22 мая 2019  14:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза №38


BBC Radio 4 - Bookclub, Victoria Hislop - The Island, Victoria Hislop:


Виктория Хислоп.


Виктория Хислоп (англ. Victoria Hislop1959БромлиКент) — известная современная английская писательница.

Виктория Хислоп, при рождении Виктория Хэмсон (англ. Victoria Hamson), родилась в Бромли. графство Кент в 1959 году. Выросла в Тонбридже, где закончила местную школу для девочек . Закончила St Hilda’s College, Оксфорд. Жила в Лондоне более 20 лет, сейчас живёт в Sissinghurst.

Замужем за издателем газеты Прайвэт Ай Ian Hislop. Чета имеет двух детей. Кроме писательской деятельности продолжает писать заметки путешествий для Sunday Telegraph, Mail on Sunday и других журналов, сотрудничает с Daily Telegraph и Woman & Home.

 Её второй роман, Остров (The Island), изданный в 2005 году, был бестселлером номер один в Великобритании. Успех частично является результатом выбора романа в серии летнего чтения Richard & Judy Book Club. Действие романа происходит до, во время, и сразу после Второй мировой войны на Крите и на острове Спиналонга, где в эти годы располагался лепрозорий. Роман имел большой успех и в Греции. Хислоп отказала в экранизации романа голливудской студии, но после греческого успеха романа дала разрешение на съёмку, менее выгодного в финансовом плане, одноимённого телесериала греческого канала MEGA.

Сама Хислоп заявила, что «опасалась, что в Голливуде роман может превратиться в фильм ужасов». Роман был издан ещё в 23 странах, включён в списки самых успешных романов и в 100 книг, определивших десятилетие. В 2008 году Хислоп издала роман Возвращение (The Return).

В 2009 году предоставила свой рассказ «Aflame in Athens» для публикации в программе «Ox-Tales», 4 сборника рассказов 38 британских писателей.

В 2011 году Хислоп издала ещё один роман с греческой тематикой — «Нить». Действие романа происходит в городе Салоники, сразу после его освобождения греческой армией в 1912 году и пожара 1917 года, на фоне последующих бурных десятилетий истории города

 Греция-Россия ключевое слово: Крит

 

Остров


 

Моей матери Мэри

Особая благодарность:

Музею острова Спиналонга;

Профессору дерматологии Ричарду Гроувзу, Империал Колледж;

Доктору Диане Локвуд, Лондонская школа гигиены и тропической медицины;

Ассоциации LEPRA

 

Островок Спиналонга, расположенный неподалеку от северного побережья Крита, с 1903 по 1957 год был крупнейшей греческой колонией для больных лепрой (проказой).


Плака, 1953 

По узким улочкам Плаки пронесся прохладный осенний ветер, и она поежилась. Казалось, что тело и мысли онемели, но боль от этого не исчезла. Последние несколько десятков метров до пристани она опиралась на руку спутника и со стороны, наверное, напоминала дряхлую развалину, которой каждый шаг дается с трудом. Однако ее боль не была физической: у нее по-прежнему было крепкое тело женщины, которая всю жизнь провела на чистом воздухе Крита, кожа – свежей, а глаза – такими же яркими, как у любой другой жительницы острова.

Маленькая лодка, проседая под грузом коробок и тюков, стояла на приколе у берега. Мужчина спустился и, одной рукой взявшись за борт, протянул вторую женщине. Когда она уселась, он заботливо укутал ее плечи одеялом. Теперь единственным признаком того, что она была не просто еще одним бесформенным тюком, служили длинные пряди темных волос, трепещущие на ветру. Не говоря ни слова, мужчина осторожно отвязал лодку, и она отошла от берега. Он проделывал этот путь каждый день, но нынешняя поездка отличалась от обычного плавания: началось короткое путешествие навстречу новой жизни на Спиналонге. Путешествие в один конец…

 

ЧАСТЬ 1

Глава первая

Плака, 2001

 

В воздухе мелькнул развязавшийся канат, окропив обнаженные ноги молодой женщины каплями морской воды. Вскоре они высохли под жаркими лучами солнца – на небе не было ни единого облачка, – и девушка увидела, что ее кожа покрылась налетом соли, напоминающим татуировку в виде геометрических узоров. Девушку звали Алексис, и она была единственной пассажиркой небольшой видавшей виды моторной лодки, которая в эту минуту медленно отходила от пирса. Лодке предстоял недолгий путь на необитаемый остров посреди моря, и при мысли о мужчинах и женщинах, которые преодолели этот путь до нее, Алексис поежилась.

Спиналонга. Она покрутила это слово на языке, словно оно было косточкой от оливки. Остров лежал прямо по курсу, и, пока катер приближался к мощным стенам венецианской крепости, возвышающейся на берегу, Алексис вдруг ощутила, как тесно переплелись в этом месте прошлое и настоящее. Здесь несложно было уловить дыхание истории, причем дыхание теплое и живое. Обитатели этой крепости были реальными, а не призрачными, как во всех тех старинных дворцах и развалинах, в которых она побывала за последние недели, месяцы и годы.

 

Алексис могла бы провести еще день-другой среди руин дворца в Кноссе, пытаясь по немногочисленным уцелевшим осколкам истории представить, какой была здесь жизнь четыре тысячелетия назад. Однако в последнее время ее не покидало ощущение, что это прошлое было настолько далеким, что ее воображение просто неспособно туда проникнуть, – а главное, ей это было неинтересно. Несмотря на то что у Алексис была научная степень по археологии и должность в музее, она чувствовала, что интерес к древним цивилизациям в ней неуклонно угасает. Ее отец был известным ученым, увлеченным своей работой, и она так и не смогла преодолеть детской уверенности, что, пойдя по его стопам, сможет разделить подобный энтузиазм. Для такого человека, как Маркус Филдинг, древность цивилизации была изюминкой, которая разжигала его любопытство, но для его двадцатипятилетней дочери какой-нибудь вол, мимо которого она прошла этим утром, был намного более реальным и важным, чем Минотавр, якобы обитавший некогда в легендарном критском лабиринте.

Впрочем, будущая карьера сейчас не слишком волновала ее: гораздо более острым стал для нее вопрос, как быть с Эдом. В течение всего отпуска, пока они жарились под августовским критским солнцем, Алексис не покидало чувство, что под их когда-то многообещающим романом медленно подводится черта. Их отношения расцвели в разреженном микрокосме университета, но, перенесенные во внешний мир, сразу как-то увяли – и теперь, три года спустя после начала их романа, напоминали Алексис чахлый росток, который не выдержал пересадки из теплицы в открытый грунт.

Эд был очень красив, и это было не просто ее мнением, а неоспоримым фактом. Но иногда Алексис раздражала даже его внешность: вне всякого сомнения, она стала одной из основных причин частенько проскальзывающей в словах молодого человека заносчивости и его невероятного самомнения. Наверное, они сошлись по принципу «противоположности притягиваются»: у Алексис была бледная кожа, темные волосы и почти черные глаза, а голубоглазый блондин Эд мог сойти за эталон истинного арийца. Иногда Алексис казалось, что привычка Эда к самодисциплине и порядку передается и ей, хотя она всегда задыхалась в узких рамках – тогда как Эд, наоборот, терпеть не мог неопределенности.

 

В последнее время Алексис выводили из себя и многие другие качества Эда, которые всем миром воспринимались как сугубо положительные и выигрышные. Скажем, ее бесила его непоколебимая уверенность в себе. Эта уверенность возникла оттого, что он всегда, буквально с самого рождения, точно знал, каким будет его будущее: надежное положение в юридической фирме, неуклонное восхождение по служебной лестнице и полная комфорта жизнь в домах, расположенных в престижных районах. Алексис же была уверена только в одном, и постепенно эта уверенность в ней крепла: они с Эдом не пара. С приближением конца отпуска она все больше задумывалась о будущем, но для Эда места в нем не было. Даже в быту они были несовместимы: например, она выдавливала зубную пасту из начала тюбика, а он из конца. Но подобные мелочи Алексис готова была терпеть – в отличие от Эда. Его отношение к ее неряшливости происходило от жизненной позиции в целом, и Алексис давно решила, что его постоянное стремление разложить все по полочкам обязательно обернется желанием переделать ее под себя. Девушка пыталась заставить себя уважать потребность Эда в порядке, но ей очень не нравилось молчаливое неодобрение, с которым он взирал на ее слегка хаотический образ жизни. Она вспомнила, что в детстве намного уютнее ощущала себя в темном, погруженном в беспорядок кабинете отца, нежели в родительской спальне со строго функциональной обстановкой и стенами подобранных матерью светлых расцветок, от которых ее неизменно бросало в дрожь.

В их романе все всегда происходило так, как хотел Эд. Он явно относился к числу баловней судьбы: не прилагая особых усилий, учился лучше всех в классе, да и вообще был лидером и прирожденным победителем. Впрочем, Алексис полагала, что, столкнувшись с действительно серьезными трудностями, Эд может и не выдержать удара. Он считал весь мир своим домом, но девушка все больше понимала, что ей в этом доме места нет. Смогла бы она отказаться от независимости ради жизни с ним – пусть даже рассудок подсказывал ей, что это было бы правильным решением? И можно ли назвать разумным человека, который отказывается от дома в престижном Кенсингтоне ради неряшливой съемной квартиры в Крауч-Энд? Молодой человек был убежден, что осенью Алексис переедет жить к нему, но ей пришло время задуматься над тем, какой смысл в этом переезде, если они не собираются пожениться. А также решить, является ли Эд мужчиной, от которого она хотела бы родить детей. Эти вопросы уже несколько недель, если не месяцев, не давали Алексис покоя, и она понимала, что рано или поздно ей все равно придется ответить на них. Эд так много говорил сам и направлял столько усилий на надлежащую организацию их отдыха, что от его внимания просто ускользало то, что спутница его с каждым днем становилась все молчаливее.

