем заснять эффектный бросок… Явно нехотя, Хусейн профессиональным судейским жестом указал на Мастери, отдавая ему чистую победу. И в этот момент Парван заплакал — то ли от боли, то ли от унижения, то ли от страха перед старшим братом, которого он, получается, подвёл… Борису даже жалко его стало. Это было даже по местным меркам как-то дико, чтобы взрослый здоровенный мужик в голос плакал, как ребенок. Глинский хотел было помочь Парвану подняться, но не успел — на младшего братца налетел очухавшийся старший. Налетел с криком и принялся лупить Парвана своим любимым стеком, не разбирая куда — по голове, по плечам, по рукам… Мистер Абу-Саид и Хусейн даже отвернулись из деликатности.

Надо отдать должное Азизулле — Мастери он не тронул. Каким бы он засранцем ни был, но всё же считал себя королевским офицером и какие-то внутренние понятия о чести имел. Пусть пуштуны кичатся своим кодексом чести «Пуштун валай», тем, что чуть ли не превыше самого Аллаха. Таджики — они истинные арийцы. И они тоже держат слово, что бы там про них пуштуны ни врали…

Но посмотрел Азизулла на Бориса так, что тот понял, жить ему осталось недолго.

«…Пусть так. Всё равно дело к развязке шло… Ты и до этого на меня давно зуб наточил… Сколько ты мне дней отмерил? Неделю? Да если б не твоя жадность, „товарищ капитан Пердащенков“, ты б меня уже давно шлёпнул… И ещё „завучу“ этому, Яхье, сказал бы, что сделал это исключительно ради его хорошего настроения… Только где же вы, уроды, ещё механика нормального найдёте? Маркарян вам „барбухайки“ чинить будет? Ну-ну, Аллах в помощь. Он вам напочиняет…»

Глинский храбрился, а на самом деле злился на себя, злился на своё не очень обдуманное предложение, заведшее теперь не известно куда. Разведчик не может позволить эмоциям управлять собой, не может совершать необдуманных, не взвешенных поступков. А он, Глинский, ляпнул про футбол сразу, как эта идея в голову пришла. Нет, в самой-то этой идее какие-то положительные моменты есть. Это бесспорно. И ребят расшевелить можно, и на охрану посмотреть попристальней и, так сказать, в деле. Плохо то, что ляпнул спонтанно. А с другой стороны, ляпнул, потому что такая возможность представилась. Ведь американский «коллега» тоже не каждый день в крепость с мячиком приходит. С Парваном, конечно, можно было бы и поделикатней поступить, но уж очень он напрашивался…

Борис нахмурился и как бы внутренне одёрнул себя: что значит «напрашивался»? Провоцировал, что ли? А ты, стало быть, на провокацию поддался? Плохо, товарищ капитан. Очень плохо. С такими нервишками вам не в разведке место, а в гардеробе галоши выдавать, если возьмут… Ну да что уж теперь казниться! Что сделано, то сделано. Как говаривал незабвенный начальник курса: «Чему быть — за то и доложи». Надо хоть из победы побольше выгоды извлечь. Матч теперь точно состоится. Ну так хотя бы ребят встряхну.

Отбушевав, Азизулла отошёл от братца, еле-еле сумевшего встать на четвереньки, и, словно гавкая, отдал необходимые распоряжения для сбора свободных от службы охранников. Таких оказалось двенадцать человек, и все они, как ни странно, восприняли необычный приказ, а именно сыграть с пленными шурави в футбол, с необычайным энтузиазмом.

Борис тем временем собрал свою команду. Хотя, что значит — собрал? Они и так все уже были на поле, только Асадулла-Маркарян «слился», сославшись на боль в колене. Осторожным и дальновидным парнем был этот Асадулла… Ну и Абдулла играть не мог, да на него и не рассчитывали. Но из норы своей он вылез, вышел к полю и присел в сторонке. В итоге в команде шурави оказалось девять игроков, включая Абдулрахмана. Хотя, конечно, игроками этих несчастных, измученных парней можно было назвать весьма и весьма условно… Ворота по-быстрому сложили из камней — условные ворота, ясное дело. Ни о каких верхних перекладинах и сетках речь и не шла. Так, двумя каменными кучками боковые штанги обозначили — и ладно.

Глинский быстро разбил свое «войско» по номерам. Олега он поставил в ворота — тот сам вызвался и вратарское место занял уверенно. Правда, встал в немного странную стойку — из-за скособоченности шеи ему, чтобы иметь нормальный обзор поля, пришлось стоять не прямо, а боком.

Костю Захарова и Валю Каххарова Борис назначил нападающими, остальных распределил по линиям защиты-полузащиты…

Тем временем к полю подтянулись почти все курсанты учебного центра — весть о необычном матче мгновенно облетела весь лагерь. Курсанты (а их пришло человек под сто) фактически сбежали с занятий. Афганцы действительно в массе своей очень азартные люди, и пропускать такое необычное зрелище никто не хотел. Несколько несущих службу охранников заявились к полю с охраняемыми бабраковцами. Эти, получается, сбежали с хозяйственных работ. То есть сами бабраковцы сбежать не могли, конечно, но охранникам уж очень хотелось футбол посмотреть, а бросить пленных афганцев на работах без присмотра они не рискнули. Решили, что уж лучше на работу наплевать — так риска меньше. Так что на «трибунах» появился и «сектор» болельщиков шурави.

Функции арбитра взял на себя, разумеется, Хусейн. Благородное происхождение и кодекс чести «Пуштун валай» не помешали ему не заметить некоторого несоответствия общепринятым правилам: в частности, то, что в одной команде было девять игроков, а в другой — двенадцать. Ну так Хусейн и не был в футболе специалистом и мог не знать таких чисто футбольных тонкостей, что команды должны быть равны по составу по крайней мере в начале матча.

А вот свистеть в три пальца Хусейн где-то научился, что и продемонстрировал, когда Азизулла махнул рукой, санкционируя начало «мероприятия». «Трибуны» немедленно начали орать — и курсанты, и охранники, и бабраковцы. Причем офицеры-бабраковцы, в большинстве своём учившиеся в Советском Союзе, очень органично перешли на русский мат.

Молчал только мистер Абу-Саид, но он был занят, он фотографировал. А главный противник матча — Азизулла — верещал, как баран, которого режут, — он не просто болел, он пытался своим подчиненным-игрокам ещё и «тренерские установки» давать, но его никто не слушал… Да и, честно говоря, в наступившем гвалте услышать его было сложно.

«Духи» почти сразу же пошли в атаку и затеяли опасную возню достаточно близко от ворот шурави. Техника-то, надо сказать, у них была никакая, но защитники-шурави поначалу их элементарно боялись. Боялись физического контакта, опасались задеть, толкнуть, короче говоря, инстинктивно продолжали «соблюдать субординацию». Глинский аж весь изошёлся на матерный крик, но ребята всё равно как-то больше жались друг к дружке, а не к «духам», владевшим мячом. В итоге уже через несколько минут после начала Олег пропустил первый мяч. Его вины, можно сказать, не было — он даже в ноги бросился вышедшему на него в лоб охраннику…

На «трибунах» началось подлинное сумасшествие. Охранники, пришедшие с бабраковцами, потрясали автоматами. Бабраковцы что-то кричали русским — похоже, пытались советовать. Курсанты прыгали и орали. Азизулла размахивал стеком, а приковылявший к нему поближе братец Парван что-то жарко говорил мистеру Абу-Саиду. Американец вежливо кивал и фотографировал.

Пока «духи» бегали за улетевшим далеко мячом, Борис быстренько собрал свою команду в кружок и зло сказал:

— Так, мужики! Мы дрочим или ебём? Харэ душар бздеть! Не съедят они нас! Мы сами их съедим и высрем, ясно?

— Ясно…

— Не слышу!!

— Ясно!!!

— Ну так другое ж дело, хлопчики! Ща мы этих чебуреков отпялим!

Глинский ещё раз оглядел изможденные серые лица игроков и заметил разгорающиеся в глазах ребят огоньки — причем не у двух-трех, а у подавляющего большинства.

«Ничего-ничего… Ещё немного побегаем — и все раскочегарятся… Вспомнят, как Родину любить надо…»

— Вася! Ты у нас за кого болеешь?

— За «Шахтарь».

— Хто у вас там за главного?

— Старухин…

— Вот теперь ты будешь Старухиным! Твоя задача — сейчас с центра взять мяч, обвести толстого и отдать пас мне. Понял?

— Понял…

— Ну пошли их рвать, мои хорошие…

Как оказалось, Вася Пилипенко всё понял правильно. Несколько неуклюже, словно больной, пытающийся учиться бегать заново, он всё же выполнил пару маневров по обводке, не отдал «духам» мяч, перепасовал, правда не Глинскому, а Захарову, но зато Костя уж не подвел! Он красиво обманул двух охранников и отдал мяч вышедшему на удар Борису. Глинский «вложился пыром» и не промахнулся.

И снова «трибуны» взорвались криками, хотя они и так полностью не умолкали ни на секунду. Теперь уже орали и кричали бабраковцы. Несколько курсантов побежали к Хусейну доказывать, что мяч пролетел левее «стойки». Хусейн важно слушал этот бред, качал головой и разводил руками, изображая беспристрастного судью. На самом-то деле этот судья не замечал ни подножек, ни офсайдов, ни толчков руками — причем, что удивительно, не замечал с обеих сторон. Может быть, он действительно слабо себе представлял, что такое футбол?

Второй мяч «духам» закатил Валя Каххаров — он, оказывается, в своём Душанбе с дублем «Памира» «перетренировался», поэтому и в армию попал. Минут через пять охранники сквитались — там, правда, чистейший офсайд был, ну да не спорить же с Хусейном.

…А потом началось настоящее «рубилово». С шурави будто что-то случилось, их словно «включили». Движения у ребят становились резче и уверенней. Они уже не боялись сталкиваться с «духами» и делать им даже не подкаты — подножки. Они разыгрались. Они все стали кричать, называя друг друга по именам, причем по именам русским, а не мусульманским. Они в голос матерились и от родных матерных слов словно заряжались энергией ещё больше:

— Выеби его, выеби!

— Так, делай, делай, Олегу отдай!

— Олежа, Вовке кинь! Вовке!

— Серега, на Костю выводи! Пидора этого обойди и…

— Валерка, подбери! Подбери, соплю не жуй!

— Муся, сука, ты куда улетел? У тебя там что — аэродром?

— Вася, давай, долби его, ишака ёбаного!..

— Костя, не жмись в углу, откройся!

— Костян, я здесь!

— Вова, ну, просто отдай!

— Николаю, Николаю скинь! Ай, блядь…

— И куда ты выбрасываешь, уебень чурекский?!

И результат не заставил себя ждать — ещё три мяча в «духовские» ворота! Отличились Захаров, Каххаров и Сироткин. На самом деле был ещё один гол, забитый Пилипенко, но «беспристрастный» Хусейн его не засчитал, потому что, сказал, не видел. Зато он вдруг назначил пенальти — естественно, в ворота шурави. Метров с пяти — потому что там камень из земли торчал. Честно говоря, Борис и не надеялся на то, что Олег возьмёт мяч, но он взял его! Взял и, судя по всему, сам не понял, как. Когда остальные ребята накинулись на него с «обнималками», он всё мычал и гугугал, пытаясь что-то объяснить.

И вот после этого взятого пенальти Глинского словно «накрыло». Всё вдруг для него перестало существовать, всё стало неважным, кроме этой игры. Выиграть, выиграть любой ценой! И не просто выиграть, а ещё два мяча забить и ни одного не пропустить! Это очень важно. Очень.

Дело в том, что где-то в середине игры Борис вдруг вспомнил тот давний матч на абитуре, когда он познакомился со знаменитым Пономаревым… И Глинский как-то даже словно бы против своей воли загадал. Загадал, что если счёт в нынешней игре будет таким же, как в том давнем матче, то всё будет путём. Всё путём будет! Загадал, а потом и сам испугался, что загадал. Особенно когда Хусейн, скотина, пенальти назначил… Но зато, когда Олег мяч взял, тут уж Борис словно озверел…

Вколотив шестой мяч и оказавшись в одном шаге от загаданного счета, Глинский начал материться так, что сорвал себе голос. Больше всего он боялся, что матч закончится «по естественным причинам» — приближалось время намаза.

И он всё же успел, успел забить седьмой гол буквально за минуту до призыва курсантского муэдзина на молитву. А забив, повалился на землю, пытаясь отдышаться… Остальные шурави навалились на него гурьбой, тиская и поздравляя, а он смотрел в блеклое пакистанское небо, вспоминал ту давнюю игру на абитуре и ёжился от внезапно нахлынувшего страха: «Может, зря я так на счёт загадал? Совпадение-то нехорошее… Тогда — вроде бы начало пути, а сейчас… Очень не хотелось, чтобы был конец. Литературный приём „кольцо“ — это когда заканчивают тем, чем начинали… Нет, ну, я-то загадал на то, что это только начало… А дальше — только вперёд и вверх…»

Внутренние разговоры с самим собой давно стали для Бориса нормой поведения. Нормой, которая бы очень не понравилась специалистам, готовившим его на «даче». А особенно бы им не понравились некоторые темы этих разговоров. Но «дача» осталась очень далеко. В другой жизни…

Призыв муэдзина остановил матч. Со счетом 7: 2 победил «Советский Союз». Как ни странно, проигравшая сторона особо не злобилась — многие из охранников, потные, красные, даже обменивались с некоторыми пленниками улыбками. Особо эмоциональные — даже в плечи их тыкали.

Несмотря на проигрыш, в «духовской» команде появились свои «звёзды» и «фавориты», конечно же, ими стали охранники, сумевшие забить в ворота Олега. Этих «героев» обступила курсантская молодежь, а они важно давали комментарии. К ним же подошёл и уже полностью оправившийся от своего бесславного поражения Парван, который всем рассказывал, что поддался Мастери специально, иначе никакого футбола не было бы…

В общем, на молитву, несмотря на окрики Азизуллы, никто особо не торопился.

Шурави обнялись и встали в круг, соединив головы. И в этом кругу они все ощутили что-то очень важное. Какое-то единение, духовное родство. Они снова осознали себя бойцами — причем бойцами, способными побеждать. Пусть на футбольном поле… Пока. На «Николая» ребята смотрели не просто как на капитана, но уже и как на командира. А он на них смотрел с гордостью. Смотрел и думал, что теперь эти ребята, случись что, не подведут… А что — случись? — на этот вопрос у Глинского ответа не было, как и не было пока никакого плана, он просто чувствовал, что события идут по нарастающей, и на всякий случай прикидывал разные сценарии. В том числе, конечно, мелькали у него мысли и о «силовом» варианте. Раньше-то Борис такие мысли от себя гнал, а вот в последние дни перестал.

Вот и после окончания матча он с интересом проводил взглядом охранников, конвоировавших бабраковцев. Все они были вооружены китайскими «калашами» без ремней.

«Не такие уж они страшные, эти „духи“. Большинство из них — никакие не бойцы. Охранники — это же прежде всего тюремщики. Не боевики. Расстрелять смогут, но не более. Скажем, тактически грамотно вести ближний бой? Да где бы они этому научились, даже те, которые ставили когда-то фугасы под советские машины?.. Да и разболтанности у них хватает — тоже мне охранники, пришли футбол посмотреть. С пленниками вместе. И даже автоматы побросали, когда на поле выбегали — чтобы кого-то лично „проинструктировать“! Азизулла тоже хорош, командир называется. Сделал вид, что всё так и надо… Не-ет, ребята… Если что, мы с вами можем и не только в футбол… Можем и во „взрослые“ игры поиграть».

Погруженный в свои мысли и рассматривая охранников, Глинский не почувствовал на себе очень цепкого и очень такого… профессионального взгляда американского советника…

5

После намаза всех «футболистов» развели по работам. Борис должен был закончить ремонт очередной машины. Собственно говоря, он уже почти и закончил, когда охранники приволокли ему когда-то роскошную английскую радиолу размером с тумбу. Наверное, она когда-то стояла в доме большого колониального чиновника.

«Духи» решили, что радиола уже напрочь вышла из строя, и хотели по-хозяйски распорядиться корпусом из красного дерева. По мнению Азизуллы, этот корпус идеально подходил для распила на дощечки-заготовки для будущих сувениров. На таких дощечках вырезали священные аяты и инкрустировали их медной и алюминиевой проволокой. Сувениры изготавливали обычно рукоделы из числа «духов», но потом, когда появился Володя-Файзулла, стали поручать и ему. Лагерное начальство вручало такие поделки дорогим гостям, приезжавшим со всего исламского мира, дабы поддержать «воинов священного джихада».

Азизулла с помощью Вали Каххарова очень подробно объяснил Мастери, сколько нужно выпилить дощечек и какого размера. Борис кивнул, пообещал, что сделает в лучшем виде. Когда начальник охраны ушёл, Глинский ради любопытства заглянул в недра радиолы и сразу понял, что она — вполне в сносном состоянии, поломка была ну не то чтоб совсем пустяковой, но ремонтируемой.

Поскольку запчастей к радиоле у него не было, Глинский пошёл по другому пути и упростил схему радиолы. Долго бы она так не проработала, перегорела бы, ну так её всё равно решили на распил пустить…

Борис запустил двигатель отремонтированной машины и ради любопытства запитал радиолу к генератору. «Тумба» заработала!

Присматривавший за Глинским охранник, на этот раз здоровенный Касим, даже уважительно покачал головой, на что Борис церемонно поклонился, прижав руку к сердцу. Всегда приятно, когда оценивают хороший труд!

Глинский покрутил ручки настройки и обнаружил сначала штатовскую станцию — кажется, пятого флота, того, что бороздил просторы Индийского океана. Штатники гоняли джаз, под звуки которого охранник, умаявшийся от болельщицких переживаний, мирно задремал.

Тогда Борис покрутил ручки ещё и наткнулся на советскую станцию. А потом ещё на одну. Он жадно слушал русскую речь, тем более что ему никто не мешал. Охранник спал, Глинский аккуратно распиливал корпус радиолы и слушал, слушал… Под конец работы он вернулся на первую пойманную им советскую станцию, передававшую концерт по заявкам радиослушателей. Ведущая, голос которой показался смутно знакомым, задавала всем артистам один и тот же вопрос: «Где и с кем вы собираетесь встречать приближающиеся майские праздники?» Звёзды сквозь треск помех наперебой рассказывали об «особо ответственных гастролях» — в Тынду, в Сургут, на полярную станцию, на худой конец — в Звёздный городок к «друзьям-космонавтам». И вдруг…

«…Виола, я уже говорил, я уезжаю на гастроли в Америку… Там будет несколько концертов, посвященных 40-летию Победы в Великой Отечественной… Второй мировой войне… Это такая дата…»

«Виола! Виола!! Как же я сразу-то голос не узнал! А что она на радио делает? Виола!»

А ведущая, поблагодарив собеседника за ответ, добавила от себя:

«Я тоже буду встречать этот праздник одна. Мой друг сейчас выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Я верю, что он скоро вернется, и тогда мы отметим все праздники, которые провели врозь. А пока, чтобы он не скучал, я поставлю его любимую арию из рок-оперы, в которой он, кстати, когда-то принимал участие… Пусть это будет песенным приветом всем защитникам Родины, вчерашним и сегодняшним…»

Бориса словно дандой по голове жахнуло. Он вцепился в ручки настройки, пытаясь сделать звук почётче, но пальцы тряслись и соскальзывали с кремальер…

«Господи, опять… Как тогда в Кабуле… Как же я сразу-то её голос не узнал! А вот здесь — они врут, мы тогда по-другому играли, здесь си-бимоль надо было… Ну кто ж так нааранжировал-то, Господи!..»

Он и не заметил, как заплакал, — слезы сами полились. А ещё он не заметил, как сзади неслышно подошёл американский советник:

— Looks like you not only understand English, but enjoy American Jazz. Am I wrong? How can I help you — you’ve nothing to do with this shit… Oh, Man! I see, you’re a quite substantional. Shall you share their destiny?..

Спасло Бориса то, что у него на глазах были слёзы. Настоящие, такие не сыграешь. Глинскому даже выражение лица не пришлось менять, когда он обернулся:

— Вот, песню поймал… Дома любил её слушать… А радио — оно что… Оно ж работе не мешает… Мне сказали выпилить десять дощечек. Семь на пять этих… хандов… Я сделал двенадцать… Ну две поуже чуток… Но там иначе никак не получалось, уголок уже шёл… Да, мистер Абу-Саид, спасибо вам за футбол…

Американец пристально и очень внимательно посмотрел Глинскому в глаза и очень тихо сказал:

— I’m Jack, Jack Abusaid.

— В смысле? — как мог «искренне», «не понял» Борис. — Я что, что-то не так сделал? Если насчёт радио, то я сейчас выключу, я ж думал, не помешает, и работать веселей…

Американец пристально и с полуулыбкой ещё раз вгляделся в глаза узника, но увидел там лишь слёзы и испуг. Хмыкнув, он отвернулся и не торопясь пошёл к выходу.

Борис проводил его взглядом «оскорбленной добродетели» и перевёл дух, лишь когда американец скрылся за крепостными воротами. У него тряслись руки, а спина была абсолютно мокрой от пота…

…Ночью в своей каморке он курил сигарету за сигаретой, безжалостно сжигая свой стратегический запас, будто поняв, что его уже можно не беречь.

«Когда ж он меня просёк, где я запалился? Наверное, в палатке, когда эта прошмандовка приезжала. Заметил, что я на перевод реагирую… Наверное, там — больше негде… Или после футбола решил на дурика проверить? Слишком я красиво Парвана уделал, где такому шофёр мог научиться? Ну, положим, водители — тоже люди, тоже могли в детстве в секцию борьбы ходить… Могли-то они могли, но американцы с этим разбираться не будут. Если меня этот Джек-потрошитель заподозрил — всё, считай пиздец, приехали. Тут не кино, он рисковать не будет. Сомнение малейшее появилось — реагируй. Это ж первый закон и разведки, и контрразведки. А этот парень — он только с виду малость ебанькович, а так-то вполне профи. Тогда все — жопа. Сколько у меня ещё есть времени — день, два? Не больше. Он не будет рисковать. Не тот случай. Просто незачем. А „душары“, тот же Азизулла, только рады будут… Ну где же наши? Когда же будет самолёт? Эй, Родина! Ты что, уснула там?!»

Родина не откликалась. Борис закурил ещё одну сигарету, предпоследнюю.

«Ладно, даже если самолёт прилетит… Как они собираются сюда добраться? Мастер должен был что-то придумать… Не надо обманывать себя, что тут можно придумать?! Им сюда просто так не подобраться, не пустят, и всё… Или пустят, когда уже нас не будет… Так, может, всё же пошуметь? Как там генерал выразился: „Какой из тебя боевик?“ Может, и никакой, но всё же получше, чем местные „воины джихада“… Надо что-то делать, время, считай, кончилось…

Если меня завтра-послезавтра заберут или просто прикончат, считай, всё было напрасно, всё зря… Думай. Думай! Где же ты, Родина…»

Он забылся тревожным сном уже перед самым рассветом. И конечно же, во сне увидел проклятые зелёные глаза того «англичанина»…

6

…Ещё утром следующего дня Борис и представить себе не мог, какие события развернутся в крепости к вечеру. Он понимал одно: его время вышло. Поскольку наступивший день был пятницей, скорее всего, с ним «разберутся» в субботу, ну, может, в воскресенье. Пятница — это ведь священный день молитв и отдыха для всех правоверных. Кстати, в основном именно по пятницам моджахеды заставляли узников чистить оружие, естественно предварительно изъяв боеприпасы.

Но эта пятница выдалась какой-то особенной. С самого утра в крепости началась какая-то нездоровая суета, будто «духи» ждали кого-то или чего-то. Вскоре прошел слух, будто в почти достроенную лагерную мечеть должен прибыть на пятничную молитву пешаварский имам, а с ним вместе чуть ли не сам Раббани. Они якобы должны благословить курсантов-выпускников на «ратные подвиги»… Этот слух органично ложился на то, о чем раньше рассказывали афганцы Аман и Рашид. Курсантов благословят, проводят воевать в Афганистан, помашут платочком вслед… а с пленными что? Да, в общем, понятно, что…

Глинский с самого утра ковырялся в японском джипе майора Каратуллы — он немного «заглючил», а начальник лагеря в чужие машины не садился из принципа. Спеси в майоре было хоть отбавляй, ну как же: он академию в британском Сандхерсте окончил, не хухры-мухры… Непонятно только, почему же он после этой своей академии так неважно знал английский, ну да Аллах с ним, с этим майором…

Борис почти уже закончил возиться с этим джипом, когда в крепостной двор въехал грузовик с пакистанскими военными номерами. Опять боеприпасы? Но куда их столько, склады же под завязку забиты…

«Духи» засуетились, немедленно погнали пленных на разгрузку, даже Мастери припахали, хоть он и пытался что-то объяснить, показывая на майорский джип…

Поскольку на складах действительно не было уже места, ящики с патронами пришлось и заносить в башню, и затаскивать на крепостные стены. Выглядело всё это несколько странно, так, будто «духи» собрались отстреливаться… Вот только от кого? От пакистанцев, что ли? (На самом деле, складирование боеприпасов прямо на крепостной стене должно было послужить зримым фоном намечавшихся «торжеств» по отправке курсантов вести джихад, так сказать, наглядно свидетельствовать о вооруженности курсантов не только верой. А уже на следующий день все крепостные боеприпасы предстояло перегрузить в целый караван моджахедовских тойот для последующей доставки в район афганской границы. Да и вся эта курсантская «сотня» должна была до времени лишь охранять караван. Но пленные, разумеется, ни о чём об этом знать не могли…)

Когда Борис и афганец Сайдулла затаскивали очередной ящик на стену, на посадку в Пешаваре стал заходить какой-то большой самолет. Какой точно — из-за дымки было не различить, но вроде не военный…

Охранник, привычно игравший сам с собой в коробок, прищурился в сторону самолета и сказал уверенно и равнодушно:

— Не американский. Значит, бакшишей не будет.

У Глинского ёкнуло сердце. А что если… А вдруг это «тот» самолет? Может, Москва специально выбрала пятницу, день, когда моджахеды общаются с Всевышним?

Между тем с крепостной стены было хорошо видно, как в сторону аэропорта выдвинулось несколько машин, среди которых Борис различил и ремонтированный им лично лимузин главного пешаварского «раиса». А вон и джип американских советников, куда подсел «безлошадный» Каратулла… «А это что такое?»

Борис закусил губу, чтоб не выругаться: метров за пятьсот от лагеря, вдоль дороги, пакистанцы стали выставлять посты военной полиции — через каждые двадцать — тридцать метров…

«Всё… Если это прилетели наши — их в лагерь ни за что не пустят. Можно даже нас и не прятать, всё равно — кричи — недокричишься… Если это наши — надо дать знать им, что пленные на месте… Но как? Какой знак подать? Генерал советовал нараспев читать суру „корова“, но это бред, никто не услышит… Что же делать? А если это не „тот“ самолет?»

Нервное состояние Глинского словно бы перекинулось и на крепостную охрану. Пулемётчик, тот, кому Мастери язву залечивал, вдруг принялся сопровождать поворотом ствола чуть ли не каждый шаг грузчиков…

Время шло. Наконец грузовик уехал. А в лагерь тем временем прибыл пешаварский имам со свитой. Судя по всему, пятничная молитва в лагерной мечети действительно должна была пройти в атмосфере особой «духоподъемности». Курсантского муллу начал долго и нудно инструктировать привезённый имамом муэдзин.

Каратулла и имам вызвали Азизуллу и распорядились, чтобы на торжественной молитве присутствовали и все охранники, за исключением нескольких занятых на крепостной стене и у крепостного склада. Пленных, чтоб не путались под ногами, предполагалось запереть в их норы…

Азизулла, как наскипидаренный, примчался в крепость, выкрикнул какие-то распоряжения и снова убежал к мечети, около которой было уже очень много народу — курсанты, их инструкторы, многочисленные гости…

Пленных постепенно загоняли в норы, лишь Мастери ещё возился с джипом, да Пилипенко с Олегом и афганцем Сайдуллой всё выравнивали во дворе штабеля из ящиков под присмотром складского караульного.

Двое из четверых «духов», охранявших крепостные стены, спустились во двор и тоже потянулись к мечети.

В какой-то момент в крепости остались только три охранника: двое на стене и один у оружейного склада.

«Сейчас они нас разгонят по норам, и всё…» Бориса начала бить нервная дрожь — надо было что-то делать, а он никак не мог придумать, что именно…

И в этот момент заглох бензогенератор, работавший внутри крепости, на первом этаже «радийной» башни. Там полетел ремень. Мастери ещё три дня назад предупреждал, что такое может случиться. Вот и случилось. Соответственно, у мечети, запитанной от этого генератора, пропало электричество. Погасли все лампы, гирлянды, вырубились все микрофоны. Как обычно это и бывает — в самый неподходящий момент. Майор Каратулла очень нехорошо посмотрел на начальника лагерной охраны. Азизулла, как сумасшедший, начал орать охраннику на стене, чтобы тот взял срочно Мастери и проверил, что случилось с генератором.

Охранник, тот самый «приветливый» Мансур кстати, прямо с ручным пулеметом спустился во двор крепости и подозвал Мастери. Глинский ещё раз оглядел крепостной двор и стены и понял — это шанс. Тот самый, который называется единственным. Другого не будет…

Борис быстро поменял на генераторе ремень и запустил его. В мечети появилось электричество, и через несколько секунд динамики взорвались громкими призывами муэдзина.

Глинский отёр пот со лба тыльной стороной ладони, улыбнулся Мансуру, легкомысленно сместившемуся от двери вовнутрь помещения, сделал два быстрых шага к нему и вогнал отвертку в ухо по самую рукоятку. «Дух» умер, даже не поняв, что с ним произошло. Ни выстрелить, ни закричать он не успел. Борис посидел на охраннике, дождался, пока затихнут последние конвульсии, потом снял с его пояса нож и, выглянув из генераторной, позвал самым естественным тоном Васю Пилипенко — якобы нужно помочь. Ничего не подозревающий Пилипенко вопросительно взглянул на своего охранника, но тот, сидевший у стены в полудреме, лишь равнодушно махнул рукой: иди, мол…

Вася зашёл в генераторную и, увидев мёртвого пулемётчика, открыл рот. Но кричать не стал, лишь шумно сглотнул и вопросительно уставился на Глинского:

— Это… Чё это? А?

— Вася, это дохлый «дух». Не узнал?

— Так, а это…

— Вася! Времени нет. Слушай внимательно. Самолёт, который сел — ты же слышал, — это, возможно, за нами. Это наш шанс. Другого не будет. Нам надо продержаться только пару часов. Пока за нами приедут. Держи нож — надо уделать вашего «душару». А я возьму того, кто остался на стене. Потом запрём ворота и выпустим остальных наших. Понял?

— Так это…

— Вася, не тупи, времени нет, ты понял?!

— Понял.

— Сделаешь?

— Так точно…

— Давай. Олег с Сайдуллой помогут, они парни крепкие. Ну, с Богом. Аллаху акбар! Дай мне три минутки наверх на стену подняться… Давай.

Ошалелый от такого неожиданного и стремительного развития событий, Вася кивнул и спрятал в рукаве нож, а Борис напутствовал его сжатым кулаком.

…Единственный оставшийся на крепостной стене охранник ничего не видел и не слышал, поскольку спорил с кем-то из тех, кто стоял у мечети. Спор получался абсолютно бессмысленным, поскольку охранник всё равно не мог переорать муэдзина, вдохновенно распевавшего через динамик аяты. Видимо поняв тщетность своих усилий, пулемётчик махнул рукой и перестал перегибаться через стену. Он решил, что доспорит потом. Но доспорить ему было уже не суждено, потому что подкравшийся со спины Глинский дёрнул его за ноги, опрокидывая на настил, а потом сразу же ударил в глаз той же отвёрткой. Это был тот самый охранник, которому Борис когда-то залечил гниющую язву на руке. «Дух» потерял сознание. А Глинский взял его кинжал и ударил для надёжности ещё и под правую ключицу. Мельком глянув на тусовку у мечети, Борис быстро сбежал вниз.

Когда он подбежал к оружейному складу, там уже всё было кончено. Олег и Сайдулла заворачивали на шее охранника каменные четки, а Вася Пилипенко, сидя на дергающихся ногах, остервенело вонзал нож в грудь. С каждым оборотом каменных чёток, умирающий охранник всё больше и больше выкатывал стремительно наливающиеся кровью огромные глаза. Через несколько минут он затих. Пленные встали с трупа. Их в буквальном смысле колотило. Вася Пилипенко часто-часто дышал. Все трое вопросительно взглянули на Глинского.

— Потом, мужики, родненькие мои, всё потом. Сейчас надо быстро ворота закрыть.

Они подбежали к воротам. Олег что-то вопросительно загугучил, показывая на стену. Борис догадался, что он спрашивает об охраннике.

— Олежа, милый, всё потом… Не дергайся, того, на стене, я сработал.

Сайдулла, как и положено высокородному пуштуну, демонстрировал невозмутимость — словно он действовал по заранее разработанному и много раз отрепетированному плану.

Вчетвером они быстро закрыли огромные створки ворот и опустили толстый металлический засов.

Всё! Но дух переводить было ещё рано. Вася предложил было открыть норы остальных узников, но Глинский, тяжело дыша от возбуждения, покачал головой.

— Погоди, откроем обязательно, давай только трофеи соберём и с арсеналом разберёмся…

Они затащили из генераторной обратно на стену ручной пулемет, тщательно обыскали убитых. Добыча была не такой уж маленькой — пулемёт, три ножа, два китайских «Калашникова». Ну и немного денег — пять купюр по тысяче рупий, в пересчете — чуть больше шестидесяти долларов…

Потом они побежали к арсеналу, долго возились с замком, и, когда Глинский отскочил было за инструментом, спецназовец Сайдулла, недолго думая, шмальнул из автомата.

Борис аж присел и чуть не кинулся на афганца.

— Ты чё?! Без команды не стрелять! Нам сейчас шум не нужен, нам как можно больше времени нужно, чтоб всё тихо… Чтоб эти, у мечети, не задёргались…

Майор Сайдулла виновато потупился. Впрочем, замок-то он сбил удачно.

— Вася! Дуй на стену, посмотри там — от мечети не побежали?

Пилипенко забрался на стену, некоторое время осторожно понаблюдал, потом крикнул:

— Нe-а… Вроде всё спокойно… Может, не слышали… Этот же орет в матюгальник… Поп ихний.

Между тем Сайдулла и Олег стали вытаскивать из арсенала автоматы и снаряжать их. Потом достали пару десятков гранатомётов.

Пилипенко остался наблюдателем на стене, а Глинский стал помогать набивать патроны в рожки-магазины.

И только снарядив пятнадцать автоматов, они пошли открывать норы узников. Во двор крепости вышли все шурави и афганские офицеры. Афганские солдатики — в массе измождённые и не оправившиеся от ран — остались в камерах, лишь руками помахали, а один от ужаса даже начал молиться. Остальные быстро взяли в руки снаряжённое оружие — Сайдулла сказал что-то на пушту, и афганцы вмиг подчинились. На своём автомате Борис быстро напомнил всем на всякий случай, как заряжать, как ставить на предохранитель, как снарядить магазин. Почти у всех получивших в руки оружие в глазах читался дикий ужас. Но автоматы никто не бросил. Оказалось, что с оружием управиться можно значительно легче, чем с нервами.

Борис понял, что должен что-то сказать, а он ведь никакого обращения к «гарнизону» заранее не готовил… Пришлось импровизировать на ходу.

— Значит, так, товарищи офицеры, сержанты и солдаты: меня Родина специально послала сюда, чтобы вытащить вас из этой жопы. И я вытащу. Вытащу при условии бесприкословного выполнения моих приказов! Всем ясно? За неповиновение — расстрел на месте!