Как же отличался этот отпуск от странствий по греческим островам, в которые Алексис как-то отправилась вместе с друзьями студенческих лет! Тогда они были свободны и ничем не обременены, и решение, что делать сегодня или завтра, остаться на этом острове или отправиться на следующий, на каком пляже поваляться или в какой бар зайти, принималось спонтанно, под влиянием порыва – часто они просто бросали монетку. Нынешней Алексис сложно было поверить, что жизнь может быть настолько беззаботной: теперешняя поездка проходила для нее под знаком конфликтов, споров и постоянного критического разбора собственных поступков. Впрочем, все началось еще задолго до того, как они с Эдом ступили на землю Крита.

«Ну как можно в двадцать пять лет быть так безнадежно неуверенной в будущем? – спрашивала она себя, укладывая вещи для поездки. – Я живу в квартире, которая мне не принадлежит, занимаюсь тем, что мне не нравится, и собираюсь поехать в отпуск с мужчиной, к которому почти ничего не испытываю. Когда же моя жизнь повернула не туда?»

 

В двадцать пять лет, нынешнем возрасте Алексис, ее мать София уже несколько лет как была замужем и успела родить двоих детей. Девушка не раз задавалась вопросом, какие обстоятельства заставили мать так рано повзрослеть и остепениться, тогда как Алексис до сих пор ощущала себя подростком. Быть может, узнай она больше о взглядах матери на жизнь, это научило бы ее принимать решения.

София крайне неохотно рассказывала о своем прошлом, и со временем эта скрытность воздвигла невидимую стену между ними. Алексис всегда забавляло то, что ее родители настойчиво поощряли в ней интерес к изучению прошлого и при этом не позволяли изучать прошлое собственной семьи. Ощущение, что София что-то скрывает от своих детей, создавало в семье настороженную атмосферу. Казалось, София Филдинг не только глубоко закопала свои корни, но и сама зарылась в землю над ними, никого туда не подпуская.

К прошлому матери Алексис вела только одна ниточка: выцветшая свадебная фотография, которая, сколько девочка себя помнила, стояла на тумбочке рядом с кроватью Софии. Серебряная узорчатая рамка фотокарточки от регулярной протирки полиролью сделалась совсем тоненькой. В раннем детстве Алексис любила прыгать на большом пружинном родительском ложе, и изображение улыбающихся, напряженно замерших новобрачных летало вверх-вниз перед ее глазами. Она много раз расспрашивала мать о красивой женщине в кружевах и мужчине с чеканным лицом и волосами цвета платины, запечатленных на фото, – спрашивала, как их зовут, почему у мужчины седина и где они сейчас. Но София всегда отвечала очень кратко: по ее словам, их звали тетя Мария и дядя Николаос, они жили на Крите, но уже умерли. В детстве эти ответы полностью удовлетворяли Алексис, однако теперь ей очень хотелось узнать об этих людях побольше. Если не считать фотопортретов ее самой и ее младшего брата Ника, никаких других снимков во всем просторном доме не было, и это автоматически делало свадебную фотографию загадочной и таинственной. Несомненно, люди, изображенные на ней, очень много значили для Софии в детстве, однако она всегда говорила о них крайне неохотно – вернее, попросту отказывалась что-либо говорить. Превратившись в подростка, Алексис стала уважать нежелание матери распространяться о своем прошлом: в те годы она и сама инстинктивно старалась ограничить общение с родителями и их вмешательство в свою жизнь. Но все это ушло в небытие вместе с юностью.

 

За день до отъезда Алексис побывала у родителей – в просторном доме в викторианском стиле, расположенном на тихой улочке Бэттерси. В их семье существовал обычай – перед возвращением Алексис или Ника в университет по окончании очередных студенческих каникул всем вместе посетить местную греческую таверну. Но на этот раз у Алексис были и другие основания навестить родительский дом. Ей хотелось посоветоваться с матерью по поводу отношений с Эдом, а также – что было не менее важно – задать несколько вопросов касательно ее прошлого. Поэтому она пришла почти на час раньше условленного времени, настроенная пробить броню материнской скрытности (или хотя бы попытаться это сделать).

Войдя в дом, она швырнула тяжелый рюкзак на выложенный плиткой пол и бросила ключ от входной двери на потемневший от времени вычурный латунный поднос на тумбочке в прихожей. Ключ громко звякнул о металл. Алексис сделала это намеренно: она знала, что больше всего на свете мать не любит, когда ее застают врасплох. Затем тишину дома нарушил возглас:

– Мама, привет!

По всей видимости, София была на втором этаже. Алексис взбежала по лестнице и вошла в спальню родителей, успев привычно поразиться царящему там порядку. На уголке зеркала аккуратно висели бусы матери, а на туалетном столике как по линейке выстроились духи. Да и вообще, все вещи находились на своих местах и в комнате не было ровным счетом ничего, что могло бы рассказать о характере или прошлом Софии – только фотография в рамке, как всегда, стоящая на тумбочке рядом с кроватью. Несмотря на то что Маркус тоже спал в этой комнате, его влияние, побежденное потребностью Софии в порядке, здесь абсолютно не чувствовалось. У каждого из обитателей этого дома был собственный уголок, и остальные не имели права устанавливать в нем свои порядки.

Педантичный минимализм спальни отражал характер Софии, а в кабинете Маркуса царил совсем иной дух. Пол здесь был заставлен внушительными стопками книг, которые иногда заваливались, и толстые тома разлетались по комнате. Чтобы пробраться к рабочему столу Маркуса, приходилось ступать по книгам. Отцу Алексис безумно нравилось работать в этом запущенном храме книги: обстановка в комнате напоминала ему об археологических раскопках, на которых каждый камешек обычно тщательно помечался, – хотя постороннему наблюдателю такое место могло показаться нагромождением никому не нужного хлама. В кабинете неизменно было тепло, и Алексис любила тихонько заходить сюда и читать, удобно устроившись в мягком кожаном кресле, из которого вечно торчала набивка, но которое, тем не менее, было для нее самым уютным и привлекательным местом в доме.

 

Несмотря на то что Алексис с братом много лет назад оставили отчий дом, их комнаты оставались такими же, какими были в детстве. В спальне Алексис стены по-прежнему были выкрашены в несколько угнетающий багровый цвет, который она сама выбрала, будучи угрюмым пятнадцатилетним подростком. Покрывало на кровати, ковер и гардероб были розовато-лиловыми. Алексис считала, что этот цвет – цвет приступов гнева и мигрени – неплохо сочетается со стенами, да так оно, в общем-то, и было. Родителям с самого начала не нравилась расцветка комнаты, и в последние годы Алексис разделяла их мнение – хотя в свое время сама подбирала все материалы. Рано или поздно родители должны были отделать все внутренние помещения заново, но в доме, в котором интерьер интересовал всех в последнюю очередь, это могло произойти и через десять лет, и через двадцать. Впрочем, цвет стен в комнате Ника уже давно не имел особого значения – они почти полностью были закрыты плакатами с изображениями игроков лондонского «Арсенала», групп, играющих в стиле хэви-металл-рок, и блондинок с невероятными бюстами. Гостиная была для Алексис и Ника общей территорией, но чаще всего здесь находился Ник: наверное, за свое детство и юность он провел на диване перед телевизором не менее миллиона часов.

Разумеется, кухня также была местом общего пользования. Ее центром был круглый сосновый стол родом из семидесятых годов – первый предмет мебели, совместно приобретенный Софией и Маркусом. Общение в доме чаще всего проходило за этим столом – здесь обитатели дома беседовали, играли в игры или вели жаркие споры, словом, занимались тем, что, вопреки всем расхождениям между ними, делало их семьей.

– Здравствуй, – приветствовала София отражение дочери в зеркале, не переставая расчесывать короткие мелированные волосы и одновременно пересматривать содержимое небольшой шкатулки с украшениями. – Я почти готова, – добавила она, вдевая в уши коралловые серьги в тон блузке.

Алексис не знала и не могла знать, что семейный ритуал всегда вызывал у матери неприятные чувства. Она старательно делала вид, что радуется, но от одной лишь мысли о скором отъезде дочери у нее в животе словно завязывался тугой узел. Казалось, способность Софии скрывать свои чувства возрастала пропорционально силе подавляемых чувств.

Женщина вгляделась в зеркале в лицо дочери, остановившейся за спиной, и испытала настоящее потрясение: Алексис совсем не была похожа на девочку-подростка, которую она всегда себе представляла. Из зеркала серьезно, вопросительно смотрела совсем взрослая женщина.

– Привет, мам, – тихо сказала Алексис. – Папа скоро придет?

– Вот-вот должен быть. Он знает, что завтра тебе рано вставать, и обещал не опаздывать.

 

Взяв в руки хорошо знакомую фотографию, Алексис сделала глубокий вдох. Ей было уже двадцать пять, но чтобы заставить себя ступить на неизведанную территорию материнского прошлого, ей надо было долго собираться с духом. Было ощущение, что она собирается тайком нырнуть под полицейское ограждение вокруг места преступления. Больше всего ей хотелось знать, что думает мать по поводу ее отношений с Эдом. Сама София вышла замуж, когда ей не было еще и двадцати, и Алексис сомневалась, что мать одобрит ее намерение отказаться от надежного Союза с таким человеком, как Эд. А возможно, все как раз наоборот и София считает Эда – если она вообще задумывалась над этим – неподходящей парой для дочери.

Алексис мысленно произнесла вопрос, который собиралась задать. Как мать в столь раннем возрасте пришла к убеждению, что человек, за которого она собирается выйти, именно тот, кто ей нужен? Почему она решила, что на протяжении последующих пятидесяти и даже более лет будет счастлива с ним? Или она никогда не задавалась подобными вопросами?

Когда слова уже готовы были сорваться с языка Алексис, она вдруг передумала, решив, что София может, как обычно, отказаться говорить на эту тему. Тем не менее один вопрос надо было задать в любом случае.

– Можно… – начала Алексис. – Можно мне побывать там, где ты выросла?

Если не считать имени, явственно указывавшего на греческие корни, единственным внешним признаком, который связывал ее с родственниками по материнской линии, были темно-карие глаза. И Алексис попыталась пустить их в дело – встретилась с матерью взглядом и долго не отводила его.