Беззубый подполковник Абдул Хак не выдержал и заплакал:

— Я знал, товарищ Абдулрахман, вы — настоящий коммунист! Я знал!

— Ну и молодец, что знал… Только какой я тебе, на хрен, Абдулрахман! Ни-ка-кой! Все слышали? Обращаться ко мне: «товарищ Николай».

— А звание? — спросил Костя Захаров.

— Костя, милый, потом разберёмся… Если очень хочешь, можешь называть меня генералом, я не против… так, а где этот армян наш… Маркаряна не вижу?!

— Так этого… Асадуллу… «духи» с собой в мечеть забрали. Ещё до того, как грузовик пришёл, — пояснил Валера Сироткин.

— Да? Ну и чёрт с ним… Так, Каххаров, Сайдулла — давайте к продскладу, вытащите какой-нибудь жратвы. Только помногу не есть!!! Слышали все?! Помногу не есть ни в коем случае, можно помереть! И больше запивать. Вода — в генераторной, в бочке. Все слышали?

— Товарищ Николай, можно вопрос? — спросил высокородный араб Рашид. Он говорил по-русски почти без акцента. Глинский резко повернулся к нему:

— Слушаю!

— А как вы нас отсюда собираетесь вытащить? Мы же не можем улететь…

Борис кивнул, будто ждал этого вопроса:

— Объясняю… там, в Пешаваре, сел самолёт. С большими советскими начальниками. Они сюда прилетели специально. Мы должны дать им знак, что живы и ждём. Тогда они заставят пакистанцев предоставить нам коридор… Наша задача — уйти тихо и мирно.

— А какой знак? — это подал голос обычно неразговорчивый минчанин Василенко.

— А вот это, Серёжа, не твоя забота, а моя. Какой надо знак, такой и подам. Всем всё ясно?

Никому ничего ясно не было, но вопросов пока больше никто не задавал. Пленные ещё не отошли от шока.

Между тем Каххаров и Сайдулла открыли продовольственный склад и начали раздавать бывшим узникам галеты, консервированную фасоль и сыр. Откуда-то взялась пачка сигарет, и абсолютно все сразу же закурили — впервые за долгое время свободно, не прячась.

А ещё Бориса поразило то, как легко все повстанцы, в том числе и афганцы, перешли на русский язык. Даже старший капитан Аман, хорошо знавший разве что команды да русский мат.

Когда солнце уже стало клониться к закату, на крепостные стены с оружием в руках вышли тринадцать советских и афганских пленных: Олег Шилов из Тарусы, украинец Вася Пилипенко, подполковник Абдул Хак, волгоградец Костя Захаров, снайпер из гератской разведроты, майор-спецназовец Сайдулла, инженер Рашид Аль-Кундузи, крымский татарин Каримов, питерский хиппарь Валера Сироткин, душанбинец Валя Каххаров, Володя Пермяков из Иркутска, минчанин Серёга Василенко и старший капитан Аман, первый офицер из рода потомственных унтер-офицеров. Ну и капитан Борис Глинский, разумеется. Абдулла, то есть Гафар Халилов, никуда не пошёл, он сидел внизу, во дворе, трясся всем телом и набивал в магазины патроны.

Старший капитан Аман оказался очень толковым мужиком и самым тактически грамотным офицером. Он, быстро поняв, что Борис в тактике обороны таких объектов, как средневековая крепость, разбирается, мягко говоря, не очень, взял инициативу на себя и грамотно расставил людей по периметру. Он же подсказал Глинскому, что надо срочно затащить на стены побольше гранатометов, сложенных пока в одну большую кучу…

А между тем моджахеды продолжали свой молебен в мечети и рядом с ней. Удивительно, но они даже не поняли, что крепость уже захвачена. На единственный выстрел, еле слышный из-за громкого речитатива, никто не обратил внимания… Мало ли…

Больше других, непонятно почему, встревожился Азизулла — задницей своей почувствовал что-то, не иначе. Он еле дождался заключительного «Аллаху акбар!» и в сопровождении хазарейца Юнуса нервным шагом направился к крепости.

Увидев со стены, что к воротам идут всего двое, Глинский в сопровождении Олега, Абдул Хака и Сайдуллы бросился вниз к воротам. Борис понял, что есть шанс взять Азизуллу в заложники.

Они быстро откинули засов и приоткрыли одну створку…

…Азизулла шагал явно раздражённый, поигрывая своим стеком, гориллоподобный Юнус еле поспевал за ним. Едва войдя в крепость, начальник охраны властно спросил:

— Кто там стрелял?

И тут же уперся лбом в автоматный ствол… Взвизгнувшего по-заячьи Юнуса лицом в землю уложил Сайдулла. Хазареец затрясся, словно в припадке, тихонечко завыл на одной ноте и обмочился. Сайдулла не давал ему даже голову повернуть — во всяком случае, в свою сторону, — чтобы тот на него, по крайней мере, не дышал. Хазареец же решил, что его будут немедленно резать на куски. А к горлу Азизуллы поднёс нож Абдул Хак. Начальник охраны побледнел так, что стал похож на покойника. Олег быстро закрыл створку и опустил засов. А потом Азизулла услышал резкий, словно металлический голос:

— Як бор дигар ассалам алейкум, туран-саиб.

До Азизуллы не сразу дошло, что это говорит Мастери. Да он и не сразу узнал этого Абдулрахмана — настолько он весь как-то переменился…

Борис, не давая начальнику охраны опомниться, продолжил на официальном, совсем не крестьянском-дехканском дари:

— Крепость захвачена, охранники пытались сопротивляться и были убиты. Оружия у нас достаточно. Спасибо за вашу дальновидность. Если будете помогать, обещаю вам жизнь…

До Азизуллы, видимо, никак не могло дойти, что в его жизни наступили необратимые перемены, потому что он злобно сверкнул глазами и угрожающим тоном спросил:

— Ты… Ты откуда так хорошо говоришь?

Глинский понял, что надо как-то помочь «рояль офисару» осознать свой новый статус. Борис вздохнул, вынул из рук Азизуллы стек и постучал им по его голове:

— Проснись! Ты — заложник! Ты отвечаешь на вопросы, а не задаёшь их! Если будешь правильно себя вести — обещаю жизнь, возвращение в Кабул, 50 баранов и звание полковника вооруженных сил Афганистана, благословенной родины таджиков… Заодно там твои проблемы с пищеварением порешаем.

Последнюю фразу Глинский добавил, потому что Азизулла с нервяка вдруг выдал задним местом целую руладу, этакую пердёжную трель, услышав которую недавние узники вдруг начали хохотать — и беззубый Абдул Хак, и полунемой Олег, и спецназовец Сайдулла, державший за горло воющего Юнуса… Да и Глинского подмывало на нервный смешок, но он справился с собой, понимая, что сейчас не время для смеховых истерик…

Похоже, именно смех над ним вчерашних (да каких там вчерашних — ещё сегодняшних!) узников помог Азизулле прийти в себя и осознать всё случившееся. Он облизал трясущиеся губы и, мелко кивая, согласился:

— Я… я всё сделаю, как надо… Я согласен…

Глинский кивнул, но этак — не до конца удовлетворенно, словно учитель, ожидавший от любимого ученика более полного ответа.

— Молодец, что согласен. А теперь скажи — на что ты согласен?

— Я согласен… вести себя правильно… помогать…

— Молодец! У тебя есть шансы…

— Что я должен делать?

Борис резким движением усадил, почти бросил Азизуллу к стене, так, что он даже стукнулся затылком:

— Пока сиди тихо. Дай мне подумать… Сайдулла, ты можешь заткнуть этому хазарейцу его вонючий рот?

— Навсегда? — хмуро поинтересовался афганский майор.

— Нет, дорогой, навсегда пока не надо. Заложники нам пригодятся живыми…

Сайдулла кивнул, ловко оторвал рукав от праздничной рубахи хазарейца, сунул ему между зубов подобранный с земли камень и перевязал голову через рот. Подвывать Юнус не перестал, но звук стал намного тише. У наблюдавшего за этим Азизуллы на лбу выступили крупные капли пота.

— Сигареты есть?

Начальник охраны закивал, достал из нагрудного кармана початую пачку «Мальборо» и хотел было достать одну сигарету, но Глинский, хмыкнув, мягким движением отобрал все. И еще зажигалку забрал, пошарив в том же нагрудном кармане.

— Не жадничай. У нас в России говорят, что жадные долго не живут. Знаешь, как по-русски «жадные»? Жмоты. Понял?

Азизулла кивнул и попытался воспроизвести русское слово «жмоты». Получилось у него не очень. Борис присел рядом с начальником охраны и с наслаждением закурил.

«…Так, пока всё — более чем… Это ненадолго. Скоро к крепости подтянутся остальные… У нас есть несколько минут… Всего несколько минут…»

Он поднял голову и в одну затяжку добил сигарету:

— Товарищ Абдул Хак! Я тебя очень прошу, сходи, посмотри, что там с радиостанцией! Сайдулла, этого красавца связать как следует и запереть в одиночную камеру. Только смотри, чтоб его ваши же не достали.

Афганские офицеры почти одновременно ответили «есть!» и отправились выполнять поручения: подполковник подбежал к радиорубке, а майор пинками погнал Юнуса по двору. У того ещё раз потекло из штанины.

Глинский внимательно посмотрел на Азизуллу:

— Деньги есть?

— Что?

— Деньги есть? У тебя с собой есть деньги?!

— А… Нет… С собой нет… Но деньги есть. Я могу… принести…

Борис снова вздохнул:

— Слушай, Азизулла… Ну, возьми себя в руки… Ты же офицер, а не говно… Помнишь, как ты мне представился во время нашей первой встречи? А кого говном назвал, тоже помнишь?!

Азизулла отвёл взгляд.

— Вижу, что помнишь. Тогда веди себя как офицер и не говори глупости. Плохо, что у тебя с собой нет денег…

Стоявший рядом Олег, услышав знакомое каждому солдату в Афганистане слово «деньги» — «пайса», что-то замычал и показал рукой на джип Каратуллы — машина так и стояла во дворе крепости с поднятым капотом. Борис недоуменно сощурился:

— Что ты хочешь сказать? Там деньги? Да откуда там деньги? Каратулла не такой дурак, чтобы в бардачке их оставить… Но вообще, ты прав — сходи, глянь, что там есть, — на всякий случай. В бардачке, в багажнике… Вдруг чего полезное найдётся…

Олег, подхватив автомат, потрусил к джипу. Борис, провожая его взглядом, закурил ещё одну сигарету и вдруг аж вздрогнул от внезапно пришедшей в голову идеи:

«…Машина Каратуллы! Джип же, считай, на ходу, я ж почти закончить успел, там на пару минут ещё возни… А что, если Азизуллу — за руль, ствол ему в бок — и рвануть до наших? Олега в багажник… Мужикам сказать, чтоб хоть несколько часов продержались… Они поймут… Это шанс… Насквозь авантюрный, но шанс… А здесь — что, не авантюра? Тут по-любому…» Азизулла, поняв, что этот невероятно изменившийся Мастери задумался о чём-то серьезном и касающемся непосредственно него, затих и как-то съёжился.

Глинский, не мигая, продолжал смотреть на джип.

«Из лагеря выскочить можно… Но потом — поднимут тревогу, передадут постам военной полиции… Обычную полицию на уши поставят… Не успеем доехать — расстреляют и всё… К тому же все знают, что Каратулла свою машину никому не дает… Тем более таджику Азизулле… нет, это чистая авантюра… Нет, нет… И Азизулла здесь нужнее, как заложник… Невелика птица, но какое-то время он нам подарит. Нет, джип — это… всё. Забыли».

Борис отвернулся от машины, приняв решение. Наверное, попытка прорыва на джипе Каратуллы и впрямь имела бы мало шансов на успех, но всё же они были. Где-то очень глубоко в душе Глинский знал, что отказался от этой идеи не столько из-за её авантюрности, сколько… из-за подловатости, что ли… Ну, не мог он уже вот так взять и бросить тех, кого вывел на стены. Почти всех, если считать, что Олега он первоначально собирался забрать с собой.

Глинский принимал решение интуитивно, без особо долгих терзаний и размышлений на эту тему. Именно на подсознательно-интуитивном уровне он чувствовал, пусть даже не формулируя точно, одну очень простую истину: просто выжить мало, надо ещё смочь жить потом. Чтобы эта жизнь не превратилась в медленную казнь собственной совестью… Впрочем, рассуждать на темы, связанные с совестью, у Глинского времени действительно не было. Он встал и посмотрел на Азизуллу сверху вниз:

— Сейчас мы пойдем на стену, и ты попросишь, чтобы сюда пришёл твой племянник — Насим.

— Зачем? Он ещё совсем маленький!

— Поэтому ему ничего не грозит. Слово офицера. Ты скажешь ему, чтобы слушался меня. А я дам ему небольшое поручение и отпущу. А вот от того, как он исполнит поручение, будет зависеть твоя жизнь. Понятно?

— Да. Но, уважаемый… э… я хотел…

— Всё. Закрой рот и вставай. Времени нет.

Начальник охраны (уже бывший) тяжело встал и пошёл впереди Глинского. Уже на стене он столкнулся с Каримовым. Татарин не сдержался и двинул Азизуллу прикладом в челюсть. Борис еле угомонил Мустафу. Хуже всего было то, что и все остальные повстанцы могли сорваться в любую минуту. Как ещё никто стрелять-то не начал, непонятно…

Азизулла долго кричал со стены, вызывая Парвана и его восьмилетнего сына. Наконец докричался. «Прораб» важно зашагал в крепость, а мальчонка побежал впереди. Специально для них приоткрыли створку ворот. Насим легко забежал во двор, а вот Парвана что-то насторожило. Он, не дойдя нескольких метров, вдруг остановился и окликнул брата. Азизулла, в задницу которого был упёрт автомат (с обещанием отправить в рай без члена и яиц), откликнулся, но Парван начал окликать по именам и других охранников. Не получив ответа, он отпрянул от ворот, быстро развернулся и побежал, на всякий случай петляя.

— Всё, — сказал наблюдавший за ним Вася Пилипенко. — Сейчас он до «духов» добежит и хай поднимет.

— Ничего, — бодро откликнулся Глинский. — Это всё равно должно было случиться. Часом раньше, часом позже…

Борис строго посмотрел на Азизуллу. Тот, запинаясь, попросил племянника сделать всё, что попросит Мастери. Насим явно удивился, но послушно кивнул головой. Глинский отвёл его в сторону и присел на корточки:

— Насим-джан, твой дядя просит, чтобы ты прямо сейчас нашёл муэдзина самой главной пешаварской мечети. Знаешь, она по дороге на аэродром?

Мальчонка кивнул:

— Ну вот, найдешь муэдзина и передашь ему пять тысяч рупий — вот, держи… Отдашь и попросишь в микрофон прочесть суру «корова». Запомнишь? Молодец… Только попросишь муэдзина, чтобы он долго читал, много раз. До тех пор, пока не приедет дядя. А дядя приедет быстро и привезёт ещё денег. Много. Целых пятьдесят тысяч. Скажешь, об этом попросил наш достопочтенный гость, пешаварский имам. Ты знаешь, что он потомок самого Халида ибн аль-Валида? Молодец. Так вот, скажешь, что это его священная просьба. Только никому об этом, кроме муэдзина, не говори, а то дядя будет ругаться. Хорошо?

Насим кивнул, с подозрением оглянулся по сторонам, умело пересчитал купюры и сказал:

— Да.

Борис отвёл его к воротам и долго смотрел вслед мальчишке…

К нему подбежал Абдул Хак.

— Товарищ Николай! Там — рация… Батареи есть, но они — не войти.

— Пойдём посмотрим…

Они бегом поднялись в радиоточку. Новые батареи действительно лежали на столе. Борис немного помучился с ними, но они в гнёзда не входили никак. Матерясь сквозь зубы, Глинский, вспоминая всё, чему его учили на «даче» по радиоделу, с помощью подполковника попытался запитать станцию от тех же батарей дистанционно, через проволоку. Что-то получилось, но… Частотная шкала то зажигалась, то гасла… Борис установил частоту. В эфире то появлялся треск, то наступала гробовая тишина. А треск если и появлялся, то буквально на секунды.

— Опять, сука, гаснет! Ничего-ничего… Ещё разок… Ну! Давай, родная!

Вот в таком «мигающем» режиме Глинский начал читать суру «корова». Афганский подполковник ничего не понял, но по наитию стал даже вторить «товарищу Николаю». А Глинский, дочитав суру до конца, плюнул уже на всё и начал шпарить открытым текстом по-русски:

— Всем, кто нас слышит! Всем, кто нас слышит! Это Зангали, Пешавар, Пакистан! Советские и афганские военнопленные подняли восстание! Просим направить сюда международных представителей из Пешавара! Передайте всем! Если нас кто-то слышит! Здесь советские и афганские пленные…

Станция снова замолчала, и Борис почти закричал в отчаянии, уже не обращая внимание на филологическую неправильность фразы:

— Если кто меня слышит! Если кто-то… Слышите! Это Зангали, рядом — Пешавар, Пакистан! Советские и афганские пленные захватили крепость Бадабер!..

Радиостанция хрюкнула и окончательно погасла. И в этот момент со стены раздались автоматные очереди.

Матерясь, Глинский выскочил из радиорубки.

— Кто стрелял? Не стреляя-ять!

Он побежал наверх, а во дворе ухнул взрыв, и всё начало окутываться едким дымом — это «духи» запустили дымовую гранату. Похоже, они всё поняли… Тогда почему не стреляют? Надеются, что можно напугать дымом?

Снова ответная очередь с крепостной стены.

— Не стрелять! Прекратить огонь!!

Оказалось, что, пока Глинский с Абдул Хаком бились над радиостанцией, к крепости ломанулась целая толпа, взбудораженная Парваном. И в этой толпе спецназовец Сайдулла увидел своего кровника, тоже бывшего офицера, только парчамиста — теперь инструктора у курсантов. Этот «перец» когда-то и подранил халькиста Сайдуллу, из-за чего тот попал в плен… Сдержаться майор не смог. Открыл огонь и попал, за что сразу же возблагодарил Всевышнего…

— Не стрелять! Не стрелять!! Без команды не стрелять, если жить хотите!!!

«Духи» быстро уволокли тело бывшего парчамиста и попрятались.

Быстро темнело. Больше никто не стрелял, и в наступившей тишине со стороны аэродрома послышался густой гул, будто большой самолет прогревал движки.

Глинский с надеждой посмотрел в ту сторону. Гул вскоре затих.

Борис не знал, что надеется он зря. Большой транспортно-пассажирский самолет, севший тем вечером, не имел никакого отношения к операции «Виола» и уже выруливал на взлетную полосу, чтобы вернуться в Исламабад. Этот самолет доставил одного, но зато особо ценного для борьбы с шурави в Афганистане арабского моджахеда. Глинский тем более не мог знать, что через несколько лет этого араба узнают во всем мире как Усаму бен Ладена. Он прилетел, так сказать, на политически «демонстративную» рекогносцировку, чтобы заявить о себе как о «главном по джихаду против Советов», а заодно посмотреть, где и как будут размещены его «добровольцы-двадцатитысячники». Этот моджахед уже собирался было сесть в давно дожидавшийся его джип, как в руках у встречавшего его американского советника вдруг ожил миниатюрный уоки-токи, прообраз мобильника. Такие мини-рации находились в распоряжении спецслужб и охраны ВИПов. А советника араб знал давно, ещё по Америке… Американцу передали, что в лагере Зангали происходит что-то непонятное, скорее всего, стычка между курсантами и охранниками — она давно назревала. И посоветовали немедленно отправить гостя в Исламабад… Никакого «русского» самолета на аэродроме не было…

…К Борису подбежал Валера Сироткин:

— Товарищ Николай! Там, когда «духи» попёрли… С ними Асадулла был, армян наш…

— Вот сука! Ну да хрен с ним, сейчас не до него…

— Товарищ Николай! — А это уже Валя Каххаров, напряженно вглядывавшийся в быстро густеющие сумерки: — Товарищ Николай, а почему они не стреляют?

— Не бойся, Валя, они ещё начнут… Сейчас они думают, они не понимают, что случилось, надеются всё уладить без лишнего шума. Ну и пусть думают подольше. Нам сейчас очень важно выиграть побольше времени.

А лагерное руководство и впрямь пребывало в полной растерянности. Сначала появилась версия, что произошел лишь частный конфликт между афганскими охранниками — местными пуштунами и пришлыми таджиками, всегда имевшими собственные счёты друг к другу.

Но когда успели перехватить побывавшего в крепости Насима, кое-что стало проясняться…

Американские советники быстро допросили Асадуллу-Маркаряна и по итогам допроса решили, что недавно побывавшая в крепости Людмила Бэрн своими слишком прямолинейными действиями спровоцировала столкновение между советскими «тоталитаристами» и «диссидентами». Помощник Каратуллы Хусейн, также пообщавшись с Маркаряном, настаивал, что причина конфликта — особо зверская расправа над беглецом Абдуллой… (Позже, кстати, именно на этой версии будут настаивать сами моджахеды. Она даже станет основной «полуофициальной». Но всё это будет потом. А тогда…)

Ни лагерному руководству, ни американским советникам очень не хотелось произносить такие слова, как «мятеж» или «восстание». Потому что тогда пришлось бы признать, что проглядели заговор. Да ещё в день визита «главного моджахеда»… Надо было срочно что-то придумывать. Особенно хорошо это понимал мистер Абюзейд, очень не хотевший ставить крест на своей карьере. В американское посольство в Исламабаде он уже звонил и знал, что на самом высоком уровне будут требовать от пакистанцев как можно быстрее «решить проблему». «Проблему», которая возникла, в том числе, и из-за его, Абюзейда, недогляда!

Лагерное начальство и советники понимали, что надо попробовать решить все тихо. Тогда ещё можно будет как-то отбрехаться. Ну да. Немного постреляли, но так… Между собой…

(Кстати говоря, именно эта версия потом пошла по пакистанской «линии» как основная. Курсанты и охранники не поделили оружие. Оно предназначалось моджахедам-пуштунам, возвращающимся в Афганистан, а их «конкуренты»-таджики воспротивились, не захотели столь непропорционально укреплять позиции пуштуна Хекматияра… Ведь конфликт между Каратуллой, Яхьей и Азизуллой ни для кого не был секретом. Собственно говоря, американцы и Хусейна-то подтянули в лагерь, чтобы его высокородность помогла разрешить явно обостряющийся конфликт.)

Тем временем над Зангали уже начали зависать пакистанские вертолёты. А посты военной полиции спешно сворачивались, пакистанцы уходили из сектора обстрела, чтобы за укрытиями спокойно дождаться подхода бронетехники…

Темнота густела. И вдруг захваченную крепость с тыльной стороны осветили мощные аэродромные прожекторы, с той стороны атаковать крепость, кстати, было сложнее — там и стена повыше, и ворот нет, да и бронетехнике туда добираться сложнее — сплошные валуны… Чем-то эта «иллюминация» была даже выгодна восставшим: они могли видеть «духов» на расстоянии метров ста — дальше всё сливалось в один сплошной серо-чёрный фон.

Из него, из этого фона, вдруг, словно для привлечения внимания, раздались несколько выстрелов, затем громкая команда: «Не стрелять!» — а потом… Потом на свет вышел американский советник Абюзейд — в голубой ооновской каске, в такого же цвета бронежилете. Вид у него был более чем экзотический. Кем-кем, а трусом американец точно не был — он медленно, но уверенно направился к воротам крепости. Один.

— Не стрелять! — закричал Глинский и побежал со стены вниз, отдавая на ходу распоряжения о подстраховке себя во время переговоров.

«Только бы у ребят нервы не сдали… Тогда ещё есть шанс… Ещё можно потянуть время. А вдруг, может… получится мистера в крепость затащить?..»

Несколько прикрывших Абюзейда моджахедовских снайперов специально выдвинулись под свет прожекторов, демонстрируя свою готовность к стрельбе. Борис приоткрыл массивную, обитую сталью створку ворот, высунулся из неё и тут же, от греха, спрятался обратно.

Советник подошёл ещё на несколько метров. Надо отдать ему должное — он не стал пытаться выдать себя за ооновского наблюдателя. Понял, наверное, что если руководители восстания примут его за клоуна, то никакого разговора не получится — скорее всего, его просто убьют.

Поэтому разговор с самого начала пошёл в исключительно деловом русле, на английском языке:

— Mr Doroshenko… You didn’t kill me, though you could. I take it, you want to avoid bloodshed?

— I want to save the POWs’ lives, — глухо ответил Борис из-за створки.

Американец кивнул, будто услышал что-то очень важное:

— Define the reason for your riot.

Глинский усмехнулся:

— The illegal internment of Soviet and Afghan POWs’, in Pakistan. Isn’t it obvious?

На лице советника не дрогнул ни один мускул:

— What compromise would you go for?

— If you bring a transmitter to call the Russian Embassy from here, I’ll translate their response for you.

Глинский произнёс последнюю фразу с лёгкой усмешкой, поскольку понимал, что с американцем бесполезно говорить о чём-нибудь серьёзном. Советник пришёл не столько чтоб договориться, сколько для проведения разведки на месте.

— Mr Doroshenko, have you been sent here by your Government?

Борис задумался ненадолго, а потом дал уклончивый ответ:

— I happened to be stationed in Afghanistan, ‘cause I had to. I believe, you don’t have all day to follow through with the interview.

Американец медленно кивнул:

— OK. I’ll report our conversation. Let me advise you not to insist on the use of force.

— Same here.

Советник какое-то время ещё постоял молча, будто размышлял, что в этой ситуации можно ещё предпринять, а потом медленно, избегая резких движений, начал поворачиваться назад. И в этот момент будто что-то подтолкнуло Бориса:

— Wait!

Советник замер.

Глинский глубоко вздохнул, а потом выпалил на одном дыхании:

— And this story has no reference to the matter. To whom it may concern. Remember a guy with big Jewish eyes… someone from the West… he escorted a SAM Stinger last June… He neither went missing, nor was he captured. He was killed in action. The body might’ve even been left unburied… In a dead village eight miles West from Shahjoy, Canyon of Miltanai…

Сказать, что американец удивился, — это всё равно, что ничего не сказать. Он очень удивился. Можно даже сказать, обалдел. Наконец советник пришёл в себя и медленно спросил:

— What makes you disclose the case?

Борис грустно усмехнулся. Ну не объяснять же американцу, как измучил его тот убитый «англичанин». Вслух же он сказал:

— Cause my family should be aware of no less.

Советник кивнул, принимая объяснение, и медленно ушёл в серую мглу. Борис смотрел ему вслед, пока фигура американца не растворилась во мраке. Потом он закрыл створку ворот, закурил и, устало опустившись на корточки у стены, негромко спросил:

— Ну теперь ты доволен?

— В смысле? — не понял стоявший рядом Костя Захаров, он страховал Глинского во время переговоров. — Чем я доволен? Я ж не понял ни хрена, что вы там ему говорили…

Борис, словно очнувшись, тряхнул головой:

— Да нет, это я не тебе… Это я сам с собой разговариваю…

— А… бывает. Товарищ Николай, а как вы по-ихнему-то чешете… Я аж прибалдел. Это вас так… в какой-нибудь разведшколе учили?

— Да, Костя. В школе.

— А туда сложно попасть?

— Сложно. Но можно…

…Борис спрашивал сам себя, почему он даже не попытался затащить американца в крепость и зачем рассказал про того «англичанина», и не находил ответа. Конечно, в роли переговорщика он оказался впервые в жизни, но дело было не только в этом, не в том, что он растерялся и рассентиментальничался… Просто подсознательно Глинский уже понимал, что всё пошло совсем не так… И если советника захватить, а потом он при штурме погибнет, тогда никто не узнает о лагере, о восстании и об участии в нём шурави. Моджахеды могут прикончить всех свидетелей, вплоть до союзников-советников. Да и на высоком политическом уровне правда будет никому не нужна. А так — этот американец доложит наверх прямо сейчас. Получившие его доклад направят информацию ещё выше… И через несколько инстанций уже десяткам будет известно о случившемся. И когда-нибудь это обязательно станет известно не только их спецслужбам…

Тем временем «духи» открыли огонь, который постепенно становился всё плотнее и плотнее. Правда, пока ещё моджахеды опасались стрелять из безоткатных орудий и гранатометов — помнили, сколько боеприпасов в крепости, боялись, что взорвутся склады, в которых находился чуть ли не полковой боекомплект. Рассчитывали, наверное, автоматным огнём снять тех, кто на стенах.

Стрельба нарастала, и Глинский дал команду на ответный огонь — чтоб ребята хоть душу отвели. Правда, он распорядился, чтобы не все стреляли одновременно — это ему старший капитан Аман подсказал, — чтобы не демонстрировать раньше времени максимальную плотность огня…

Перестрелка шла примерно с полчаса, потом как-то сама собой стала затихать. Никакого ущерба защитникам крепости она не нанесла. Потом вдруг со стороны моджахедов сразу несколько голосов закричали:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

К крепостным воротам выскочил маленький Насим с красным (однако!) флагом в руке. Тонким, срывающимся голосом он выпалил:

— Достопочтенный командир русских! Наш уважаемый начальник хочет обратиться к вам со словами просвещенного! Не стреляйте!

Прокричав всё это, Насим убежал обратно в серую мглу.

Глинский недоуменно пожал плечами, однако отдал приказ:

— Не стрелять!

Некоторое время ничего не происходило, а потом к воротам крепости вышел сам Бархануддин Раббани, лидер одной из главных группировок моджахедов. Он, вообще-то, ждал на своей вилле в Пешаваре, когда в Зангали первым прибудет гость, чтобы присоединиться к нему с «вежливым» опозданием, указывающим на разницу в статусе. Но поскольку визит сорвался, Раббани срочно прибыл в лагерь, чтобы лично разрешить возникший там конфликт. А что ему ещё оставалось делать? Дело ведь не в курсантах или охранниках, которых можно «обновить» за неделю, и тем более не в пленниках, а в оружии и боеприпасах, складированных в крепости. Даже Раббани было страшно подумать, сколько всё это стоит…

…Раббани театральным жестом снял с себя кинжал и демонстративно крикнул назад, что в охране не нуждается. Потом он опустился на колени и долго молился, как бы показывая тем самым, что он безоружен, дружелюбен и будет вещать голосом Всевышнего…

Профессор Раббани заговорил на хорошем, литературном дари — и афганские офицеры легко переводили его слова шурави, хотя многие смысл понимали и так. Начал Раббани свою речь почти с тех же слов, которые он спустя шесть лет скажет посетившему его Александру Руцкому.[136]

— Отведи мысль об отмщении, храбрый русский воин! Ты хочешь покинуть своих братьев? Вот мой кинжал, вот моя машина! Аллахом клянусь, я сам сяду за руль и отвезу тебя туда, куда ты захочешь. Мне сказали, нашего брата опозорил презренный шакал, оскорбивший священное имя самого Халида ибн аль-Валида… Благородные мусульмане и братья наши, досточтимо внимающие пророку Исе (Иисусу), покажите этого шайтана! Он у вас, в крепости!

Афганские офицеры, поддавшись патетике слов признанного оратора и богослова, быстро вытащили на стену связанного Юнуса. Хотели было и Азизуллу вытащить, но Глинский, слушавший Раббани с кривой усмешкой, запрещающе качнул стволом.

Как только трясущийся Юнус оказался на стене, Раббани вскинул руку. Грянул выстрел, и пуля вошла Юнусу точно в лоб. Конечно же, это произвело впечатление и на афганских офицеров, и на шурави. На всех, кроме Бориса.

А Раббани, даже не оглянувшись, продолжил:

— Мы, преисполненные благочестивых намерений, хотели наставить вас на истинную веру Господа всех сущих — «Худойе Ма»… Научить вас и научиться от вас жить на этой земле без греха. С именем, единственно Всемилостливого и Милосердного. Если вы к этому не готовы — уходите… Уходите все. Заблудшие и прощённые. Я, поклявшийся на глазах ваших, прикажу открыть все ворота. Аллах вам в судьи. Только… бросьте оружие… Чтобы не осквернять чистоту своих лучших надежд, как сделал это я, ваш старший брат и наставник.

Пленные, заворожённо слушавшие Раббани, начали переглядываться. Борис нахмурился и чуть высунулся из-за бронированного щитка от старого английского пулемёта:

— Спасибо за предложение, достопочтенный раис! Наше требование — немедленно вызвать представителя советского посольства и пешаварского представителя верховного комиссара ООН по делам беженцев. Все переговоры — только с их участием. А пока у нас ещё один шакал есть — Азизулла. Можем поменять его на нашего — на Асадуллу!

Раббани еле заметно досадливо скривился, но патетический накал его слов лишь усилился:

— Кто такой этот принявший имя Асадулла? Приведите его! Если он среди братьев, то мы с ним пойдем к вам вместе! Откройте же ворота, как я открыл вам своё сердце! С вами мы обнимемся и простим друг друга. С этого времени моё участие в вашей судьбе есть божественная гарантия ваших мудрых поступков. Только со мной вас никто не обидит и не задержит. Мы проводим вас до любого консульства в Пешаваре. Хоть американского, хоть саудовского. А потом поступайте так, как подскажет вам Аллах и ваша благодарность мне, решившему спасти вас. И не слушайте никого, кроме голоса вашей надежды…

«Духи» из мрака вытолкнули к Раббани плачущего Асадуллу. А в крепости повстанцы — и русские и афганцы, — заворожённые надеждой, которую щедро рассыпал профессор-моджахед, вопросительно уставились на Глинского. Возникла какая-то нехорошая пауза.

Ее нарушил Азизулла. Он всё это время находился во дворе крепости. Его, в отличие от Юнуса, не запирали в «нору». Азизулла ещё до появления Раббани просто не знал, куда себя деть. Он то молчал, то приставал ко всем по очереди — выкуп предлагал, призывал к благоразумию. С ним никто не разговаривал — несколько раз наподдавали прикладами, и всё.

А тут он, внимавший Раббани с особой надеждой, вскочил на ноги и побежал обниматься с афганскими «братьями» — как и предложил профессор. Ему не повезло… Первым «братом» на его пути оказался спецназовец Сайдулла, так что вместо братских объятий бывший начальник охраны получил тяжелый удар прикладом в лицо. Азизулла упал и потерял сознание.

Отвлеченные этой сценой, повстанцы не сразу заметили, что кто-то пытается открыть ворота. Этим «кто-то» оказался Абдулла — он поверил посулам Раббани. Ему было очень страшно, он не хотел умирать, а просвещенный обещал жизнь.

Абдулла уже поднимал засов. И «духи» бы наверняка услышали характерный лязг открываемых ворот. Добежать до Абдуллы никто не успевал, но если ворота будут открыты — тогда всем точно конец, и очень скорый.

— Стой, дурак! Не открывай! Ёб твою… Стой!!!

Абдулла будто не слышал. И тогда Борис выпустил в худенькое тельце длинную очередь…

Абдулла ещё долго в агонии выгибался своим маленьким лёгким телом. Когда он всё же застыл в странной, нелепой позе, стало очень тихо. И в этой невероятной, какой-то зловещей тишине Борис закричал изо всех сил, срывая голос:

— Я — советский капитан Глинский! Слушай мою команду! Повторяю ещё раз: за неповиновение — расстрел на месте! Всем занять боевые позиции! Вы что, охренели, этого чёрта слушать?! Он вам сейчас и личную встречу с пророком Мухаммедом пообещает! Да им не нас, а оружие любой ценой нужно спасти! Им только ворота открыть — и нас всех перебьют, как ебаных зайцев! Что вы рты поразевали, слюни распустили… Живо по местам! Сейчас они начнут… Всем — к бою!