– В конце мы собираемся заехать на Крит, и было бы глупо упустить такую возможность, – продолжала она.

София была очень сдержанным человеком: она мало улыбалась, редко выказывала свои чувства, почти никогда не обнимала детей. Наверное, поэтому после слов дочери ее охватило желание найти предлог для отказа. Однако что-то ее остановило. Маркус не раз говорил ей, что Алексис навсегда останется их ребенком, но от матери она рано или поздно отдалится. София всегда энергично не соглашалась с этим замечанием, но в глубине души признавала его справедливость. И теперь, видя перед собой взрослую, независимую женщину, она окончательно убедилась в правоте мужа. Вместо того чтобы решительно сменить тему, как она делала всегда, когда разговор касался ее прошлого, София молчала, неожиданно для себя испытав прилив теплых чувств: желание дочери узнать побольше о своих корнях было вполне естественным, и даже более того.

– Да, наверное… – нерешительно проговорила она. – Наверное, можно.

Изумленная Алексис задержала дыхание, боясь, что мать может вдруг передумать.

София уже более уверенно продолжала:

– Тебе и впрямь выпала замечательная возможность побольше узнать о своих корнях. Я дам тебе письмо для Фотини Даварас, она хорошо знала моих родных. Наверное, она уже довольно старая, но зато прожила в деревне, поблизости от которой я родилась, всю жизнь. Она замужем за хозяином местной таверны, так что тебя там хорошо встретят.

Алексис буквально светилась от радости.

– Спасибо, мамочка! – воскликнула она. – Кстати, а где находится эта деревня? Скажем, относительно Ханьи?

– Она расположена на восток от Ираклиона, примерно в двух часах езды, – ответила София. – Так что поездка от Ханьи займет у вас четыре или пять часов – почти полдня. Уже должен прийти папа, поэтому я напишу Фотини позже, когда мы вернемся из таверны. Кроме того, надо будет показать тебе на карте, где находится Плака.

Раздался громкий стук в дверь. Это означало, что домой вернулся Маркус – он ездил в университетскую библиотеку. Посреди коридора стоял его пухлый кожаный портфель. Он был сильно затерт, почти все швы на нем разошлись, и из них торчали бумаги. Маркус носил очки, но производил впечатление настоящего медведя. У него были густые седые волосы, а весил он, вероятно, столько же, сколько его жена и дочь вместе взятые. Когда он увидел Алексис, сбегающую по лестнице, его лицо осветила радостная улыбка. Алексис оттолкнулась от предпоследней ступеньки и, взлетев, очутилась прямо в объятиях отца – как она это делала всегда, начиная с трехлетнего возраста.

– Папа! – воскликнула она.

Но даже это простое приветствие было, пожалуй, излишним.

– Золотая моя девочка… – проговорил Маркус, обнимая ее так крепко и одновременно нежно, как это могут делать лишь отцы очень крупного телосложения.

Вскоре они отправились в ресторан, расположенный в пяти минутах ходьбы от дома. Таверна «Лукакис» стояла в ряду роскошных кафе, чрезмерно дорогих кондитерских и модных ресторанчиков в стиле «фьюжен», но выделялась среди них своим постоянством. Она открылась еще до того, как Филдинги приобрели по соседству дом, а за время ее существования неподалеку успело возникнуть и уйти в небытие более сотни магазинов, ресторанов и забегаловок. Хозяин таверны Григорис поприветствовал Алексис с родителями как старых друзей. Их посещения были настоящими ритуалами, поэтому он знал, что будут заказывать его посетители, еще до того, как они расселись. Как обычно, Маркус, София и Алексис вежливо выслушали рассказ об особых блюдах этого дня, после чего Григорис, по очереди повернувшись к каждому из них, торжественно произнес:

– Блюдо дня, мусака, стифадо, каламири, [1]бутылка «рецины» и большая бутылка газированной воды.

Они кивнули и дружно рассмеялись, когда хозяин с деланно недовольным видом отвернулся, якобы обиженный тем, что они не приемлют новых блюд.

 

Говорила в основном Алексис – кстати, это она заказала мусаку. Она рассказала об их с Эдом планах на отпуск, а отец, заказавший каламири, время от времени вставлял замечания, рекомендуя посетить то или иное место археологических раскопок.

– Но, папа, ты же знаешь, что Эда не очень интересуют развалины! – хмуро заявила Алексис.

– Да знаю я, знаю, – спокойно ответил Маркус. – Но побывать на Крите и не увидеть дворца в Кноссе может только невежда. Это все равно что поехать в Париж и не удосужиться посетить Лувр. И это должен понимать даже Эд.

Они все отлично знали, как снисходительно Эд относится к понятию «высокая культура», и всякий раз, когда разговор касался приятеля Алексис, в голосе Маркуса начинали звучать легкие нотки пренебрежения. И не то чтобы ему не нравился Эд – его отношение даже нельзя было назвать неодобрением. Эд принадлежал именно к тому типу мужчины, которого каждый отец хотел бы заполучить в зятья, тем не менее когда Маркус представлял будущее дочери с ним, то каждый раз испытывал нечто вроде разочарования. София же, наоборот, буквально обожала Эда. Он был воплощением всего того, о чем она мечтала для дочери: респектабельности, надежности, уверенности в себе и в будущем… У Эда было даже нечто вроде фамильного древа: по его словам, кто-то из его предков принадлежал к английской аристократии, хотя Алексис считала это утверждение весьма сомнительным.

Вечер прошел просто замечательно. В последние несколько месяцев Алексис с родителями практически не виделась, поэтому не знала последних новостей, в частности о личной жизни Ника. Брат Алексис жил в Манчестере и учился в аспирантуре. Взрослеть он явно не собирался, и семью не переставала поражать запутанность его отношений противоположным полом.

1

Мусака – рубленая баранина по-гречески – с баклажанами и под острым соусом; стифадо – тушеное мясо с овощами и специями; каламири – нарезанная каракатица с зеленью.

 

Затем Алексис с отцом заговорили о последних интересных случаях в археологии, и София поймала себя на том, что ее мысли вернулись к их первому приходу в этот ресторанчик. Тогда Григорис положил на стул Алексис целую стопку подушек, чтобы девочка могла достать до стола. К рождению Ника таверна уже успела разжиться высоким табуретом, и со временем дети полюбили яркий вкус  тарамасалаты, паштета из икры, и соуса цацики, которые подавали официанты на крошечных тарелочках. На протяжении почти двух десятков лет в этом ресторанчике под аккомпанемент играющих по кругу греческих мелодий отмечались практически все важные события их жизни…

София вспомнила, что Алексис давно уже не ребенок, и принялась обдумывать письмо в Плаку, которое предстояло написать. Она достаточно регулярно обменивалась с Фотини письмами – в частности, четверть века назад подробно описала рождение своего первого ребенка. Спустя несколько недель с Крита прислали крошечное, замечательно расшитое платьице, в которое София одела новорожденную дочь на крещение – несколько в нарушение традиций, но взять нужный детский наряд было негде. Некоторое время назад обмен письмами приостановился, но София была уверена, что если бы с Фотини что-то случилось, то ее муж обязательно сообщил бы об этом. София задумалась, как может теперь выглядеть Плака, и прогнала из мыслей непрошеный образ маленькой деревушки, застроенной шумными пивными с английским пивом. Она всем сердцем надеялась, что Алексис увидит Плаку такой, какой она была в день отъезда Софии в Англию.

 

С приближением ночи волнение Алексис от мысли, что она сможет лучше узнать прошлое своей семьи, все росло. Она знала, что отпуск наверняка обострит их с Эдом противоречия, но ради посещения родных мест матери можно было вытерпеть что угодно. Они с матерью нежно улыбнулись друг другу, и Маркус подумал, что времена, когда он исполнял роль посредника и третейского судьи между Софией и дочерью, похоже, близятся к концу. От этой мысли на его душе стало тепло: в конце концов, он был в обществе двух женщин, которых любил больше всего на свете.

Они доели, из вежливости выпив половину бутылочки раки, которую хозяин таверны по традиции выставил в качестве угощения, и вышли на улицу. Алексис заранее предупредила, что останется ночевать у родителей, и теперь с нетерпением ожидала возвращения в свою старую комнату. Проспав несколько часов в кровати из своего детства, она должна была рано утром встать, сесть на подземку и поехать в аэропорт Хитроу. И хотя девушка так и не спросила у матери совета относительно Эда, она была очень довольна вечером. Сейчас ей казалось более важным то, что она с согласия матери и даже при ее содействии побывает на родине Софии, и все тревоги по поводу более отдаленного будущего на время отошли на задний план.

 

По возвращении домой Алексис заварила Софии кофе, и та уселась за кухонный стол писать к Фотини. До того как запечатать конверт и передать его дочери, она переписывала письмо трижды, и все это время в кухне стояла полная тишина: София подошла к задаче со всей серьезностью. Алексис чувствовала, что если заговорит, то чары могут развеяться, а настроение матери – измениться.

 

Письмо Софии пролежало две с половиной недели во внутреннем кармане сумки Алексис, рядом с паспортом. По сути оно тоже было чем-то вроде паспорта, который должен был дать доступ к прошлому матери. Конверт вместе с ней преодолел путь от Афин до Крита и даже выдержал сильный шторм во время плавания на пароме от Пароса до Санторини. Они с Эдом приехали на Крит несколько дней назад и быстро сняли комнатку на набережной в Ханье – это было несложно, так как пик сезона прошел и большинство отдыхающих разъехалось.

До окончания отпуска оставалось совсем немного времени, и Эд, посетивший дворец в Кноссе и археологический музей в Ираклионе с таким видом, словно он делает Алексис одолжение, хотел только одного: провести эти несколько дней на пляже.

Однако у Алексис были другие планы.

– Завтра я еду в гости к старой подруге матери, – объявила она. Они сидели в таверне рядом с гаванью и ждали, пока принесут заказ. – Она живет за Ираклионом, поэтому меня не будет почти весь день.

До этого она ни разу не говорила о своем намерении побывать в Плаке, поэтому ожидала реакции Эда с некоторой тревогой.