Да, так он тогда и крикнул: не «капитан Советской Армии», а «советский капитан». Впрочем, какая разница, в тех условиях уж точно было не до филологической выверенности, понятно — и ладно… А фамилию свою настоящую зачем выкрикнул? Ну, наверное, на подсознании. Может, надеялся всё же, что хоть кто-то в живых останется и расскажет. Не все поступки и не всегда можно объяснить логически…

Чуть было не добившийся успеха профессор Раббани куда-то делся. А через несколько минут «духи» предприняли первую настоящую попытку штурма…

Эта попытка была совершенно тактически безграмотной и неподготовленной. Видимо, майор Каратулла просто с отчаяния решил всё же сам, без участия пакистанской армии, захватить крепость. Курсанты и охранники, непрерывно стреляя, с дикими воплями бросились к воротам и натолкнулись на плотный и весьма эффективный автоматно-пулеметный огонь. А старший капитан Аман ещё и из гранатометов добавил — очень, кстати, умело…

Стреляли все. Стреляли, быстро перезаряжали оружие и снова стреляли.

Через несколько минут попытка штурма захлебнулась. «Духи», понеся значительные потери, откатились назад…

А гарнизон осажденной крепости даже не потерял ни одного бойца — только Валю Каххарова ранило в плечо да Володю Пермякова — в левую руку… Их перевязали тряпками, пользуясь небольшой передышкой. Возникшая было после успешно отраженной атаки эйфория быстро таяла…

…Борис сидел, устало привалившись к стене спиной, когда к нему подошли Костя Захаров, Вася Пилипенко и Мустафа Каримов.

После небольшой паузы Костя Захаров спросил:

— А ты правда — капитан?

— Правда.

— И что, действительно Глинский? — это поинтересовался Пилипенко.

— Действительно.

— А зовут Николаем?

— Нет. Меня зовут Борис. Борис Владленович Глинский.

Помолчали. Потом вопрос задал Каримов:

— Слышь, капитан… Ты что, типа, разведчик?

Борис хмыкнул:

— Нет… Квартирмейстер.

— А тебя что, правда Родина сюда послала, чтобы нас отсюда вытащить?

Глинский ответил, как мог, твёрдо:

— Да.

— И… чего дальше? Где ж она?

— Кто?

— Родина. Ты ж вроде говорил, есть какой-то план?

Борис вздохнул:

— Родина запаздывает, мужики. Почему — я сам не знаю. Надо как можно дольше потянуть время.

Помолчали ещё. Потом ребята присели, образовав небольшой кружок, Костя раскурил сигарету и пустил её по кругу. Сигарет было очень мало — только те, что удалось отобрать у охранников, а на складе курева не нашли… Сигарета быстро кончилась. Тишину нарушил Вася Пилипенко:

— Слышь, капитан. Ты не думай, мы ж не с претензией. Даже если что не так выйдет — оно всё равно лучше, чем живьём гнить… Хоть душу отвели… Ты не думай…

— Я не думаю. Всё будет нормально, мужики…

В то, что всё будет нормально, Борис уже не верил. Нет, в душе ещё теплился огонёк надежды, но он был уже совсем-совсем маленьким. Скорее, это была медленно гаснущая искорка, а не огонёк…

«…Ну где же ты, Родина?!»

Во дворе послышался какой-то шум. Борис сбежал вниз и сквозь полумрак увидел, что афганцы тащат Азизуллу к воротам. До Глинского не сразу дошло, что они решили повесить бывшего начальника охраны. Лишь когда Сайдулла ловко вздернул Азизуллу в арке ворот, Борис понял, что это казнь.

Бывший капитан уже бился в петле, когда Глинский всадил ему пулю между глаз — для офицера на Востоке нет казни позорнее, чем казнь без пролития крови…

— Зачем?

Сайдулла недовольно выругался, Аман нахмурился и Абдул Хак тоже недовольно замахал руками. И только Рашид остался невозмутимым.

— Товарищ Николай, такие, как он, их надо вешать, не стрелять!

— Прости, Сайдулла. Простите… Так вышло… Не знаю. Само как-то получилось.

Афганцы, недовольно ворча, ушли по своим позициям, и Глинский остался один во дворе крепости. У ворот лежал труп Гафара, а над ним висел мёртвый Азизулла. А в небе горели огромные равнодушные звезды, которым не было дела до человеческих жизней и смертей…

«…Неужели всё напрасно? Неужели зря?.. Где же ты, Родина?»

Борис поднялся на стену. Шурави и афганские офицеры негромко переговаривались, кто-то даже рассмеялся чьей-то шутке. Смех быстро погас, когда восставшие услышали характерный лязг гусениц — это к лагерю подтягивались пакистанские бэтээры-тягачи М-113.

— Артиллерию тащат…

Глинский не понял, кто это сказал. Да это было и не важно. Все всё понимали.

…Небо на востоке уже стало светлеть, когда начался настоящий штурм.

Сначала на крепость с боевого разворота зашёл вертолёт. Потом второй, третий и четвертый. Огонь вертолёты не открывали, просто пугали и отвлекали. Потом ударили доставленные бронетранспортерами безоткатки — их развернули по всему внешнему периметру лагеря, метрах в пятидесяти от лагерных стен. Они били осторожно — в основном по крепостным воротам и стене, стараясь не задеть склады. Часть стены у самих ворот им удалось разворотить довольно быстро.

А маленький гарнизон сражался, огрызался огнём в ответ… старший капитан Аман даже умудрился поджечь из гранатомета один бронетранспортёр, когда эта тупорылая «бронетаблетка» разворачивалась метрах в ста от крепостной стены. Остальные М-113 попятились… Но орудия продолжали бить. Видимо, пакистанцы рассчитывали сделать несколько проломов для последующего штурма со всех сторон…

Старший капитан Аман погиб первым. Он перебегал с гранатометом по стене, когда его снял снайпер — точно в голову…

Потом прямым попаданием накрыло сразу четверых: Валеру Сироткина, Мустафу Каримова, Васю Пилипенко и Сайдуллу. Благородный араб Рашид Аль-Кундузи выпустил несколько гранат, но, когда кинулся к стоящему уже в проломе полузасыпанному ящику, получил пулю в горло…

Костю Захарова отрезало от остальных образовавшимся от взрыва снаряда проёмом в стене, но он отстреливался ещё долго, орудуя автоматом, как снайперской винтовкой. Он очень хорошо стрелял, этот парень из-под Волгограда, и успел снять «духов» семь до того, как его накрыло взрывом.

Как погибли Сергей Василенко, Валя Каххаров и Володя Пермяков — Глинский не видел. Понял, что их нет, когда перестал слышать их автоматы…

Долго и успешно противостоять артиллерии можно только в кино, но, когда стало всходить солнце, крепость ещё отвечала автоматным и гранатомётным огнем, правда уже очень редким…

…Их осталось трое: капитан Борис Глинский, подполковник Абдул Хак и рядовой Олег Шилов. Олег, кстати, держался просто молодцом. Он прицеливался с правого плеча, а спусковую скобу нажимал пальцем левой руки… Ему везло — он даже не был ранен…

Абдул Хак погиб, когда солнце уже целиком вышло из-за линии горизонта. Он поймал пулемётную очередь — в грудь и живот. Перед тем как уйти, он, пуская кровавые пузыри, пытался ещё что-то то ли промычать, то ли пропеть… Глинскому показалось, что это был «Интернационал», но он мог и ошибиться…

Черёд Бориса пришёл, когда на крепость пошли больше двух сотен пакистанских пехотинцев — а там сзади, перед аэродромом, их собрали около тысячи… Глинский не мог знать, что приказ о немедленном подавлении восстания отдал лично пакистанский президент Зия-уль-Хак…

Борис получил сразу четыре пули, а потом его ещё сбросило со стены взрывом гранаты. Сознание он не потерял, но встать не смог. Пытался нашарить автомат, но уже не чувствовал рук.

«Неужели — всё?»

Олег перехватил его взгляд и спрыгнул во двор крепости, туда, где догорал когда-то очень красивый джип майора Каратуллы. Они ни о чём таком не договаривались, но Олег действовал быстро и уверенно, словно выполняя заранее принятый план. Он вскинул гранатомет на плечо и выстрелил в открытую дверь склада с боеприпасами…

Взрыва Борис не услышал, только вдруг ушла куда-то боль, и ему показалось, что он взлетает высоко в небо…

Когда-то в «Хилтоне» «тарелочка» нагадала, что у Глинского вообще не будет предела возвышению. Не обманула. Судьба его вознесла…

Ему казалось, что он видит крепость сверху, и все краски были такими яркими, а линии такими отчётливыми…

Где-то далеко внизу оставались отчаяние, страх, боль и смерть…

«Неужели всё?!»

Земля сверху казалась такой красивой и такой спокойной, словно бы и не было там страшного в своей отчаянной обреченности последнего боя маленького гарнизона.

И было тихо. Все звуки исчезли куда-то, но это почему-то не удивляло.

А потом картинка стала постепенно тускнеть и рассыпаться на мелкие кусочки. Но ещё билась, ещё жила, ещё сопротивлялась самая последняя мысль:

«Подождите! Неужели всё? Сейчас… Я же… Простите, мужики! Подожди… Сейчас… Прощай, Родина…»

Картинка рассыпалась и погасла.

…Никакой крепости внизу уже не было. Чудовищной силы взрыв уничтожил и крепость, и лагерь. Обломки и осколки разлетелись на много миль окрест. А поднятая взрывом пыль еще много часов не оседала под лучами беспощадного пакистанского солнца.

Русским военным разведчикам, не вернувшимся с боевых заданий, — памятника нет.

Помни их, Родина…

ЭХО (вместо эпилога)

Собственно говоря, дорассказать осталось немного.

…Вечером того же дня, когда крепость Бадабера прекратила свое существование, начальнику разведки 40-й армии доложил о событиях в Зангали главный радиоразведчик. На стол генерал-майора Иванникова легла подробная запись радиообмена пешаварского аэродрома с пакистанскими вертолетами. Красным фломастером были подчеркнуты фразы: «…Вся полоса в обломках… Разлетелись мили на три… Или больше… Какая крепость?! Ее нет! Вижу только тела. Много. Очень много…»

А уже ночью Иванникову сообщили о срочном докладе из Исламабада в Москву Мастера, точнее — подполковника Андроникова. Дело в том, что накануне вечером дежурный радист резидентуры ГРУ в Исламабаде принял почти неразличимый крошечный отрывок взволнованной русской речи… Различить сквозь треск помех удалось всего четыре слова: «…если кто меня слышит…»

Генерал не спал всю ночь, а под утро позвонил в Москву, чтобы решить вопрос о срочной командировке в Кабул находившегося в центральном аппарате подполковника Челышева.

Челышев прибыл в Кабул на следующий день и практически сразу выехал на пакистанскую границу для встречи с доверенным лицом. Но на 35-м километре трассы Кабул — Пешавар управляемая им «тойота» подорвалась на мине, в результате чего подполковник получил тяжелое ранение с последующей ампутацией левой ноги. Любопытно, что мина оказалась заложенной буквально в трехстах метрах от поста министерства безопасности ДРА (ХАД), сотрудники которого и эвакуировали раненого. Во время эвакуации у Челышева пропали деньги — пятьдесят тысяч афгани, которые подполковник вез для расчета с доверенным лицом.

Позже афганская сторона принесла извинения за хищение у раненого крупной суммы, оставив без внимания все прочие, более чем странные детали произошедшего. Виновным в мародерстве был признан сотрудник ХАД низшего звена, погибший при обстреле того же поста спустя пять суток после подрыва автомобиля Челышева…

…В своем донесении в Москву генерал Иванников сделал вывод: «Обстоятельства дела позволяют предположить противодействие со стороны руководства МБ ДРА выполнению советским представителем задания, тем более что его следование через зону круглосуточного контроля ХАД было заранее согласовано. Причиной произошедшего предполагаю ранее отслеженное нами развертывание новой кампании по „очищению госаппарата ДРА от сторонников крыла „Хальк““, в поддержке которого ВПР (военно-политическое руководство) ДРА неизменно подозревает командование 40-й ОА».

…Через две недели после событий в Зангали генерала Иванникова вызвали в Москву на служебное совещание в центральный аппарат. На этом совещании рассматривались оценка военно-политических последствий ожидаемого массового прибытия арабских боевиков в Пакистан и анализ возможностей противостояния их влиянию на ситуацию в Афганистане. При этом тема недавних событий в Зангали (кстати, непосредственно связанных с предметом обсуждения) была симптоматично обойдена. По неформальным каналам генерал Иванников выяснил, что резидентура ГРУ в Пакистане еще за полтора месяца до бадаберских событий была перенацелена на отслеживание действий арабских эмиссаров-джихадистов…

Формально мероприятие шифр «Виола» — сняли с контроля за неделю до прилета Иванникова в Москву, однако все по тем же каналам генералу удалось выяснить, что перспективы реализации операции были подвергнуты сомнению как раз перед принятием решения о перенацеливании пакистанской резидентуры. Причиной для таких сомнений стало прекращение выхода в эфир радиостанции в крепости Бадабер. Это обстоятельство и было расценено как главный признак провала операции. Кроме того, имелась еще и кое-какая агентурная информация, пусть и фрагментарная: в частности, обрывочные сведения о казни содержавшегося в Бадабере пленного офицера, пытавшегося покинуть крепость под видом умершего. Источник сообщил, что казненный предположительно был капитаном советских вооруженных сил, точнее — «лицом, известным по воинскому званию „капитан“ и свободно владевшим русским языком».

Установление реального воинского звания главного исполнителя разведзадания свидетельствовало о том, что перед смертью его пытали или допрашивали с применением «фармакологических спецсредств» — «сыворотки правды». Это еще более убедило пакистанскую резидентуру в раскрытии замысла мероприятия под шифром «Виола», тем более что отключение радиостанции в крепости и казнь советского капитана произошли практически одновременно. Впрочем, особое мнение куратора мероприятия (шифр «Виола»), подполковника Андроникова, не согласившегося с выводами резидента, было учтено в виде сохранения режима наблюдения за крепостной радиостанцией…

Обо всем об этом генералу Иванникову подробно рассказал его бывший сослуживец и резидент в Исламабаде полковник Владимир Никитич Соболев. Кстати, рассказал он и о том, что за две недели до событий в Зангали в районе аэропорта Пешавар для оценки ситуации на месте был направлен подполковник Андронников — по его «настоятельной» инициативе. Мастер прибыл туда залегендированный представителем советского правительственного авиаотряда.

Он был принят директором аэропорта — господином Шарифом Сафи — и сотрудником пешаварского представительства Международной организации гражданской авиации гражданином США пакистанского происхождения доктором Джеймсом Милхаузом Фаруком (James Milhous Farouch). Позже этого Фарука удалось идентифицировать как сотрудника ЦРУ США Джэкоба Вансана Абюзейда (Jakob Vansan Abusaid), в свое время окончившего академию в Вест-Пойнте и, судя по отдельным его оговоркам, имевшего некий опыт общения с советскими военнопленными. Такие выводы сделал Мастер, хотя иных признаков пребывания рядом с Пешаваром советских и афганских военнопленных ему отфиксировать не удалось. Он смог лишь отметить продолжение масштабных строительных работ в непосредственной близости от аэропорта города Пешавара.

Полковник Соболев также (уже совсем на ухо) рассказал Иванникову о том, что практически сразу после событий в Зангали в Исламабаде из «дипломатических источников» стало известно о гибели гражданина США Джеймса Фарука в результате несчастного случая, обстоятельства которого раскрыты не были.

Уже 29 апреля разведка ГДР «Штази» со ссылкой на источники в БНД («бундеснахрихтендинст» — внешняя разведка) ФРГ сообщила, что причиной взрыва в пакистанской крепости Бадабер могло быть восстание советских военнопленных. Из документа «Штази» следовало: «26 апреля 1985 года, в 20.17 по исламабадскому времени, посол США в Исламабаде покинул церемонию представления нового дипломатического дуайена в Исламской Республике Пакистан после неожиданного прибытия первого секретаря американского посольства в резиденцию посла Арабской Республики Египет, где проходила церемония. Инструментально зафиксировано упоминание первым секретарем посольства США, доказано — резидентом ЦРУ в ИРП, словосочетаний russian prisoners и prisoners’ riot.»

28 апреля 1985 года служба технического контроля доложила о взрыве в районе крепости Бадабер (район города Пешавар, ИРП) мощностью 250–300 тонн в тротиловом эквиваленте. Взрыв был зарегистрирован 27 апреля 1985 года, в 6.12 по исламабадскому времени. На основании доклада решением министра обороны СССР создана межведомственная комиссия. Ее закрытый отчет, представленный министру 1 сентября 1985 года, содержал несколько версий причин взрыва, ни одна из которых не признана окончательной и исчерпывающей.

…Родители капитана Глинского получили извещение о гибели сына в авиакатастрофе над территориальными водами Народной Демократической Республики Йемен. Через месяц после последнего боя Бориса его символические останки (на самом деле — просто ташкентская земля) были доставлены в Москву и в тот же день похоронены на Троекуровском кладбище.

По просьбе сопровождавшего — начальника первого отдела Ташкентского авиационного завода, ни церемоний, ни надгробных речей не было. На кладбище разрешили присутствовать очень немногим — только самым близким. К таким ограничениям сопровождающий (разумеется, со всеми возможными извинениями-соболезнованиями) просил «отнестись с пониманием, чтобы не дискредитировать отечественное авиастроение накануне подписания важного международного контракта». Этот представитель авиазавода отдал также старикам (а они действительно превратились в стариков) Глинским свидетельство о смерти, выданное управлением ЗАГС города Ташкента, и 1150 рублей, собранных коллективом предприятия для семьи погибшего. На «похоронах» капитана Глинского присутствовал лишь один «посторонний» — капитан Илья Новоселов, которому предсказывали блестящую карьеру. Предсказания не сбылись — через несколько лет Новоселов погиб в одной из арабских стран при весьма странных обстоятельствах… Впрочем, это уже совершенно другая история…

Разумеется, похороны и поминки Бориса организовал генерал Иванников. Виктор Прохорович встретился с Владленом Владимировичем вечером того же дня, когда прибыл на совещание в Москву. Между двумя генералами состоялся продолжительный ночной разговор, в ходе которого Иванников рассказал Глинскому все что мог, безнадежно нарушив кучу приказов и регламентов сохранения режима секретности. Владлен Владимирович, понявший, что никогда не сможет прийти даже на могилку единственного сына, попросил, чтобы хоть у Надежды Михайловны была эта возможность. Точнее, не возможность, а иллюзия… Если уж могилы настоящей нет — пусть хоть будет место, где можно помолиться…

Большего генерал Иванников сделать не смог, поскольку до заключения межведомственной комиссии (а как позже выяснилось, и после него) все узники Бадабера считались пропавшими без вести. К тому же ведь и точная информация о том, кто именно содержался в Бадабере, также отсутствовала. Догадки, основывавшиеся на аналитике и скупых оперативных донесениях, не могли быть признаны установленными фактами.

На могильном надгробии Бориса было высечено его воинское звание — «капитан», хотя Иванников и сдержал свое слово, направив в день начала мероприятия шифром «Виола» начальнику ГРУ представление на досрочное присвоение Глинскому воинского звания «майор». Ивашутин вспомнил об этом документе, когда Виктор Прохорович лично докладывал ему о получении «подтверждающего» сигнала. Тогда начальник ГРУ еще предложил «не мельчить» и в случае успешного завершения операции представить ее главного исполнителя к званию Героя Советского Союза.

Однако представление на Глинского так и осталось не подписанным. И поскольку официальной версией его гибели стала авиакатастрофа в Йемене, оснований для его посмертного награждения руководство разведки не усмотрело.

Да и вообще, в связи с недоказанностью участия советских военнопленных в бадаберских событиях и отсутствием проверенной информации об их личных данных, вопрос о награждении кого-либо из них даже не поднимался.

Правда, за мужество, проявленное при отражении вооруженного нападения на заставу, медалью «За боевые заслуги» был награжден рядовой Шилов Олег Валерьевич. Однако доставленная в часть медаль была возвращена в наградные органы Минобороны, поскольку награжденный пропал без вести при невыясненных обстоятельствах…

Несмотря на провал мероприятия шифром «Виола», министр обороны косвенно все же признал заслуги разработчиков операции. Это, в частности, выразилось в том, что подполковник Челышев Андрей Валентинович остался в рядах ВС СССР, несмотря на инвалидность. Решение о продолжении его службы практически совпало с присвоением Челышеву воинского звания «полковник».

После трех лет службы в центральном аппарате разведки, ушедших, в том числе, на подготовку третьей по счету диссертации, доктор филологических и кандидат военных наук полковник Челышев был назначен заместителем начальника научно-исследовательского центра ГРУ по науке.

В декабре 1994 года именно Челышев направил начальнику Генерального штаба ВС РФ докладную записку с особым мнением о недопустимости развертывания масштабных боевых действий в Чеченской Республике. Особое мнение Челышева не осталось незамеченным, и в результате он был переведен на должность профессора Военно-дипломатической академии, где продолжил научно-преподавательскую деятельность и после увольнения из рядов вооруженных сил в 1996 году.

Любопытно, что его судьбу на этом этапе во многом повторил полковник в отставке Беренда. Петр Станиславович сначала сменил Челышева на должности заместителя начальника научно-исследовательского центра, а потом и в Военно-дипломатической академии. Впрочем, позже, почти семидесятилетний Беренда, в отличие от шестидесятилетнего Челышева, от активной преподавательской работы отошел и посвятил себя внукам и даче…

Челышев редко разговаривал с кем-то о Глинском, но всегда считал себя ответственным за его судьбу. В первую годовщину бадаберского восстания он, едва только научившись ходить на протезах, нашел Виолу, после достаточно скромного концерта, никак не напоминавшего тот памятный, в затемненном Кабуле. Андрей Валентинович и сам себе не до конца смог объяснить, зачем он захотел поговорить с Виолой. Он представился, назвавшись сослуживцем Бориса, и Виола сразу как-то театрально ахнула, запрокинула лицо вверх и погладила абсолютно холодной рукой его руки:

— Ну и где он? Хотя… нет, не говорите! Я знаю — он разведчик! Наверное, как и вы… Значит, правду вы все равно не скажете. Он в командировке, да?

Андрей Валентинович сглотнул ком в горле и кивнул:

— Да. В командировке. В длительной…

Виола еще раз вздохнула (в ее дыхании отчетливо ощущались коньячные пары) и попросила номер домашнего телефона Челышева, чтобы пригласить его на свой гала-концерт…

Никакого гала-концерта, конечно же, не состоялось. Челышев в общих чертах знал, как сложилась жизнь и карьера Виолы Жемчужной, чей карьерный взлет как раз и пришелся на 1985 год, когда она вела передачу на радиостанции «Юность». С радиостанции ее вскоре уволили «за неоднократные нарушения трудовой дисциплины». Еще какое-то время она выступала в составе концертных бригад, реже — сольно, но на фоне перестройки, открывшей доступ на советскую сцену западным звездам, зрительский интерес к цыганской эстраде (и так-то небольшой) — снизился еще больше. Из театра Виолу уволили, судя по всему, за то же самое, что и с радио. Замуж Виола так и не вышла и стала все больше и больше злоупотреблять спиртным…

В марте 1989 года она все-таки позвонила Челышеву и предупредила, что дала его телефон какой-то якобы родственнице Бориса — некой Ирине Владимировне Трубачевой… А потом следы Виолы затерялись. Лишь летом 2010 года во время отдыха в забайкальском военном санатории «Дарасун» Челышев увидел на станции Даурия жалкую маленькую афишку: «Только сегодня, в 20.00. Прима московского театра „Ромэн“ Виола Жемчужная. Цена одного билета — 30 рублей, двух — 50 рублей. Заявки на „бис“ оплачивать прямо в зале». Андрей Валентинович на концерт не пошел…

А в марте 1989 года его, кстати, действительно нашла одна странная женщина, представившаяся Ириной Трубачевой. Они встретились в кафе, и разговор у них получился тягостным и недолгим. Трубачева была похожа то ли на монахиню в серьгах, то ли на просто обезумевшую женщину, говорившую громким свистящим шепотом:

— Мне сказали… Вы можете знать… Мой муж, Олег Шилов… И муж его сестры — Борис Глинский… Про Олега… нет ни его, ни похоронки… Мы с его сестрой, Людмилой, 15 февраля даже съездили в Кушку, это в Туркмении… Знаете? Неделю добирались… Говорили, через Кушку из Афгана будут вывозить всех безруких-безногих… Уродов. Всех, кого нельзя показывать, про кого говорить нельзя… Но сейчас же гласность, перестройка! Уже можно! Вот, гляньте, на карточке майор, он последним выходил… Борис, это я точно запомнила… С какой-то хохляцкой фамилией… Говорили, он из Красного Креста. Он сказал, что война закончилась и что никаких уродов отдельно не вывозили… Может, тоже что-то темнил… Где ж тогда наши? Не может же человек пропасть просто так! На виду у всей страны… Ведь перестройка же… Гласность…

А еще эта странная женщина спрашивала про «…секретного генерала Виктора Петровича, то ли Иванченко, то ли Иваненко». Якобы этот «секретный генерал» все знает, «но ему просто сказать не дают»…

Что мог ответить Челышев этой несчастной? Да почти ничего. Уже прощаясь, Андрей Валентинович сказал, тщательно подбирая слова:

— Да, в Афганистане с вашим, как вы говорите, родственником, капитаном Глинским, мы какое-то время служили вместе… Потом жизнь развела. О том, что с ним случилось, я знаю не больше вас. С другим вашим родственником я вообще никогда не встречался. Простите… И прошу вас… Держитесь. Надо жить дальше…

— Зачем? — отрешенно спросила Трубачева.

— Ради них, — твердо ответил Челышев. — Если они… Им бы вряд ли понравилось, что их близкие убивают свою жизнь скорбью и отчаянием… Они… Их просто нужно… отпустить. И жить дальше. И держаться… Еще раз, простите меня…

…Спустя двадцать один год после этого навсегда врезавшегося в память Челышева разговора ему позвонила журналистка, представившаяся Славой Глинской, и попросила о встрече.

Андрей Валентинович, разумеется, согласился и, в тот же день увидев молодую женщину воочию, чуть не ахнул — так она была похожа на Бориса.

Борислава долго и сбивчиво рассказывала, как она вышла на Челышева, а он слушал ее вполуха и все разглядывал и разглядывал ее лицо, узнавая уже полустершиеся в памяти черты.

А Слава говорила и говорила:

— Мама… Она — просто несчастная женщина. Она говорила, что отец бросил нас, когда мне еще года не было… Она так и не вышла замуж… А я, когда повзрослела, пыталась разузнать про отца. Говорила с нашим военкомом, когда тот уволился. Он сказал, что с отцом все не так просто… Будто бы вся семья его в авиакатастрофе погибла… И мама что-то недоговаривает… Она раньше в школе работала уборщицей, а теперь вот — в церкви. Я когда мать спросила накануне своего шестнадцатилетия, какую мне фамилию брать, — она сразу ответила: мол, ты — Глинская… А я не верю, что папа мог нас бросить… Но где только ни пыталась о нем что-то узнать — как на стену натыкаюсь. Говорят — погиб за границей, но никаких документальных подтверждений нет. Странно все…

Андрей Валентинович тяжело вздохнул и закурил:

— Правильно делаете, Слава, что не верите… Я знал вашего отца. Мы служили вместе. И когда вы родились, он сделал все, чтобы приехать к вам с мамой и взять вас на руки. Все. А это было очень непросто.

— Но… Но почему же тогда он?..

Челышев опустил глаза:

— Слава, я и сам многого не знаю, но… ваш отец вас не бросал. Он погиб, служа Родине. Это все, что я могу вам сказать. И вы можете им гордиться. Вы должны им гордиться. Как я горжусь тем, что служил вместе с ним.

Слава не выдержала и заплакала, но быстро справилась с собой и попросила тихо:

— Расскажите… Расскажите мне о нем…

Андрей Валентинович вздохнул и погладил девушку по волосам:

— Он был… настоящим. Настоящим мужчиной и офицером… Знаете, Борислава Борисовна, давайте я вам покажу могилы ваших бабушки и дедушки. Они тоже Глинские, как и вы. На кладбище и поговорим…

…Супруги Глинские, быстро сдавшие после гибели единственного сына, умерли еще до распада Союза. Оба — скоропостижно, с разницей в год.

Владлен Владимирович умер на перекрестке Садового кольца и проспекта Мира в своем старом «жигуленке», «помнившем» еще его сына. Старый генерал, как всегда, спешил к восьми ноль-ноль на службу, на которую не опаздывал никогда — еще со времен маршала Неделина.

Надежда Михайловна ушла из жизни в сентябре 1991 года перед экстренной операцией в Склифе, на которую ее вызвали в пять утра. Обширный инфаркт… Реаниматологи были рядом и не отходили от нее целый час, но ничего поделать не смогли. Ее похоронила семья Ольги Петровны Самариной — рядом с мужем, Владленом Владимировичем, и мамой Ольги — Алевтиной Ефимовной. На похоронах кроме Самариных был Челышев и приведенный им молодой офицер Анатолий Сошников — тот самый срочник из ермаковской роты, чей жизненный путь предопределила встреча в Кабуле со старшим лейтенантом Глинским. А присутствовавший также Петр Станиславович Беренда настоял на исполнении «Интернационала» — более чем «несвоевременного» в те тревожные дни. Ольга Петровна очень хлопотала и суетилась и постоянно нервно поглядывала на Челышева, который как-то уж очень внимательно смотрел на лицо ее старшего сына — будто считал что-то…

По странному совпадению, в тот же самый день и на том же самом кладбище совсем рядом с Надеждой Михайловной похоронили генерал-полковника Леонида Евстафьевича Генералова, командующего 40-й армией в середине восьмидесятых. Леонид Евстафьевич закончил свой земной путь начальником высших офицерских курсов «Выстрел» в подмосковном Солнечногорске. Боевой генерал, отличившийся личной отвагой, оставил о себе память как последовательный сторонник политических перемен в Афганистане, «… вместо того чтобы заливать его кровью». Провожавший его в последний путь Виктор Прохорович Иванников наткнулся на кладбище на Челышева и, узнав, с кем прощается его бывший подчиненный, впервые за все время их знакомства не смог сдержать слезу — вряд ли только лишь из-за этого странного совпадения. Сам Виктор Прохорович, впоследствии оставивший заметный след в истории, по крайней мере, двух постсоветских государств, умер в самом начале 2011 года. До конца жизни он служил в центральном аппарате ГРУ. Главной его заслугой сослуживцы считали прекращение вооруженной фазы гражданской войны 1992–1993 годов в Таджикистане. Поговаривали, что Иванников втайне от всех вел дневник, который после его смерти так и не был найден… Ну а личное дело генерала Иванникова вряд ли в обозримом будущем будет рассекречено до конца…

Бывший начальник ГРУ генерал армии Петр Иванович Ивашутин умер в 2003 году и был похоронен все на том же Троекуровском кладбище. По воспоминаниям подчиненных, он отличался феноменальной памятью и необыкновенным «верхним чутьем». Все эксперты всегда отдавали ему пост главы «неформального триумвирата» самых известных руководителей советско-российской военной разведки, наряду с Федором Ивановичем Ладыгиным и Валентином Владимировичем Корабельниковым…

Полковник Константин Михайлович Силагадзе вернулся из Афганистана в конце 1985 года почти одновременно с Виктором Прохоровичем Иванниковым. После нескольких лет службы в центральном аппарате военной разведки он перешел на дипломатическую работу, закончил академию МИД СССР и снова был направлен в ту же самую страну, где когда-то являлся резидентом ГРУ. На пенсию он ушел в звании чрезвычайного и полномочного посла уже Российской Федерации; в 2007 году Константин Михайлович тяжело заболел и оказался прикованным к постели. Когда навещавшие его друзья многозначительно ставили на стул портфель и вопросительно смотрели Константину Михайловичу в глаза, тот с озорной улыбкой показывал им бумажку с рекомендациями врачей — «разрешено 50 граммов этилового спирта — 1 раз в день». Он тихо умер во сне в январе 2010 года.

Подполковник Андронников (Мастер) оставил о себе больше легенд, чем воспоминаний даже близких сослуживцев. Из Исламабада его отозвали во второй половине 1985 года, когда окончательно отпала необходимость в «аэрофлотовском» прикрытии. Достоверно известно, что до конца 1985 года он находился в распоряжении начальника ГРУ. Рассказывают, что на решение комиссии Минобороны, не признавшей Глинского погибшим при выполнении боевого задания, Мастер якобы ответил сдачей партбилета лично начальнику военной разведки. В такой неординарный по тем временам поступок верилось с трудом, и никто свидетелем тому не был, а сам Ивашутин об этом нигде не упоминал. Тем не менее легенда эта оказалась удивительно живучей, и ее много лет шепотом пересказывали в центральном аппарате — когда сам Мастер исчез неизвестно куда…

Говорили об его участии в боевых действиях в Боснии в 1992 году — чуть ли не в должности начальника агентурной разведки в сербской армии генерала Ратко Младича (ходили слухи, что таковым являлся бывший советский спецназовец-афганец, полиглот с грузинскими корнями).

Потом, в 1993–1994 годах, имя Мастера связывали с межтаджикским урегулированием через неформальное посредничество духовного лидера исмаилитов Ага-хана IV. Во всяком случае, генерал Иванников, находясь однажды в районе памирского Ишкишима, столкнулся взглядом с одним подозрительно знакомым мужчиной, судя по одежде — афганским бадахшанцем. Этот «бадахшанец» повел себя примерно так, как «парижанин Жан-Клод» при встрече с профессором Миньяр-Белоручевым.

Не было достоверной информации и об участии Мастера в антиталибской борьбе в рядах так называемого северного (таджикско-узбекского) альянса в конце 2001 года. Однако майор ГРУ Анатолий Сошников, действовавший там под прикрытием МЧС, видел рядом с узбекским генералом Абдул-Рашидом Дустумом человека, которого сопровождал при выходе группы спецназа на тайник в Афганистане в 1984 году. Но когда позже Сошников доложил об этом начальнику ГРУ, тот поморщился, симптоматично одернул молодого офицера и посоветовал не «говорить глупостей». Ну а последнюю легенду о Мастере довелось услышать Челышеву от одного еще не уволенного в запас сослуживца: якобы Андронников, находящийся на нелегальной работе, значился в особо секретном списке награжденных за устранение Басаева. После этой то ли информации, то ли легенды следы Мастера затерялись окончательно…

Генерал-полковник Петр Сергеевич Левандовский уволился из вооруженных сил одновременно со своим зятем — полковником Вячеславом Николаевичем Самариным — в 1992 году. Оба они нашли себя в крупнейшей энергетической компании, которая, так сказать, «задает настоящее и будущее государства Российского». Ольга Петровна Самарина связала свою жизнь с Институтом иностранных языков имени Мориса Тореза. Она с 1991 года начала преподавать там французский, защитила сначала кандидатскую диссертацию, а потом и докторскую.

В 2009 году Петр Сергеевич, похоронив жену, ушел на пенсию и, сохранив бодрость духа, несмотря на почтенный возраст, активно занялся дачным хозяйством. Затеяв строительство новой беседки, он время от времени звал на помощь соседа по новой даче — Петра Станиславовича Беренду. Правда, особой доверительности между ними так и не возникло. Наверное, из-за разницы в званиях.

В благополучной и зажиточной семье Самариных выросли трое детей — сын Андрей и две дочери, Вера и Надежда. Все вокруг считали, что Андрей — самый серьезный и ответственный — больше вышел в мать, тогда как дочери, несомненно, были похожи на отца. Ольга Петровна, дама образцового поведения и весьма щепетильная в вопросах нравственности, долгие годы мучительно отгоняла от себя мысли о том, кто на самом деле был отцом ее сына.