– Отлично! – саркастически воскликнул он, после чего пренебрежительно добавил: – Само собой, ты берешь машину?

– Да, беру, если ты не против. До этого места сто пятьдесят миль, и на автобусе ехать очень долго.

– Что ж, надо понимать, выбора у меня нет? Разумеется, у меня нет и желания ехать с тобой.

От гнева глаза Эда сверкнули, словно сапфиры, но уже спустя несколько секунд он, опустив голову, погрузился в чтение меню. Алексис знала, что он будет дуться весь день, однако ничего другого ей не оставалось. Намного тяжелее она восприняла то, что Эд не проявил ни малейшего интереса к ее плану, хотя и этого вполне можно было ожидать. Он даже не спросил, как зовут женщину, которую она собирается навестить.

 

На следующее утро, как только солнце поднялось над холмами, окружавшими город, Алексис осторожно выбралась из постели и вышла на улицу. Когда девушка просматривала в путеводителе по Криту раздел, посвященный Плаке, то неожиданно обратила внимание на нечто такое, о чем мать не сказала ни слова. В море, прямо напротив деревни, был какой-то остров, и хотя ему отводилось лишь несколько строк, информация показалась Алексис весьма любопытной.

Спиналонга. Этот небольшой остров, часть которого занимает венецианская крепость, в восемнадцатом столетии был захвачен турками. Большинство турок оставили Крит после провозглашения его независимости в 1898 году, однако местные жители отказались покинуть свои дома и выгодную контрабандную торговлю, процветавшую на Спиналонге. Они ушли с острова лишь в 1903 году, когда там была основана колония больных проказой. В 1941 году Крит захватили немцы, и он оставался в их руках до 1945 года, однако Спиналонгу из-за лепрозория они обходили стороной. В 1957 году жители покинули остров.

Похоже, что в прошлом основным занятием жителей Плаки было снабжение обитателей лепрозория всем необходимым для жизни, и Алексис удивило, что мать об этом не упомянула. Усевшись за руль взятого напрокат «Синкеченто», она сказала себе, что попытается найти время, чтобы побывать на острове. Разложив подробную карту Крита на пустующем пассажирском сиденье, девушка обратила внимание, что очертаниями остров похож на вялое животное, спящее на спине.

 

Проехав Ираклион, она попала на гладкую и прямую прибрежную дорогу, ведущую в сторону Спиналонги. Окрестности городков Херсонику и Малья представляли сплошную полосу суперсовременных отелей и пансионатов. Время от времени Алексис замечала дорожный указатель, который сообщал о каких-нибудь древних развалинах, расположенных совсем близко от очередного отеля, но ни разу не свернула с дороги: сегодня целью ее путешествия было поселение, процветавшее в двадцатом веке, – но не до нашей эры, как все эти осколки минойской цивилизации, а после Рождества Христова.

 

Сначала вдоль дороги непрерывной чередой тянулись оливковые рощи, затем холмы сменились прибрежными равнинами, а оливковые деревья – огромными плантациями краснеющих помидоров и поспевающего винограда. Сверившись с картой, Алексис свернула с главного шоссе и поехала в сторону Плаки. Дорога быстро сузилась, и она вынуждена была снизить скорость: время от времени ей приходилось объезжать груды скальной породы, осыпавшейся с невысоких гор, или ждать, пока дорогу перейдет очередная коза, сердито глядящая на нее сатанинскими глазами. Затем дорога поползла в гору, начались серпантины, и после очередного, особенно крутого виража Алексис, взвизгнув покрышками по гравию, остановила машину. Внизу сверкали ослепительно голубые воды залива Мирабелло, окруженные побережьем почти идеально симметричной формы, а в том месте, где правая и левая дуги соединялись, в море совсем рядом с берегом виднелось нечто вроде холмика. Издали казалось, что островок соединен с Критом, но на карте было заметно, что Спиналонгу (несомненно, это была она) отделяет от берега узкая полоска воды. Островок с гордым видом стоял посреди окружающих красот, на одном его конце можно было разглядеть остатки венецианской крепости, а за ней едва различимую сеточку из прямых линий – улицы поселка. В путеводителе говорилось, что сейчас на острове никто не живет: люди обитали здесь на протяжении многих тысячелетий, но менее полувека назад по какой-то причине покинули это место.

 

Алексис двинулась дальше. Несколько миль, оставшиеся до Плаки, она ехала очень медленно. Стекла малолитражки «Фиат-Синкеченто», которую они с Эдом взяли напрокат, когда прибыли на Крит, были опущены, и в салон врывался теплый ветерок, благоухающий тимьяном. Когда Алексис наконец затормозила на тихой центральной площади деревушки, было уже два часа дня. Ее ладони, сжимавшие пластиковый руль, были мокрыми от пота, и девушка обратила внимание, что левое плечо, на которое почти всю дорогу светило жаркое критское солнце, успело обгореть.

Судя по всему, она прибыла в греческую деревушку в самое неподходящее время – единственными живыми существами, которых можно было заметить в окрестностях центральной площади, были развалившиеся в тени собаки и коты. Впрочем, здесь наверняка обитали и люди: под деревом стоял чей-то мопед, а на лавке лежали открытая пачка сигарет и доска для игры в нарды с расставленными фишками. В воздухе стоял неумолчный треск цикад, который, как знала Алексис, не прекращался и в сумерках, после прихода долгожданной прохлады. Вероятно, деревня выглядела в точности так, как в семидесятых годах, когда здесь жила мать Алексис: здешней жизни просто незачем было меняться.

Девушка заранее решила, что попытается побывать на Спиналонге еще до встречи с Фотини Даварас. Она получала огромное удовольствие от чувства свободы и независимости, кроме того, ей пришло в голову, что было бы невежливо отправляться на остров вскоре после прихода в дом подруги матери. Алексис понимала, что ей придется сегодня же вернуться в Ханью, но пока что можно было просто наслаждаться поездкой, а заодно решить простенькую задачу по логистике: надо позвонить Эду и найти место, где перекусить.

Она решила поверить путеводителю на слово («Зайдите в бар местной рыбацкой деревушки Плака, где за несколько тысяч драхм несложно найти рыбака, который согласится отвезти вас на остров»): перешла площадь и, отведя в сторону разноцветье липких пластмассовых лент, закрывавших вход в деревенский бар – по крайней мере, так его называли в путеводителе, – вошла. По-видимому, ленты были повешены на входе с целью не пускать в помещение мух, а также создать в нем мягкий полумрак. Вглядевшись, Алексис увидела женщину, сидевшую за столиком. Она сделала несколько шагов вперед, и женщина сразу встала и зашла за стойку.

В горле Алексис пересохло от жары и пыли.

–  Неро, палакало, – неуверенно проговорила она.

Женщина протиснулась мимо ряда гигантских стеклянных чанов с оливками и бара, в котором стояло несколько полупустых бутылок с прозрачным густым оузо,греческой виноградной водкой, открыла холодильник и достала запотевшую бутылку с минеральной водой. Она аккуратно налила воду в высокий бокал, бросила туда толстый ломтик лимона и передала бокал Алексис, после чего вытерла руки об огромный цветастый передник, охватывавший ее пышные бедра, и с акцентом спросила:

– Англичанка?

Алексис кивнула – в конце концов, в ее жилах была половина английской крови. Чтобы озвучить свое следующее желание, ей хватило одного слова:

– Спиналонга?

Женщина развернулась и вышла в дверь, расположенную за стойкой. До Алексис донесся ее приглушенный голос:

– Герасимо! Герасимо!

Послышался звук шагов по деревянной лестнице, и в бар вошел пожилой мужчина с сонными глазами – его явно вырвали из традиционного послеобеденного сна. Женщина стала что-то ему рассказывать, но единственным словом, которое разобрала Алексис, было «драхма» – оно прозвучало несколько раз. Было понятно, что именно втолковывали мужчине: ему представилась возможность заработать хорошие деньги. Он молча стоял и моргал, внимая наставлениям.

Затем женщина повернулась к Алексис и, взяв блокнот, нацарапала на чистом листке какие-то цифры и рисунок. Плохое знание греческого отнюдь не помешало Алексис понять, что ей хотят сказать: женщина просила за плавание на Спиналонгу и назад с двухчасовым пребыванием на острове двадцать тысяч драхм, то есть около тридцати пяти фунтов. Поездка выходила далеко не такой дешевой, как надеялась Алексис, но торговаться вряд ли стоило – кроме того, у нее просто не было на это времени. Поэтому она кивнула и улыбнулась пожилому рыбаку, который мрачно кивнул в ответ. В этот миг она вдруг поняла, что Герасимо молчит не потому, что не хочет говорить: он был немым.

Дорога до пристани и невзрачной моторной лодки Герасимо не заняла много времени. Они молча шли мимо спящих собак и домов с закрытыми ставнями. Деревушка по-прежнему не подавала признаков жизни – слышался только тихий стук их обуви по земле и неумолчное стрекотание цикад. Даже море было абсолютно гладким и спокойным.

Пока они пересекали полукилометровый пролив между деревушкой и островом, Герасимо несколько раз улыбнулся ей, но не более того. Кожа на его лице была темной и морщинистой, как у любого критского рыбака, который провел много лет в неспокойном море, по ночам боролся со стихией, а при свете дня латал сети под палящими лучами южного солнца. Несомненно, Герасимо было больше шестидесяти лет. Алексис даже предположила, что его возраст приближается к восьмидесяти. Ей вдруг подумалось, что можно было бы попытаться определить его годы по количеству морщин, как высчитывают возраст дуба по числу годовых колец на срезе. Лицо рыбака не выдавало абсолютно никаких чувств – ни грусти, ни страдания, ни радости. Лишь спокойствие старости и невозмутимость человека, многое повидавшего на своем веку. Наверное, он воспринимал туристов, наводнивших Крит в последние десятилетия, как очередных завоевателей: до них остров захватывали турки, а в середине двадцатого века и немцы, и почти все они не удосуживались хоть как-то выучить греческий. Алексис мысленно выругала себя за то, что не попросила мать обучить ее хотя бы самым нужным фразам, – она не сомневалась, что София говорит по-гречески свободно. Сама Алексис знала лишь несколько слов, и одним из них – эфхаристо – воспользовалась, чтобы поблагодарить Герасимо, когда он подал ей руку, помогая сесть в лодку. В ответ старик молча дотронулся до полы своей видавшей виды соломенной шляпы.

 

Когда лодка коснулась причала на Спиналонге, Алексис взяла фотоаппарат и две двухлитровые пластиковые бутылки с водой, которые ей почти насильно вручила женщина в кафе, и опять-таки с помощью Герасимо выбралась на пирс. Она обратила внимание, что рыбак не заглушил мотор, – судя по всему, он собирался вернуться в деревню. С помощью жестов он подтвердил, что приплывет через два часа, после чего медленно развернул лодку и направился в сторону Плаки. Алексис с минуту постояла на пустынном берегу, провожая его взглядом.

Она поняла, что осталась одна на необитаемом острове, и по ее телу пробежала дрожь. Как она выберется отсюда, если Герасимо забудет о ней? Сколько времени пройдет, прежде чем Эд найдет ее? Сможет ли она вплавь преодолеть полкилометра, отделяющие Спиналонгу от берега Крита?

Алексис никогда еще не была в таком безграничном одиночестве – до этого она вряд ли когда-либо отдалялась от людей более чем на несколько десятков метров, и если не считать сна, то ей не приходилось проводить без общения больше пары часов. Она вдруг со всей ясностью ощутила, насколько зависима от человечества, но попыталась собраться, сказав себе, что пара часов в одиночестве – просто мелочь по сравнению с пожизненной изоляцией от общества, на которую обрекались прежние обитатели Спиналонги

.Spinalonga Island in Crete, Greece. Take a look at our guide to the island of lepers and find out about boat trips to Spinalonga

 

Над ней буквально нависали массивные каменные стены венецианской крепости. Как же она обойдет это на вид непреодолимое препятствие? Но потом девушка заметила, что в месте, где стена закруглялась, есть небольшое входное отверстие высотой чуть больше

человеческого роста. Приблизившись, она увидела, что темная дыра посреди сплошной каменной поверхности представляет собой начало длинного туннеля, ведущего неизвестно куда, – окончание его невозможно было увидеть за изгибом стен. За спиной Алексис блестело почти неподвижное море, а впереди тянулась в обе стороны сплошная стена, и оставалось только двинуться в темный, порождающий клаустрофобию проход. Однако после того как девушка преодолела пару десятков метров, полутьма вновь сменилась ярким послеполуденным солнцем, а вид крепости волшебным образом изменился. Зачарованная, Алексис застыла на месте.

 

 

 

Она стояла в начале длинной улицы, по обе стороны которой тянулись небольшие двухэтажные здания. На первый взгляд они не отличались от домов в любом другом населенном пункте Крита, но стоило присмотреться, и в глаза бросалось, что эти здания понемногу разрушаются. Оконные рамы под невообразимыми углами свисали с оборвавшихся петель, а ставни подрагивали и скрипели даже при легком ветерке с моря. Алексис медленно двинулась по запыленной улице, обращая внимание на все, что открывалось взгляду: церковь с массивной резной дверью по правую руку; строение, которое, если судить по большим окнам на первом этаже, было когда-то магазином; несколько более крупное, чем остальные, здание с деревянным балконом, арочным входом и остатками стены сада… Над всем этим нависала давящая, жутковатая тишина.

 

 

Первые этажи всех зданий превратились в настоящие джунгли дикорастущих цветов, а ползучие растения можно было увидеть и на вторых этажах, и на стенах, покрытых потрескавшейся штукатуркой. На многих домах до сих пор можно было разглядеть номера – 11, 18, 29, – и Алексис с удивлением подумала, что когда-то за этими дверями обитали люди. По-прежнему погруженная в нечто вроде транса, ощущая себя лунатиком, она медленно брела вверх по улице. Все это не было сном, и тем не менее в открывавшемся зрелище было что-то ненастоящее, ирреальное.

Алексис миновала дом, в котором, вероятно, располагалось кафе, затем нечто вроде административного здания и строение с рядами бетонных ванн – наверное, прачечную.

 

Спиналонга: Остров Слез

 

Далее высилось уродливое трехэтажное здание со строгим железным балконом, огороженным прочными перилами. Размером этот дом резко контрастировал с остальными, и Алексис пришло в голову, что лет семьдесят назад человек, построивший его, наверняка считал его суперсовременным. Теперь огромные окна зияли провалами, а с потолков свисали провода, напоминающие пучки свернувшихся спагетти. Вид этого здания почему-то действовал на молодую женщину особенно угнетающе.

Выйдя за пределы поселения, она оказалась на заросшей дороге, которая вела в место, полностью лишенное каких-либо признаков цивилизации. Это был мыс с обрывистыми берегами высотой почти в сто метров. Алексис представила себе, какое отчаяние могли ощущать прокаженные, приходившие сюда: это место и впрямь напоминало край света. Она всмотрелась в изогнутый горизонт. До этой минуты она была настолько захвачена увиденным, настолько околдована аурой этого места, что напрочь забыла о себе и собственных жизненных сложностях. Алексис была единственным человеком на острове, и осознание этого подтолкнуло ее к любопытному выводу: быть одной еще не значит быть одинокой. От этой мысли она ощутила прилив сил и решимости по возвращении домой начать новый этап жизни – уже без Эда.

Вернувшись в молчаливый поселок, она некоторое время сидела на каменной ступеньке, попив воды из запасов, которые привезла с собой. Вокруг царило полное спокойствие, лишь время от времени нарушаемое шуршанием ящерицы по сухим листьям, которые ковром устилали полы мертвых домов.

 

Спиналонга - TourBlogger.ru

 

Алексис подумала, что, должно быть, больные лепрой ежедневно смотрели через пролив на Плаку и видели каждое здание, каждую лодку, – и даже, возможно, жителей деревни, занимающихся повседневными делами. Она догадывалась, что они должны были чувствовать: это зрелище было для них подлинными танталовыми муками.

Интересно, что могли бы рассказать эти стены? Несомненно, они были свидетелями великих страданий. Заболеть проказой и оказаться изолированным в обществе себе подобных на этом каменистом островке – более тяжелую судьбу сложно себе представить. Однако Алексис привыкла делать выводы на основании археологических находок, а того, что она здесь увидела, было достаточно, чтобы понять, что эмоции здешних обитателей не ограничивались грустью и отчаянием. Если бы существование этих людей состояло из сплошных страданий, зачем нужны были бы кафе? Или официальное здание, которое могло быть чем-то вроде муниципалитета или ратуши? Да, над городком плотным облаком висела застарелая грусть, тем не менее жизнь здесь была во многих отношениях вполне нормальной – очевидные признаки этого стали для Алексис большой неожиданностью. Если судить по достаточно развитой инфраструктуре, на этом крошечном островке существовала целая община, кусочек общества – то есть это было не просто место, в которое люди попадали, чтобы прожить остаток жизни и умереть.

 

Время на Спиналонге пролетело очень быстро: взглянув на часы, Алексис увидела, что уже пять. Солнце по-прежнему стояло высоко, а жара была такой сильной, что девушка напрочь утратила чувство времени. С бьющимся сердцем она вскочила на ноги: несмотря на то что местная тишина и умиротворенность пришлись ей по душе, мысль, что Герасимо может уплыть без нее, наполнила Алексис страхом. Она торопливо прошла по длинному темному тоннелю и вышла на причал за стеной. Старый рыбак сидел в лодке и ждал. Увидев ее, он повернул ключ и завел мотор – несомненно, он не собирался оставаться на острове дольше, чем было необходимо.

Обратное плавание до Плаки заняло лишь несколько минут. Алексис облегченно вздохнула, увидев бар, с которого началось ее путешествие, и взятую напрокат машину, которая стояла прямо напротив входа. Деревня уже успела возродиться к жизни. На порогах сидели, беседуя о чем-то, женщины, а под деревьями на улице играли в карты, пуская в воздух клубы табачного дыма, мужчины. Алексис и Герасимо все так же молча зашли в бар, где их встретила барменша – по всей видимости, она приходилась старому рыбаку женой. Отсчитав несколько мятых купюр, Алексис передала их женщине.

– Хотите пить? – на плохом английском спросила та.

Алексис почувствовала, что ей хочется не только пить, но и есть. За весь день у нее во рту не было и маковой росинки, а от жары в сочетании с морской качкой стало даже дурно.

Вспомнив, что подруга матери работает в деревенской таверне, она сняла рюкзак и нашла там мятый конверт с письмом Софии. Когда она показала адрес барменше, та сразу закивала в знак того, что адресат ей знаком, и, взяв Алексис за руку, вывела ее на улицу и повела параллельно берегу.

Таверна стояла метрах в пятидесяти от бара, на небольшом причале, выступающем в море. При виде покрашенных синей краской стульев и клетчатых сине-белых скатертей на столиках Алексис показалось, что она очутилась в оазисе посреди пустыни, а когда ее поприветствовал хозяин таверны Стефанос (заведение так и называлось – «У Стефаноса») уверенность, что здесь ей понравится, лишь окрепла.

«Я буду сидеть за одним из этих столиков и наблюдать за закатом», – промелькнула мысль.

У всех владельцев таверн, которых ей довелось видеть, было нечто общее – густые, аккуратно подстриженные усы, и Стефанос не стал исключением. Но, в отличие от большинства своих коллег, он не выглядел человеком, который сам ест не меньше, чем подает посетителям. По-видимому, местные жители приходили в таверну попозже, так что Алексис была единственным клиентом. Она села за столик на краю пирса.

– Скажите, Фотини Даварас здесь? – несмело спросила она. – У меня для нее письмо.

Стефанос говорил по-английски намного лучше, чем супруги из бара. Он дружелюбно ответил, что его жена, разумеется, на месте и выйдет к Алексис, как только закончит дела на кухне, а пока предложил принести гостье фирменные блюда, на которые та не обратила внимания в меню. Чтобы Алексис немного утолила голод, Стефанос принес ей стаканчик охлажденной рецины и ломтик грубого хлеба. Доев хлеб, девушка ощутила, что голод и впрямь отступил. Она получала большое удовольствие от этого дня и поездки, а одиночество лишь подчеркивало давно не испытываемое ею чувство свободы и независимости.