Но однажды она увидела по телевизору журналистку Славу Глинскую, поразительно похожую на Андрея. В тот день Ольга Петровна в первый раз в жизни встретила вернувшегося с работы мужа изрядно выпившей и зареванной. К счастью для обоих, этот день был днем рождения покойной Алевтины Ефимовны…

Подполковник в отставке Иван Васильевич Ермаков, первым взявший «стингер», уволился из армии в 1993 году после событий у Белого дома. Неожиданно для многих, он стал преуспевающим подмосковным фермером. Его друзья-спецназовцы рассказывали, что в хозяйстве «Ивана Грозного» «даже куры несутся, как в Австрии»…

Сарай — полковник в отставке Сергей Александрович Тихонов, закончил службу командиром бригады «спецназ». В его образцовой офицерской биографии «афганца-ферганца-бакинца-чеченца» была одна трагическая страница. Во время выполнения им служебного задания на Северном Кавказе его жену в Москве зверски убили, отрезав ей голову, прямо на ее рабочем месте в поликлинике. Это преступление так и не было раскрыто, но многое указывало на то, что так Тихонову отомстили боевики. В 2004 году Сергей Александрович уволился в запас и начал работать в администрации Московской области специалистом по мобилизационным вопросам.

Лисапед — Юра Альтшуль, ушел в запас в середине девяностых годов после вывода наших войск из Венгрии. К концу девяностых он стал одним из самых видных екатеринбургских неформалов. В марте 1999 года он был застрелен неизвестными. Некоторые бывшие его сослуживцы настаивали на той версии, что Лисапед противостоял бандитской группировке «уралмашевцев», защищая «государевы» интересы…

…Полковник Хабиб Таджибаевич Холбаев, первый командир «мусбата», завершил службу в Фергане в должности начальника штаба корпуса мобильных сил ВС Республики Узбекистан. Сравнивая содержание, а главное — качество подготовки в советской и узбекской армиях, он свое последнее место службы иногда называл «корпусом дебильных сил». Ему было с чем сравнивать… После отставки Хабиб Таджибаевич стал скромным ташкентским предпринимателем.

Майор Рахмат Садыкович (Роман Сергеевич) Фархадов еще в 1985 году был вынужден перевестись из бригады «спецназ» в чирчикский горвоенкомат, поскольку Холбаев лжи не прощал никому. В 1992 году «Роман Сергеевич» перешел в Службу национальной безопасности Республики Узбекистан, где боролся с религиозным экстремизмом. Перед увольнением в 2005 году он получил звание подполковника. Занятно, что вскоре после увольнения он стал на редкость набожным кадием в главной чирчикской мечети…

Подполковник «збройных сил Украины» Владислав Леонтьевич Семченко до 2010 года служил военным наблюдателем при ООН. Будучи одним из руководителей украинской «спилки» ветеранов Афганистана, он последовательно и твердо вел линию на сохранение «общесоюзной» памяти об афганской войне. Еще в конце девяностых Владислав Леонтьевич начал заниматься изысканиями о бадаберском восстании и постепенно собрал на эту тему довольно много интересной информации. В частности, ему удалось установить, что решающую роль в восстании сыграл его земляк, Николай Семенович Дорошенко. Это имя (а точнее — просто «украинец Николай») впервые прозвучало из уст некоего Ашота Маркаряна, «всплывшего» на Украине в начале 2000-х. Маркарян называл себя помощником, чуть ли не «заместителем украинца Николая», который отправил его из крепости Бадабер, чтобы он рассказал «правду о восстании». При этом Маркарян утверждал, что причиной восстания стала особо зверская расправа охранников над одним из пленных, но так и не смог внятно объяснить, как же ему самому удалось спастись. (На самом-то деле его увез с собой Раббани — как козырного свидетеля для будущих разборок о причинах восстания и о том, на ком лежит вина за все случившееся…) Когда Маркаряном заинтересовались украинские спецслужбы, он куда-то исчез. Говорили, что он перебрался в Голландию, где женился и зажил мирно и незаметно, взяв себе фамилию жены-голландки, которая была старше его на восемь лет.

А имя потомка запорожских казаков Николая Дорошенко оказалось востребованным теми, кто искал оригинальные и политически корректные подтверждения боевой славы воинов-украинцев. В 2010 году на весьма высоком уровне в Украине даже начал будироваться вопрос о присвоении Николаю Дорошенко высокого звания «Герой Украины». Что ж… Человек по имени Николай Дорошенко действительно отдал жизнь за страну, в которой родился…

Один из ведущих специалистов по подготовке спецназовцев в России, генерал-майор в отставке Александр Сергеевич Чубаров (Боксер), во время гражданской войны в Таджикистане занимал должность заместителя министра обороны этой страны.

После увольнения в запас его «открыли» журналисты и часто стали приглашать как эксперта в различные телепередачи и ток-шоу. Интересно, что, когда после покушения на Чубайса арестовали бывшего сослуживца Боксера Владимира Квачкова, Александр Сергеевич не испугался прямо в эфире назвать отставного полковника своим другом…

Что же до самого Квачкова, крупнейшего теоретика и практика подготовки спецназа, то он по поводу этого покушения неизменно говорил присяжным: «Чубайс был бы уже мертвым, если бы покушение готовил и осуществлял действительно я…»

«Небесный покровитель» спецназовцев подполковник запаса Евгений Николаевич Абакумов в мирной жизни стал одним из наиболее известных в России разработчиков авиатренажеров. Опыт сотен смертельно опасных боевых вылетов очень пригодился ему на новой работе, о которой он сам, с обаятельной улыбкой, говорил коротко: «Учу летать тренажеры». Пару раз он «прокатил» на своих тренажерах и авторов этих строк, подарив им глубочайшие и самые разнообразные эмоции…

…Не требующий особых представлений Бурханутдин Раббани в 1992 году стал президентом Афганистана — сразу после свержения Наджибуллы. На этой ответственной работе Раббани сочетал руководство страной с торговлей опиумом и героином, а также с контрабандным вывозом лазурита из Бадахшана и изумрудов из Пандшера. После прихода к власти талибов в 1996 году Раббани стал одним из лидеров «северного альянса», но в декабре 2001-го отошел от активной политики. 20 сентября 2011 года он погиб в Кабуле, в собственном доме, от взрыва бомбы, спрятанной в тюрбане террориста-смертника.

Занятно, что во время душанбинской встречи Раббани с Путиным в октябре 2001 года переводчиком российского президента выступил Мурад Бахтияров, бывший офицер агитотряда, участник памятного рейда в кишлак «инженера Насирахмада» вместе с майором Луговым.

…Яхья, бывший старший капитан королевской армии (правда, став «завучем» учебного центра Зангали, он сам себя произвел в подполковники, чтобы быть на звание выше пакистанского майора Каратуллы), был неформально «назначен» главным ответственным за события в крепости Бадабер — хотя сам он в те дни находился в Афганистане, очередную партию героина переправлял. Поскольку почти все «зангалийцы» погибли при взрыве, а информацию о восстании жестко задавили, официально Яхье вменили в вину неумение курсантов обращаться с боеприпасами. Раббани лично разжаловал Яхью в рядовые моджахеды и быстро отправил его в Афганистан «смывать вину кровью».

Практически сразу после перехода границы Яхья был убит. По одним данным, его пристрелил новый командир «за трусость, проявленную при отражении атаки советских вертолетов» — правда, в те дни никакие вертолеты не поднимались в воздух по погодным условиям. По другой версии, вызывающей чуть больше доверия, его уничтожили моджахеды — наркокурьеры из банды погибшего зимой 1984 года нуристанца муллы Насима — тем более что часть этих моджахедов перешли под начало Халеса-рахнемы.

Сам Халес в 1986 году сменил отравленного Исмаила Кандагари на вершине кандагарской наркопирамиды. На пике борьбы талибов с опиокурильнями он в 1999 году попал в тюрьму, причем в Кабуле. Из нее его в начале 2002 года освободил влиятельный родственник нового кабульского лидера — Карзая. С этим родственником Халес поддерживал связи еще в талибском Кандагаре, и они вместе переделали немало «легендарных» дел. Согласно одной из таких легенд, именно Халес посредничал для «создания условий» к бегству российского экипажа задержанного в 1995 году в Кандагаре самолета ИЛ-76 казанской авиакомпании «Аэростан». Другим посредником называли Виктора Бута, выпускника ВИИЯ 1989 года. Так уж это было или как-то иначе, однако с приходом Карзая во власть пострадавший от талибов Халес оказался востребованным афганским ведомством по борьбе с наркобизнесом. Учитывая его давнюю учебу в Англии, его направили представителем Исламского государства Афганистан в Международный совет по контролю за наркотиками. С тех пор Халес осел в Нью-Йорке.

Там же, в Нью-Йорке, жила и Людмила Бэрн. В чем и точно ей нельзя было отказать — это в гиперактивности на ниве борьбы с коммунизмом и с Советским Союзом, а позже — и с новой Россией. Имя ей сделало двадцатилетнее пребывание в США семьи Александра Исаевича Солженицына, поскольку Людмила была одной из главных помощниц писателя по связям с различными американскими инстанциями. Через Солженицына, а также через Владимира Буковского и Наума Коржавина она поддерживала отношения с большинством известных советских диссидентов, а потом и с критиками уже российских властей.

В годы афганской войны она участвовала в издании цэрэушного варианта газеты «Красная звезда», вызвавшей у самих шурави в основном чувство брезгливости. С середины восьмидесятых годов XX века и до самой смерти в 2011 году она своей главной заслугой декларировала спасение военнопленных-шурави. Из ныне установленных 265 пропавших без вести[140] она, по ее словам, способствовала переезду на Запад шестнадцати бывших советских военнослужащих. Так это или нет, сказать сложно, но ЦРУ действительно вело игру с нашими военнопленными, фактически вербовало их. Из ныне устроившихся на Западе бывших пленных лишь четверо открыто связывали свое освобождение с госпожой Бэрн.

В целом ее жизнь и карьера сложились довольно успешно, если не считать трагедии, случившейся в ее семье 11 сентября 2001 года, — когда при атаке смертников на нью-йоркские башни-близнецы погиб ее сын. Когда-то, находясь в лагере Зангали, выбранном Бен Ладеном в качестве одного из главных своих форпостов, Людмила вряд ли думала, что судьба способна на такие вот странные зигзаги…

…Летом 2006 года Андрея Валентиновича Челышева друзья позвали на юбилейную сходку ветеранов 5-й гвардейской мотострелковой дивизии, той самой, где когда-то он начинал службу в разведотделении и откуда был отобран в «консерваторию». На торжественном собрании зачитали приветственный адрес, подписанный генералом Луговым, который, как оказалось, возглавил разведку одной из стран СНГ, союзницы России. На этот приветственный адрес особо бурно среагировал один из гостей праздника, подмосковный предприниматель средней руки, явно восточного происхождения. Он не без значения представился Челышеву:

— Инженер Насирахмад. По-русски — Замир Даулятович…

Ну и, наверное, было бы несправедливо обойти вниманием «коллективного героя» вышеизложенной истории — Военный Краснознаменный институт иностранных языков Красной армии, от которого на август 2012 года остался лишь факультет военного университета. Высокое начальство решило, что военные лингвострановеды стране не нужны, ибо их якобы легко заменить просто переводчиками из какой-нибудь «аутсорсинговой» конторы. Для любого профессионала это абсурд и бред. Даже квалифицированный переводчик не владеет логикой военного дела. Специализация в переводческой, а тем более в страноведческой сфере близка к медицинской: хирург не хуже и не лучше терапевта, он просто отвечает за другое…

А летом 2012 года, на момент написания этих строк, последние преподаватели старой виияковской школы радовались тому, что в номенклатуре военных специальностей еще сохранилась графа «военный переводчик», точнее — «лингвистическое обеспечение военной деятельности».

О ВИИЯ (при всех изменениях в его названии) всегда было известно мало и немногим. По приблизительным и не официальным данным, из более чем 30 тысяч выпускников этого института только орденами был награжден каждый десятый. Около тысячи виияковцев прошли через Афган — практически все они были награждены орденами и медалями. По этому показателю переводчики превзошли даже офицеров-десантников и спецназовцев. На черном мраморе мемориальной доски в военном университете были выбиты фамилии 15 виияковцев, не вернувшихся с афганской войны. Все, имевшие хоть какое-то отношение к ВИИЯ, понимали, что список наверняка не полный, но точных данных о том, где и сколько военных переводчиков погибло, исполняя свой воинский и «интернациональный» долг, — нет.

ВИИЯ всегда исполнял «интернациональный долг», о котором большинство граждан нашей страны либо совсем ничего не слышали, либо слышали очень мало…

Ну и, наконец, еще один эпизод, имеющий непосредственное отношение к рассказанной истории. Буквально за две недели до своей смерти генерал Иванников позвонил Челышеву, пригласил навестить его, так сказать, «вне плана».

Андрей Валентинович приехал незамедлительно, и после ритуальных взаимных уверений в том, что «дело идет на поправку», генерал, которому даже в кресле-то сидеть было трудно, сразу перешел к делу:

— Знаешь, Андрюша, тут на меня двое журналюг выходили из Питера. Сначала один. А недавно и другой… Они — ребята нам не чужие, офицеры, одного ты, кажется, должен помнить… Так вот, как я понял, они крепко взялись за нашу с тобой бадаберскую историю. Кое-что они нарыли — вот посмотри статью в их питерской газетке, мне внук из Интернета скачал.

Генерал с трудом поднялся, достал из ящика стола несколько скрепленных листов и протянул их Челышеву, который быстро пробежал текст своими цепкими глазами.

— Ну и что? Ничего особенного не вижу. Ну журналистика, хотя… Вывод они сделали правильный.

— Вот и я это заметил. Я отослал этих ребят к Аушеву — он ведь у нас пропавшими занимается. Только что-то мне подсказывает, не остановятся они на Аушеве.

Челышев насторожился:

— Виктор Прохорович, но гриф-то еще не снят. О чем тут говорить? Хотя уже сколько… двадцать пять лет прошло… А почему вы считаете, что они не остановятся?

Генерал засопел:

— Почему-почему… Потому. Чутье подсказывает. И идут они правильно. На меня вот вышли.

— Ну, Виктор Прохорович… то, что вы в этой истории — главный, догадываются многие, и не только «наши»! Вот и Слава Глинская…

— Да, Слава. Слава богу, девка не болтливая, а то… А насчет грифа не снятого… Я, Андрюша, почему тебя позвал… Знаешь, чего я боюсь? Если мы, пока живы, не расскажем хоть что-то — потом найдутся «расследователи», которые все перевернут с ног на голову. И пойдет, понимаешь, молва, что все придумано-подстроено… Или даже хуже того… Помнишь, как того геолога-шофера звали?

— Конечно, помню: Дорошенко Николай Семенович.

Генерал кивнул и продолжил:

— Так вот, этот Дорошенко уже несколько раз «оживал». И в Швейцарии, и в Голландии. А в Голландии — даже с подробностями, что, мол, перешел к «духам», а потом через «врачей без границ» эмигрировал в Штаты… А я ведь тогда сам на подрыв выезжал… вот этими руками его голову на носилки нес… Как вспомню, даже сейчас не по себе. Я Толику Сошникову звонил. Ну ты знаешь, он ВАТТом в Голландии уже сколько лет сидит… Так он всю эту Голландию сраную до каждого домика проверял — не было там никакого «афганца» Дорошенко…

Генерал посмотрел на часы, снова с большим трудом поднялся, принял две таблетки, запил их водой, отдышался и продолжил уже совсем тихо:

— Андрюха, я сам уже не успеваю — ты сам все видишь! Да и голова у меня после этих таблеток уже не та… А ты… Я тебе всегда говорил: ты и умнее, и дальновиднее… Я твоего телефона этим журналюгам не давал. Но они тебя найдут. Ты прости меня, старика, ладно?

— Виктор Прохорович…

— Погоди, Андрюша… Они вроде настроились книгу писать… Я вот что думаю — раз уж у нас не получилось для Бориса большего сделать — пусть хоть книга останется, хоть легенда… Хоть что-нибудь… А гриф не снятый… Ну не мне тебя учить… Ты им обозначь хотя бы основные контуры, генеральное, так сказать, направление. С расхождением, как ты умеешь, в деталях! Только имей в виду: эти ребята, они — жуки тертые, ты с ними не расслабляйся; если с ними играть — то по-взрослому… чтобы у них убежденность сформировалась, понимаешь?

Челышев долго молчал, а потом тяжело вздохнул:

— Понимаю, Виктор Прохорович. Я все сделаю.

Андрей Валентинович еще долго сидел молча рядом с поникшим в кресле генералом и думал, что Иванников, наверное, нашел правильное решение.

Если уж по-другому не получается… Что ж… Пусть останется хотя бы легенда…

27 августа 2012 года
Санкт-Петербург

ПОСЛЕСЛОВИЕ Они оставили нам Надежду…

Перебирая ещё бело-коричневые фотокарточки ушедших, мы как будто спрашиваем: что из этого мира они унесли с собой? Увы, улица Времени, как любая из набережных Фонтанки, — с односторонним движением. Но и мы, живые, всё реже вносим в блокнот новые имена. Чаще — поверх телефона — день памяти. Расстаёмся в гуле повседневности. Недоотвинтив цилиндрик валидола. Не покаявшись поцелуем. Недопризнавшись. Недопростив… Как те. С фотокарточек. Смеявшиеся и грустившие. Равные всем живущим.

С таким внутренним посылом мы — Андрей Константинов и Борис Подопригора — работали над этой книгой. Ею мы приглашаем вместе с нами пережить одно из драматических событий последних лет советской истории — восстание наших военнопленных в пакистанской крепости Бадабер в апреле 1985 года. Его символичность задаётся эмоциональной схожестью с трагическим по итогу путём страны, продолжающей жить в наших ещё «не остывших» воспоминаниях.

В чём мы уверены? В том, что большинство отвечавших за судьбы наших сограждан были и патриотами, и профессионалами. Но и самые благородные намерения подвластны Судьбе.