Алексис перевела взгляд на Спиналонгу за проливом. Больных проказой уж никак нельзя было назвать свободными людьми, но, быть может, в обмен на свободу они получали нечто не менее важное?

 

Стефанос вернулся с несколькими белыми тарелочками, которые нес в одной руке. На них лежали крошечные порции каких-то очень вкусных на вид блюд, которые, по словам хозяина таверны, были «с пылу с жару». Здесь были креветки, фаршированные цукини, миниатюрные сырные пирожки… Алексис подумала, что еще никогда не видела такой аппетитной еды. Или все дело в том, что она целый день ничего не ела?

Подходя к столику, Стефанос обратил внимание, что девушка задумчиво смотрит на остров. Его заинтересовала симпатичная англичанка, которая, по словам жены Герасимо Андрианы, в полном одиночестве провела полдня на Спиналонге. В разгар сезона на остров каждый день отправлялось несколько лодок, набитых туристами, однако большинство из них оставались там не более чем на полчаса, после чего возвращались на свои комфортабельные курорты, расположенные дальше по побережью. Почти все эти люди приезжали сюда, движимые нездоровым любопытством, и если судить по обрывкам разговоров, которые Стефанос слышал, когда туристы останавливались в его таверне, то увиденное чаще всего их разочаровывало. Видимо, они ожидали лицезреть нечто большее, чем кучка полуразрушенных зданий и церковь с заколоченными досками окнами. «И чего же вы ждали? – всегда хотелось спросить греку. – Трупов? Брошенных костылей?» Бестактное любопытство туристов неизменно его раздражало, но эта девушка была совсем не такой.

– Как вам остров? – спросил Стефанос.

– Он удивил меня, – ответила Алексис. – Я ожидала, что там будет ужасно грустно, да так оно и было, но одной грустью дело не ограничилось. Видно, что люди, которые там жили, не просто сидели на одном месте и жалели себя, – по крайней мере, мне показалось именно так.

Такое впечатление от посещения Спиналонги было нетрадиционным, но, в конце концов, эта девушка пробыла на острове дольше, чем большинство туристов. Алексис охотно ответила на вопрос Стефаноса, а поскольку владелец таверны всегда был не прочь попрактиковаться в английском, беседа обещала быть интересной и плодотворной.

– Сама не знаю, почему мне так показалось… Скажите, я права? – спросила Алексис.

– Я могу присесть? – поинтересовался Стефанос, не дожидаясь ответа, подтянул от соседнего столика плетеный стул и опустился на него. Он сразу почувствовал, что эта молодая женщина по-настоящему прониклась магией Спиналонги.

– У моей жены была подруга, которая когда-то жила там, – продолжал он. – Она одна из немногих местных жителей, жизнь которых была связана с островом. Все остальные, как только было открыто лекарство от лепры, постарались уехать как можно дальше – кроме нее и, разумеется, Герасимо.

– Герасимо был… прокаженным? – спросила крайне удивленная Алексис.

Несомненно, это объясняло его желание поменьше находиться на острове. Девушку охватило любопытство.

– Скажите, а ваша жена когда-нибудь плавала на остров?

– Много раз, – ответил Стефанос. – Она знает о нем больше, чем кто-либо здесь.

В таверну зашли посетители, и грек поднялся, чтобы указать им места и подать меню. Солнце уже ушло за горизонт, и небо приобрело насыщенный розовый оттенок. В остывающем на глазах воздухе порхали и стремительно пикировали ласточки, ловившие насекомых. Алексис казалось, что после ее отъезда из Ханьи прошла целая вечность. Она съела все, что принес Стефанос, но по-прежнему испытывала чувство голода.

Она как раз раздумывала, стоит ли зайти в кухню и выбрать что-нибудь еще – такое поведение посетителей считалось на Крите вполне нормальным, – когда пожилая женщина принесла основное блюдо.

– Это приготовлено из сегодняшнего улова, – сообщила она, ставя на столик овальный поднос. – Мы называем эту рыбу «барбуни», а по-английски она, кажется, зовется барабулькой. Надеюсь, я приготовила ее именно так, как вам нравится, – слегка обжарила с зеленью в небольшом количестве оливкового масла.

Алексис была поражена – и не столько замечательным видом блюда или мягким, почти без акцента английским женщины, сколько ее красотой. Она не раз слышала слова «ее лицо позвало в путь тысячу кораблей», и сейчас перед ней стояла живая иллюстрация к старинному выражению.

– Спасибо, – наконец сказала она. – Выглядит очень аппетитно.

Казалось, женщина собиралась отойти, но потом заметила:

– Муж говорил, что вы спрашивали меня.

Алексис в очередной раз удивилась: мать сказала, что Фотини за семьдесят, но женщина, стоявшая перед ней, была очень стройной, на ее лице почти не было морщин, а волосы, собранные в пучок на макушке, все еще имели цвет спелого каштана. Она ничуть не была похожа на старуху, которую ожидала увидеть девушка.

– Но разве вы… Фотини Даварас? – неуверенно проговорила Алексис, поднимаясь.

– Да, это я, – спокойно заверила ее женщина.

– У меня для вас письмо, – приходя в себя, сообщила Алексис. – Его написала моя мать, София Филдинг.

Лицо Фотини Даварас осветилось радостной улыбкой.

– Так ты дочь Софии? Но это же замечательно. Как она? Надеюсь, все хорошо?

Фотини взяла протянутое письмо так, как будто это было сокровище, и прижала конверт к груди с таким видом, словно это была сама София.

– Как я рада! – продолжала она. – От нее не было вестей вот уже несколько лет, со времен смерти ее тети. Раньше она писала мне каждый месяц, но потом почему-то перестала. Я очень волновалась из-за того, что на мои последние письма не было ответа.

Все услышанное было для Алексис внове: она понятия не имела, что мать регулярно отправляла на Крит письма и получала ответы.

«Очень странно, что за все эти годы я ни разу и не увидела письма с греческой маркой, – подумала девушка. – Я наверняка обратила бы на него внимание».

Будучи «жаворонком», она почти всегда сама забирала письма из-под коврика у входной двери. Все говорило о том, что мать старательно скрывала свою переписку с Фотини.

Обняв Алексис за плечи, Фотини всматривалась в ее лицо миндалевидными глазами:

– Дай-ка я взгляну… Да, ты очень похожа на нее. А еще больше – на бедняжку Анну.

Анну? Сколько Алексис ни пыталась узнать хоть что-то о воспитавших Софию дяде и тете с фотографии, мать ни разу не произносила этого имени.

– Твою бабушку, мать Софии, – быстро добавила Фотини, обратив внимание на удивленное выражение лица Алексис.

По спине девушки пробежал холодок: получалось, мать была даже более скрытной, чем она считала до этого! Стоя в сгущающихся сумерках над краем чернильно-черного моря, она сказала себе, что говорит с человеком, который вполне мог бы ответить на многие вопросы.

– Ну что же ты, садись! – воскликнула Фотини. – Ты обязательно должна попробовать барбуни.

Аппетит у Алексис почти пропал, но она решила, что было бы невежливо отказываться. Они сели за столик.

И хотя Алексис изнывала от желания задать Фотини все мучившие ее вопросы, она заставила себя терпеливо отвечать на дотошные расспросы женщины. Фотини Даварас хотела знать, как дела у матери, довольна ли она жизнью, какой человек ее отец, почему она решила приехать на Крит…

От пожилой женщины веяло теплом, как от летней ночи, и Алексис поймала себя на том, что рассказывает все без утайки. По возрасту Фотини годилась ей в бабушки, но в представлении Алексис бабушка должна была держаться совсем не так. Более того, Фотини Даварас была прямой противоположностью той согбенной старушки в черном, которую она себе представляла, когда мать передавала ей письмо. Интерес Фотини к жизни Алексис казался вполне искренним, и девушка подумала, что уже давно ни с кем так не говорила – если вообще говорила когда-нибудь. Куратор в университете иногда выслушивал ее с очень внимательным видом, но в глубине души она понимала: он делает это лишь потому, что ему за это платят. А Фотини Даварас она открыла душу сразу и безоговорочно.

– Мать всегда делала тайну из своего детства и юности, – сказала она. – Я знала только, что она родилась где-то здесь и что ее воспитывали дядя и тетя, а также то, что в восемнадцать лет она уехала с Крита, чтобы никогда больше туда не возвращаться.

– И это все? – спросила Фотини. – Больше София тебе ничего не рассказывала?

– Да, больше ничего. Я приехала на Крит еще и поэтому: мне хотелось узнать о своих корнях побольше. И мне интересно, почему она так решительно оставила свое прошлое в прошлом.

– Но почему тебе захотелось этого только теперь? – поинтересовалась Фотини.

– Причин много, – ответила Алексис, опустив взгляд в тарелку. – Но главная из них связана с моим парнем. Лишь недавно я осознала, как повезло матери, что она встретила отца, – прежде мне казалось, что их отношения самые обычные.

– Я рада, что они счастливы вместе. Этот союз в свое время удивил нас всех, но когда мы увидели, что их семейная жизнь складывается просто отлично, то уже не беспокоились о ней.

– Странно все это, правда? Я почти ничего не знаю о матери. Она никогда не рассказывает о своем детстве, о годах, проведенных здесь…

– Правда? – вставила Фотини.

– У меня такое чувство, – продолжала Алексис, – что то, что я узнаю о матери, может помочь мне в жизни. Ей повезло познакомиться с таким замечательным человеком, как отец, но как она поняла, что он – именно то, что ей нужно? Мы с Эдом вместе вот уже более пяти лет, но я до сих пор не уверена, что нам стоит встречаться.

Это высказывание было несвойственно обычно прагматичной Алексис. Более того, девушка осознавала, что оно могло прозвучать довольно туманно, даже странно, ведь она познакомилась с Фотини менее двух часов назад. Да и вообще, с чего она взяла, что пожилую гречанку заинтересуют подробности ее личной жизни, – даже если Фотини очень добросердечный и отзывчивый человек?

К столику подошел Стефанос. Собрав тарелки, он исчез, но вскоре вернулся с кофе и двумя большими бутылками бренди цвета патоки. Другие посетители таверны уже успели уйти – кроме Алексис и хозяев, на террасе никого не было.

Разгоряченная кофе, а еще больше – забористой «Метаксой», Алексис приступила к расспросам. Прежде всего она поинтересовалась, как давно Фотини знает ее мать.

– Практически со дня ее рождения, – ответила пожилая женщина и вдруг замолчала, сказав себе: «Фотини Даварас, кто ты такая, чтобы рассказывать этой девушке о прошлом ее семьи, которое собственная мать, несомненно, хотела скрыть от нее?»

Но затем она вспомнила о письме в кармане передника. Достав его, женщина взяла со стола нож и вскрыла конверт.

«Здравствуй, дорогая Фотини!

Пожалуйста, прости за то, что я так давно тебе не писала. Я знаю, что не обязана ничего объяснять тебе, но поверь: я часто о тебе думаю. Это письмо тебе передаст моя дочь Алексис. Ты ведь примешь ее так же радушно, как всегда принимала меня? Я могла бы и не спрашивать…

Алексис интересует прошлое семьи, и ее можно понять. Но я обнаружила, что мне очень трудно, если не невозможно, что-то ей рассказать. Со временем стало все сложнее вытаскивать прошлое на свет Божий… Странно, правда?

Я знаю, она задаст тебе кучу вопросов – в конце концов, она историк по образованию и призванию. Ответишь ли ты на них? Ты была свидетелем всех событий, и я уверена, что ты могла бы рассказать о них более полно и правдиво, чем я сама.

Пожалуйста, Фотини, нарисуй ей полную картину того, что было! Ее благодарность не будет знать границ. Кто знает, возможно, по возвращении в Англию она сможет сообщить мне что-то такое, чего я не знаю. И еще: покажи ей место, где я родилась – я уверена, она захочет увидеть его, а также Агиос Николаос.

Крепко целую тебя и Стефаноса. Передавай мои сердечные приветы вашим сыновьям.

Спасибо тебе за все.

С любовью,

София».

Дочитав письмо, Фотини аккуратно сложила его, убрала в конверт и посмотрела на Алексис, которая все то время, пока она читала, не сводила с нее любопытных глаз.

– София попросила рассказать тебе историю своего рода, – сообщила женщина. – Но эта история – не из тех, которые стоит рассказывать на сон грядущий. По воскресеньям и понедельникам таверна не работает, и я буду в твоем распоряжении, тем более что туристов сейчас немного. Не хотела бы ты пожить у нас пару дней? Мы будем очень рады.

Глаза Фотини поблескивали в темноте – не исключено, что это были слезы волнения.

Алексис почувствовала, что, оставшись в Плаке, потратит время с несоизмеримо большей пользой, чем если бы вернулась в Ханью и посетила с Эдом еще парочку археологических музеев. Какой смысл изучать останки древних цивилизаций, если ей подвернулась возможность вдохнуть жизнь в историю собственной семьи? Ни единой причины отказываться от предложения Фотини не было: достаточно послать Эду короткое сообщение, что она останется в Плаке на день-другой. И хотя Алексис понимала, что подобное неуважение обидит Эда, игра стоила свеч. В конце концов, что мешает ей делать то, что хочется?

На мгновение мир словно застыл, и даже темное, спокойное море, казалось, затаило дыхание. Высоко в чистом небе молча дожидалось ее решения самое яркое небесное созвездие – Орион, великан-охотник, который, согласно древнегреческим мифам, был вознесен на небеса богами.

Алексис подумала, что другого случая собрать воедино разрозненные кусочки мозаики, из которых состояло прошлое матери, может и не быть, – не исключено, что вскоре все это могло окончательно обратиться в прах. По существу, выбора у нее не было.

– Спасибо, – тихо ответила она, внезапно ощутив, как накатывает усталость. – Я с огромным удовольствием погощу у вас.

 

 

Глава вторая

 

В эту ночь Алексис спала очень крепко. Когда они с Фотини наконец отправились спать, было уже начало второго, и все события этого бесконечного дня – долгая поездка в Плаку, прогулка по Спиналонге и термоядерная смесь пряной греческой кухни и «Метаксы», – слившись воедино, привели к тому, что девушка мгновенно погрузилась в глубокий сон.

Когда яркий солнечный свет наконец ворвался в щель между плотными дерюжными занавесками и упал на подушку Алексис, было уже около десяти часов утра. Луч солнца разбудил ее, и она невольно закрыла лицо простыней, которой укрывалась. За последние две недели она не впервые просыпалась по утрам на новом месте, и каждый раз ее охватывало легкое замешательство – чтобы прийти в себя и понять, где находится, девушке требовалось время. Чаще всего матрасы дешевых гостиниц, в которых они с Эдом останавливались, были либо продавлены в центре, либо впивались в бока пружинами, выпирающими из набивки. С таких постелей Алексис всегда поднималась утром с удовольствием, но сейчас она лежала совсем на другой кровати – более того, и комната была совсем другой. Круглый стол, накрытый кружевной скатертью, табурет с выгоревшим плетеным сиденьем, несколько акварелей в рамках на стенах, подсвечник, словно органными трубами, унизанный потоками воска, пучок ароматной лаванды на двери, стены, выкрашенные в нежно-голубой цвет в тон постельному белью, – все это заставило Алексис чувствовать себя здесь как дома или даже еще уютнее.

Девушка отдернула занавески, и ее глазам открылся просто-таки ослепительный вид на поблескивающее море и остров, который из-за мерцания и трепета уже горячего воздуха казался дальше, чем был на самом деле.

Когда Алексис уезжала из Ханьи, то не собиралась оставаться в Плаке. Она представляла себе короткую встречу с пожилой женщиной, знакомой матери по временам детства, и короткую экскурсию по деревушке с последующим возвращением к Эду. Поэтому она не взяла с собой ничего, кроме карты и камеры, и уж тем более не позаботилась захватить сменную одежду и зубную щетку. Впрочем, Фотини не бросила ее в беде, быстро найдя самое необходимое: старую рубашку Стефаноса, в которой можно было спать, и чистое, пусть и немного застиранное полотенце. Алексис увидела в ногах кровати цветастую блузку. Блузка была не в ее стиле, но после жары и пыли предыдущего дня она была рада любой возможности сменить одежду. Такое проявление почти материнской заботы девушка просто не могла оставить без внимания – и пусть бледно-розовые и светло-голубые тона не сочетались с ее одеждой цвета хаки, какое это имело значение? Она на скорую руку умылась холодной водой в крошечной раковине в углу комнаты и принялась внимательно рассматривать в зеркале свое загорелое лицо. Она была настолько взбудоражена, что чувствовала себя ребенком, который дошел до кульминации захватывающего рассказа. На этот день Фотини должна была стать ее Шахеризадой.

Надев отглаженную, накрахмаленную хлопчатобумажную блузку – обычно она носила одежду из другой ткани, и ощущение было весьма необычным, – Алексис спустилась по темной лестнице на первый этаж и очутилась в кухне ресторанчика. Ее привлек сюда сильный аромат крепкого, только что заваренного кофе. Фотини сидела за большим, топорным на вид столом посреди комнаты. Несмотря на то что стол, безусловно, был тщательно протерт, создавалось впечатление, что на нем остались следы всех кусков мяса, которые отбивались тут, и всей зелени, которая измельчалась на его поверхности. Не приходилось сомневаться, что на этом столе побывали тысячи и тысячи блюд и продуктов, лишь мгновение назад вынутых из раскаленной печи или из кастрюли.

Фотини встала навстречу гостье.

–  Kalinera,Алексис! – дружелюбно поприветствовала она девушку.

На ней была блузка, похожая на ту, которую она позаимствовала Алексис, но другого цвета – коричневато-желтая, в тон длинной юбке, облегающей ее все еще стройные бедра и доходящей до лодыжек. Первое впечатление от необычайной красоты женщины, так поразившей Алексис накануне вечером, в мягком закатном полумраке, не было ошибочным. Величественная фигура пожилой критянки, ее большие глаза напомнили девушке образы, запечатленные на огромной минойской фреске в Кноссе, – яркие портреты, которые пережили несколько бурных тысячелетий и при этом были настолько простыми, что казались современными.

– Как тебе спалось? – поинтересовалась Фотини.

Подавив зевок, Алексис с улыбкой ответила:

– Очень хорошо.

Фотини тем временем поставила на поднос кофейник, несколько больших чашек с блюдцами и буханку хлеба, который только что достала из печи.

– Мне очень жаль, но хлеб немного перепекся. В воскресеньях плохо лишь то, что пекарь тоже устраивает себе выходной и валяется в постели допоздна. Так что будь готова к тому, что хлеб окажется чересчур сухим, – улыбнулась Фотини.

– Меня это не беспокоит, ведь можно запивать его кофе, – ответила Алексис, вслед за женщиной проходя через занавешенный пластмассовыми лентами дверной проем на террасу. С красных пластиковых столов были сняты скатерти, без которых они казались необычно голыми.

Две женщины – пожилая и молодая – сели за один из столиков и некоторое время глядели на море, плескавшееся внизу о камни. Затем Фотини взяла в руки кофейник, и в белую фарфоровую чашку темным потоком хлынула густая жидкость. После опостылевшего «Нескафе», подаваемого повсюду с таким видом, словно безвкусные гранулы растворимого кофе были настоящим деликатесом, напиток, приготовленный Фотини, показался самым вкусным кофе в жизни Алексис. Казалось, никто просто не осмеливался сообщить грекам, что «Нескафе» уже давно не был новинкой, – теперь людям, и Алексис в том числе, гораздо больше хотелось этого старомодного, своей густотой напоминающего патоку ароматного напитка. Сентябрьское солнце было приятно теплым, а критское небо – прозрачно голубым, и после невыносимой жары последних недель легкая утренняя прохлада воспринималась как благословение. Днем было уже не так жарко, как всего лишь неделю назад, кроме того, закончились яростные обжигающие ветры, не стихавшие почти все время их отпуска.