* * *

Мы, сколько-нибудь знакомые с описываемыми событиями, старались заручиться не только двумя сотнями письменных версий на четырёх языках, но и многочисленными устными. Мы обращались к тем, кто мог знать больше нас. Большинство, ознакомившись с сюжетом, качали головой: «нет, не так» или «так быть не могло». Некоторые были менее категоричны — даже задавали симптоматичные вопросы: как мы вышли на этот сюжет? Кто нам его подсказал?

Впрочем, порой мы сознательно жертвовали правдой наших весьма искушённых консультантов ради правды художественной. Тем более что они исключали многое из составившего канву романа. Например, военно-переводческое «происхождение» главного героя… Почему мы остановились на офицере-переводчике? За условную точку отсчёта мы приняли откровение бывшего офицера армии Афганистана, называющего себя бадаберским узником. Он обмолвился, что лидер восставших профессионально владел, по меньшей мере, языком афганских таджиков — дари. А ведь эта оценка принадлежит сколько-нибудь грамотному носителю языка, а не русским-советским, которые за его знание могли принять пусть даже сотню выученных фраз и слов. Будучи востоковедами-практиками, мы задали себе вопрос: кто, кроме подготовленного переводчика, мог владеть восточным языком? И это — не единственная привязка. В сильно разнящихся «списках» восставших мы нашли фамилии двух виияковцев: младших лейтенантов Геннадия Кашлакова и Германа Кирюшкина. И хотя ни тот ни другой никем не названы инициаторами восстания, более того, их пребывание в Бадабере — во многом сомнительно, сам факт упоминания в этом ряду сразу двух военных переводчиков говорит сам за себя. По крайней мере он даёт нам право самим сюжетом книги выразить уважение Военному институту иностранных языков — самому боевому в те годы вузу страны. Отсюда — и сюжетный стержень с привязкой к логичному в данном случае «аквариуму», таинственному для большинства и многое объясняющему.

Хотя, конечно же, мы хотели подробнее рассказать о самом институте. Ибо изгибы судеб многих его выпускников порой выходят за пределы воображения и без «горячих точек» — известных, забытых и даже не ассоциируемых с нашей страной: в 1994 году при тушении лесных пожаров в Испании погиб приданный спасателям переводчик Воентехиздата испанист майор Сергей Анатольевич Донцов. Вертолёт, в котором он с экипажем возвращался домой, разбился при взлёте в районе Сарагосы — задел хвостовой балкой сосну. В представление на посмертную награду вошла поразительная формулировка: «за исполнение интернационального долга при борьбе со стихийным бедствием»… Он так и остался не награждён. У закрытого гроба с годовалым сыном на руках его молодая жена запомнилась рыданием: «Ну кто сказал, что он здесь?!»

«Пытали» нас и таким вопросом: чем подтверждается участие пленных афганцев в бадаберском восстании? Об этом, в конечном счёте, известно ещё меньше, чем «суммированно» — о роли в нём шурави. Действительно, ничем, кроме отрывочных упоминаний-откровений — не более внятных, чем все остальные. Но, во-первых, многие афганцы, особенно учившиеся в Советском Союзе, проявляли куда большую преданность идеалам социализма, чем большинство шурави. Потому что эти афганцы оказалась перед более жёстким, чем мы, выбором: строить «наш новый мир» или погибнуть. Об этом свидетельствуют судьбы многих из тех, кто принял последний бой и с моджахедами, и с талибами. Во всяком случае, красный флаг (говорят, Киргизской ССР) на последнем рубеже антиталибского сопротивления в провинции Кундуз ещё ждёт и исследователей, и литераторов.

Во-вторых, по нашему представлению, любые приготовления к восстанию были бы пресечены моджахедами с самого начала, если б того захотели узники-бабраковцы, оценивавшие бадаберскую ситуацию, что ни говори, полнее и точнее, чем самый подготовленный шурави. В-третьих, наша версия и без того предельно пространна, чтобы отдельно обосновывать вероятность участия в восстании нескольких афганских офицеров, тем более бескомпромиссных революционеров-халькистов. Повторим, таким отступать было некуда. Ибо даже правившие тогда в Кабуле их формальные однопартийцы-парчамисты (афганские, так сказать, социал-реформаторы) не были их союзниками, чаще были врагами. Кстати, соображения в пользу сопоставимой с шурави ролью афганских пленных высказывали в конце 80-х их соотечественники-халькисты. От них и исходила первая сколько-нибудь публичная информация о бадаберских событиях.

Отдышавшись от многочисленных вопросов «с чего вы это взяли?», ответим на два, по крайней мере, «чередующихся». Откуда взялась версия о «высоком советском визите» в Пакистан, на чём, собственно, строится обоснование действий главного героя? Документального ответа у нас нет. Но в середине 2000-го один из нас задал этот вопрос Юлию Михайловичу Воронцову, в конце восьмидесятых — заместителю министра иностранных дел СССР и послу в Афганистане. Он ответил с той степенью дипломатичности, которую каждый вправе обратить в свою пользу: «Этот вопрос мог стоять в повестке дня. По крайней мере до назначения Андрея Андреевича Громыко Председателем Президиума Верховного Совета СССР». Заметим, что это назначение состоялось уже в июле 1985 года, через два полных месяца после восстания. Поэтому исключать ничего не будем…

Другой «перекрёстный» вопрос — о «смещении» нами времени визита цэрэушницы-«правозащитницы» с 1983 года в 1985-й. Подлинное имя гостьи — Людмила Земелис-Торн, её семья в 1943 году ушла с фашистами. Действительно, посещение ею Бадабера — то немногое, что известно документально, даже по фотографиям. Хотя мы не уверены, что узники-собеседники гостьи и участники восстания — это одни и те же люди. Но если это и так, нам важнее не время её посещения, а цель и результат. Американцы-то точно знали, что представляют собой русские пленные. Скорее всего, задачей эмигрантки Людмилы являлось склонение всех пленных к отказу от родины. Всех, а не некоторых. Тогда можно было сыграть уже в другую игру. Но то, что никогда в дальнейшем ничьё из бадаберцев обращение за сменой гражданства нигде официально не фигурировало, означает, что большинство забытых страной узников остались солдатами Советского Союза. Теперь — навечно! Это, пожалуй, главная Правда. Не художественная…

Правда, мы испытываем угрызение совести за то, что, претендуя хотя бы на «авторскую историчность» повествования, не назвали спецназовцев, первыми захвативших «стингер». Вспомним их по афганскому прошлому: майор Евгений Сергеев, старший лейтенант Владимир Ковтун, сержант Еканбаев, командир вертолёта капитан Андрей Соболь, военный переводчик виияковец младший лейтенант Константин Скоробогатов. Во многом благодаря виияковцу полковнику запаса, ныне режиссёру-документалисту Евгению Леонидовичу Логинову, снявшему фильм «„Звезду“ за „стингер“», подполковник Евгений Георгиевич Сергеев летом 2012 года удостоен звания Героя России, увы, уже посмертно.

Благодарность многое нам подсказавшим условным «однокурсникам-сослуживцам» наших героев, прежде всего, виияковцам и спецназовцам (отдельное спасибо Евгению Абакумову, Александру Беренде, Владимиру Галахову, недавно оставившему нас Геннадию Клюкину, Александру Котляревскому, Евгению Логинову, Алексею Чикишеву, Александру Чубарову, Андрею Шульцу, Саиду Тулакову и многим другим.) заставляет нас подчеркнуть не только для них — наша книга не документальна. Хотя всё, что вы прочли, кроме как в «бадаберских» главах, основано на эпизодах жизни реальных людей, некоторые, как видите, названы своими именами или с узнаваемыми изменениями — из-за наших художественных «допущений». О стремлении придать достоверность даже эпизодическим персонажам говорит, например, предпосланное нами сходство судьбы отца главного героя с фрагментами биографии, как мы считаем, самого непубличного из «отцов советской оборонки», учёного и генерала Петра Степановича Плешакова — не только ведь Сергеем Королёвым ограничивался воистину космический поиск страны, в которой мы живём до сих пор! Как это ни парадоксально, самый «художественный» персонаж книги, «совместивший» в себе фрагменты многих судеб, — её главный герой. Впрочем, не вхожие в архивы спецслужб, мы исходили, прежде всего, из бесспорных фактов и обобщённых данностей.

Факт первый: рано утром 27 апреля 1985 года советский пост радиоперехвата зафиксировал диалог пакистанского вертолётчика со своей базой. Из перехвата следовало, что в районе средневековой крепости Бадабер шёл ожесточённый бой. Через несколько суток масштаб событий подтвердило участие в них более тысячи человек: сотен моджахедов, а также до батальона вооружённых сил Пакистана с бронетехникой, артиллерией и вертолётами. На фоне последующих обращений советских властей Исламабад, не говоря о моджахедах, пытался скрыть любую информацию о случившемся, вплоть до изъятия тиража местной газеты, опубликовавшей материал, сколько-нибудь прояснявший существо дела. Поразительно, но даже сегодня пожилой пешаварец резко отказывается от продолжения разговора при вопросе российского дипломата о причине тогдашнего взрыва в лагере моджахедов.

Факт второй: с начала афганской войны в лагере Бадабер содержались пленённые на территории Афганистана военнослужащие Советской армии и правительственных войск ДРА. В последние дни апреля 1985 года в лагерной тюрьме могли находиться до 55 узников — советских и афганцев. Причастность пленных шурави к бадаберским событиям позднее подтвердил Раббани, один из лидеров афганских моджахедов. По суммированным оценкам, одновременно с восставшими и прочими узниками погибли около 200 афганских моджахедов, пакистанцев и иностранных советников. Не менее влиятельный «союзник-конкурент» Раббани — Хекматияр — уже 29 апреля издал приказ «впредь русских в плен не брать». Уже это говорит о значении бадаберских событий и роли в них шурави. И хотя Пакистан открыто не назвал эти события восстанием, оно было именно им. При условном соотношении сторон: до 55 против, минимум, 1000…

Факт третий: Исламабад и в целом Запад имели веские основания скрывать нахождение в Пакистане советских военнопленных. Ибо они изобличали участие того и другого в афганском конфликте. Значит, препятствовали диалогу с Москвой, в том числе об условиях вывода наших войск. Ход дальнейших событий подтвердил, что с середины 80-х годов в Пешаваре при деятельном участии американцев создавалась одна из баз будущей «Аль-Каиды». Её предшественники в лице «исламских добровольцев» Бен Ладена готовились к свержению кабульского режима, поэтому торопили вывод шурави. Это обстоятельство требовало не менее тщательного сокрытия, чем средневековое обращение с военнопленными — через забор от западных советников. С другой стороны, и в СССР в то время поднимались силы, искавшие примирения с Западом, готовые «сдать» Афганистан, а потом его и сдавшие.

Факт, точнее, фактор четвёртый. Бадаберская мемуаристика достаточно обширна, по крайней мере, в Интернете, хотя, повторим, разноречива с самого начала. Как минимум, двое называют себя очевидцами восстания: узбек — бывший шурави, и офицер-афганец. В их свидетельствах что-то совпадает, во всяком случае, не исключает видение одного и того же с разных углов зрения, но столько же вызывает недоумение. Почему узбек настаивает на участии в восстании «правительственных» афганцев, а сам афганец говорит об этом походя, едва ли будучи в этом уверенным? Или почему они называют разных руководителей восставших, ограничиваясь скорее мифологизированной характеристикой — «высокий, сильный, смелый»? Впрочем, из условных 10 материалов, в которых упомянуты руководитель восстания и начальник охраны лагеря, человек по имени Абдурахман в шести материалах назван организатором выступления, в четырёх — главным тюремщиком. Есть и такое: изучение материала, обещающего прояснить ключевые для нас вопросы, обрывается на разящей смысловой или временной нестыковке, похожей на ловушку для легковерных. Кто и зачем её поставил?

* * *

На роль лидера восставших «публицистически» претендуют двое: гражданские служащие Советской армии киевлянин-шофёр Николай Шевченко (пропал без вести в 1982 году) и запорожец-моторист Виктор Духовченко (пропал в новогоднюю ночь 1984–85 гг.), внешне соответствующие «мифологическим» характеристикам. В расширенном кругу фигурируют также сержант Сергей Баканов (пропал без вести в 1981 г., о нём известно совсем мало, разве что кличка — Файзулло) и подполковник Серафим Куницын (пропал в 1980 г.), советник-сапёр в афганской правительственной армии. Последний, по свидетельству его сослуживцев, мог организовать восстание, прежде всего, по репутации харизматичного командира и опытного спортсмена. Кстати, такой же, но ещё более выразительной характеристике соответствовали и не вернувшийся в 1983 году из боя (тело не найдено) советник комбрига афганских «коммандос», заместитель командира 16-й бригады «спецназ» подполковник Михаил Бородин, и не только он.

Тем временем в Казахстане, Белоруссии и Украине уже наградили четверых без вести пропавших шурави, несомненных, как там считают, участников бадаберского восстания. Это казахстанец младший сержант Николай Саминь, белорус рядовой Александр Зверкович, украинцы младший сержант Сергей Коршенко, а также служащий Советской Армии Виктор Духовченко. Тут мы подходим к щекотливому вопросу. Некоторые украинские ветераны-шурави и даже историки не просто убеждены в ключевой роли Виктора. Они добиваются посмертного присвоения ему звания «Герой Украины» — лучше одновременно с «Героем России». По их мнению, такое решение способствовало бы единению, по меньшей мере, молодых ветеранов двух стран…

Мы никому ничего не обещали, кроме деликатности в обращении с поднятой темой. Поэтому приняли за данность, что все узники были просто ШУРАВИ, не разнесённые по национальным «квартирам». Кроме того, наш консультант — близкий к спецслужбам врач-нарколог, кстати сам прошедший Афган, считает, что только специально подготовленный профессионал имел шанс протянуть в бадаберской крепости более двух лет. А если кто из «долгожителей» и встретил апрель 1985 года, то из-за регулярных наркотических инъекций был уже не способен к осознанным действиям, тем более к организации восстания. Ведь после каждого укола (особенно в пятку) узник двое-трое суток тупо повиновался, а на третий день молил о новой дозе. Если так, то «публицистический» список возможных лидеров восстания, как и всех его участников, следует, на наш взгляд, переосмыслить.

Отсутствие ясности с именем руководителя восстания ведёт к смакованию второстепенных, часто вгоняющих в краску деталей. Что подспудно побуждает закрыть тему, чтобы не тревожить прах несчастных. Такая «протоверсия» упрощённо выглядит так: узники возмутились лишь тем, что одного из них изнасиловали, вместо того чтобы наказать плёткой, — якобы такая кара полагалась за бегство из лагеря. А собственно восстания — как бы и не было. Тем более что спешно (глубокой ночью, заметьте!) прибывший на место событий Раббани пристрелил насильника и почти было решил дело миром. А потом по не вполне ясной причине произошёл взрыв…

Мы не о том, что даже выход к восставшим, напомним, одного из душманских лидеров свидетельствует не о бунте отчаявшихся, а об угрозе политическим планам моджахедов и их покровителей. Поэтому не обойтись без принципиальных вопросов: было ли это восстание подготовленным или стихийным? Как объяснить, что за 27 с лишним лет ни одна официальная инстанция СССР и России не провела исчерпывающего тему расследования? Зато известные попытки «политически» приблизиться к бадаберской истории (визиты в Пакистан, в частности, Александра Руцкого и Владимира Жириновского) уточняли (или запутывали?) лишь списки узников. Да и западные исследователи, которым не откажешь в умении создавать саморазоблачительные (пусть и на время!) сенсации, тоже не спешат с открытиями. Без принципиальности на сей раз ответов новые детали происшедшего могут считаться и шагом к истине, и отступлением от неё. Но вряд ли её торжеством.

Мы же исходили из деталей, подтверждающих осмысленность действий наших военнопленных, например времени начала восстание — в период особо церемониальной для мусульман вечерней пятничной молитвы, чему предшествовала доставка в лагерь боеприпасов… И его несомненном успехе на начальном этапе. И политически грамотном требовании — вызвать к месту событий представителей СССР и сотрудников международных организаций… А чего стоит упомянутый в ряде свидетельств футбольный матч между пленными и их охранниками перед разгрузкой оружия! Как иначе можно было наглядно оценить соотношение сил не только на импровизированном футбольном поле? По тем же «сборным» свидетельствам, этому предшествовало «интригующее» предложение будущего лидера восставших помериться силой с одним из старших охранников: «Если выиграю — разрешите сыграть». По нашей версии, становится понятным бегство накануне 26 апреля одного из заключенных, того самого, наказанного «сверх меры». Бегство, пресеченное не где-нибудь, а в Исламабаде, то есть у самой цели… Не за «дипломатической» ли поддержкой направлялся с столицу Пакистана посланец Бадабера?

* * *

По нашему предположению, картина восстания «зависла» на стыке правды и догадок из-за причастности к нему наших спецслужб. А никакая спецслужба не признает планов проведения силовой операции за рубежом. Со своей стороны, и Запад, располагающий, по нашим данным, весьма полным досье на советских пленников, не рискнёт дискредитировать себя пусть и задним числом. Даже те сведения, которые не смог скрыть Исламабад, содержат обязательную ссылку на «непослушных» афганских моджахедов. Которые уже в прошлом. Тем более что и самого Раббани недавно убили талибы…

А восставшие? Всё, что, по нашей версии, они смогли, это, не дождавшись «дипломатической» поддержки, резонансно взорвать себя вместе с крепостью… По минимуму — не допустить применения накопленного здесь оружия против своих. А также — оставить Пример…

Значит, надежду на то, что ему последуют. А ещё — Легенду, способную на поколения вперёд конденсировать память и электризовать совесть. Даже если мы поимённо не узнаем, кому за это обязаны.

Андрей Константинов, Борис Подопригора
Август 2012 года,
г. Санкт-Петербург — г. Петрозаводск

«Русских в плен не брать». Восстание советских узников в Бадабере

О событиях апреля 1985 года, произошедших в Пакистане, узнал весь мир, кроме СССР.

 

Свернуть