Некоторое время Алексис и Фотини молча сидели в тени тента. Положив ладонь на запястье девушки, Фотини сказала:

– Я очень рада, что ты приехала – ты даже не можешь представить себе, насколько. По правде говоря, меня сильно задело то, что твоя мать перестала мне писать. Я хорошо ее понимаю, но ведь она собственными руками разорвала такую важную связь с прошлым!

– Я понятия не имела, что она все это время писала вам, – произнесла Алексис, испытывая желание извиниться за поведение матери.

– Первая часть ее жизни была очень трудной, – продолжала Фотини, – но все мы здесь старались сделать ее счастливой или хотя бы довольной жизнью.

Должно быть, на лице Алексис появилось озадаченное выражение, и пожилая женщина поняла, что слишком торопится. Она налила им еще по чашке кофе и на время замолчала, видимо, раздумывая, с чего бы начать. Ей подумалось, что придется вернуться в прошлое дальше, чем она намеревалась сделать ранее.

– В таких случаях обычно говорят: «Начну сначала», – вновь заговорила Фотини, – но начала вообще-то и не было. История жизни твоей матери тесно связана с жизнью твоей бабушки, а также прабабушки и двоюродной бабушки: их жизни были переплетены, и когда мы в Греции говорим о судьбе, то имеем в виду именно это. Наша так называемая судьба в основном предопределяется предками, а не звездами. Когда речь идет о древней истории, мы всегда употребляем слово «рок» или «судьба», но на самом деле не имеем в виду силы, которыми не способны управлять. Само собой, иногда случаются события, которые изменяют ход нашей жизни, но в действительности то, что с нами происходит, определяют действия людей, окружающих нас, и тех, кто жил на этой земле до нас.

Алексис чувствовала, что немного нервничает. Непроницаемая завеса над прошлым матери, существовавшая всю ее жизнь, вот-вот должна была упасть, а все тайны – раскрыться, и она спросила себя, действительно ли хочет этого. Девушка перевела взгляд на слегка подрагивающие очертания Спиналонги в море и вспомнила вчерашний день и свою одинокую прогулку по острову, на мгновение ощутив что-то вроде приступа ностальгии. В свое время Пандора пожалела, что открыла ящик, – не пожалеет ли и она о своем?

Фотини проследила направление ее взгляда и сказала:

– На этом острове жила твоя прабабушка. Она болела лепрой.

Женщина сама не ожидала, что слова прозвучат так грубо, почти бессердечно. Алексис заметно поморщилась.

– Проказой? – приглушенным от потрясения голосом спросила она. Ее вдруг охватило чувство физического отвращения, и она выругала себя за такое поведение. Сейчас ей почему-то было сложно скрывать свои чувства.

Вчера Алексис узнала, что старый рыбак Герасимо в свое время переболел проказой, но она не оставила заметных следов на его внешности. Тем не менее мысль о том, что ее прямой и относительно недалекий предок также носил проказу в своем теле, была почти невыносимой. Одно дело, когда этой отвратительной болезнью страдает малознакомый человек, и совсем другое – когда женщина, плотью от плоти которой ты являешься.

Но для Фотини, которая с самого детства жила совсем близко от колонии, лепра всегда была неотъемлемой частью жизни. Она бесчисленное количество раз видела, как в Плаку приезжают, чтобы пересечь пролив и поселиться на острове, все новые и новые больные. Лепра сказывалась на них по-разному: кого-то уродовала, кого-то почти не трогала – правда, лишь внешне… Тем не менее Фотини хорошо понимала, что сейчас чувствует Алексис. Это была вполне нормальная реакция как для человека, который имеет представление о лепре лишь по главам Ветхого Завета, а в его ушах колокольным звоном звучат библейские слова «Нечист! Нечист!».

– Позволь мне объяснить все более подробно, – сказала Фотини. – Я знаю, каким ты представляешь себе лепрозорий, но ты должна была узнать правду: это очень важно, иначе ты никогда не поняла бы, каким в действительности был остров Спиналонга, ставший домом для многих хороших людей.

Алексис по-прежнему смотрела на островок, который лежал за поблескивающей полоской воды. Вчера, будучи там, она уловила так много противоречий: остатки элегантных вилл в итальянском стиле, садов и даже магазинов, и одновременно нависающий надо всем этим призрак болезни, которая столько раз изображалась в фильмах как смерть заживо. Она снова отхлебнула густой кофе.

– Я знаю, что во многих случаях эта болезнь не была смертельной, – словно защищаясь, заметила она. – Но ведь она сильно уродовала человека, да?

– Не до такой степени, как ты, наверное, себе представляешь, – ответила Фотини. – Лепра не относится к числу мгновенно вспыхивающих заболеваний, как, например, чума. Иногда она дремлет в организме много лет – обезображенные люди, которых ты наверняка видела в старых фильмах, могли болеть несколько десятилетий. Существуют две разновидности проказы, и одна из них развивается намного медленнее, чем вторая. Сейчас обе успешно лечатся. Но твоей прабабушке не повезло: ее болезнь развивалась быстро, и, к сожалению, в то время лекарство от лепры еще не изобрели.

Алексис было стыдно за свою первую реакцию и за свое невежество, однако, что ни говори, известие, что прабабушка была прокаженной, стало для нее поистине громом среди ясного неба.

– Болезнь поразила твою прабабушку, но она вплотную коснулась и твоего прадеда Гиоргиса, – продолжала Фотини. – На рыбацкой лодке он возил на Спиналонгу разные товары еще до того, как его жена была приговорена к ссылке на остров, и продолжал делать это, когда она оказалась там. Это означало, что он вынужден был ежедневно наблюдать разрушительное действие, которое проказа оказывала на твою прабабушку. Когда Элени только приехала на Спиналонгу, гигиенические условия там были просто ужасными, и хотя они заметно улучшились за время ее жизни на острове, в первые годы ее здоровью был нанесен непоправимый вред. Я избавлю тебя от слишком грубых подробностей, как в свое время Гиоргис избавлял от них Марию и Анну. Но ты и так знаешь, как это происходило, правда? Проказа поражает нервные окончания, и человек может жечь или колоть свое тело, ничего при этом не ощущая. Вот почему больные лепрой так склонны причинять себе непоправимый вред, и последствия этого часто были просто ужасными.

Фотини замолчала. Ей очень не хотелось оскорблять чувства гостьи, и она хорошо понимала, что некоторые подробности этой истории были поистине шокирующими. Оставалось лишь тщательно подбирать слова.

– Я не хочу, чтобы ты решила, что семья твоей матери полностью подпала под власть этой ужасной болезни, – торопливо проговорила она. – Все было совсем не так. Посмотри сама: у меня остались фотографии твоих родных.

На большом деревянном подносе, на котором стоял кофейник, лежал невзрачный светло-коричневый конверт. Фотини открыла его, и на стол легла пачка фотографий. Некоторые из них по размеру были не больше календарика, другие – с почтовую открытку. Часть фотографий были глянцевыми, с белыми рамками по краям, другие – матовыми, но при этом все черно-белыми и блеклыми. Большинство были сделаны в студии, еще до появления моментальных снимков, и напряженные позы людей, изображенных на них, породили у Алексис ощущение, что эти люди отстоят от нее во времени так же далеко, как царь Древнего Крита Минос.

Первая фотография, на которую Алексис обратила внимание, была ей знакома. Такой же снимок стоял на тумбочке рядом с кроватью ее матери: дама в кружевах и мужчина с платиновыми волосами. Алексис взяла фотографию.

– Это твоя двоюродная бабушка Мария и двоюродный дедушка Николаос, – с чуть заметной ноткой гордости в голосе сообщила Фотини. – А вот это, – продолжала она, доставая снизу особенно потрепанный снимок, – последняя совместная фотография твоих прабабушки с прадедушкой и их двух дочерей.

Она передала фотографию Алексис. Мужчина был примерно одного роста с женщиной, но более широк в плечах. У него были темные волнистые волосы, подстриженные усы, прямой нос и глаза, которые улыбались, хотя перед камерой он и постарался принять серьезный вид. Его руки казались очень крупными по сравнению с телом. Женщина с длинной лебединой шеей, стоявшая рядом с ним, была очень стройной и поразительно красивой. Ее волосы были заплетены в косы, уложенные на макушке. Она широко, непринужденно улыбалась. Перед родителями сидели на стульчиках две девочки в хлопчатобумажных платьях. У одной из них были густые пышные волосы, свободно спадавшие на плечи, а глаза казались раскосыми, как у кошки. В глазах девочки светилось озорство, но пухлые губы не улыбались. Волосы ее сестры были, как и у матери, аккуратно заплетены в косы. Черты ее лица были более тонкими, а носик сморщен – девочка весело улыбалась в камеру. В глаза бросалась ее худоба и более сильное, чем у сестры, сходство с матерью. Ее руки скромно лежали на коленях, в то время как вторая девочка, скрестив руки на груди, смотрела в объектив несколько грозно и вызывающе.

– Это Мария, – сообщила Фотини, указав на улыбающуюся девочку. – А это Анна, твоя бабушка, и родители девочек, Элени и Гиоргис.

Она принялась раскладывать остальные фотографии по столу, и легкий ветерок шевельнул их, словно оживив старые изображения. Алексис увидела снимки двух сестер в младенческом возрасте, затем в младшем школьном и наконец в девичестве – на последних фотографиях матери девочек не было, лишь отец. Был здесь и снимок Анны под руку с мужчиной в традиционной для Крита народной одежде – фотография была свадебной.

– Наверное, это мой дед? – спросила Алексис. – Анна очень красивая на этом снимке, и заметно, что она счастлива.

– Да, в ее глазах горит свет юной любви, – произнесла Фотини.

В ее голосе послышалась легкая насмешка, и это удивило Алексис. Она хотела было продолжить расспросы, но тут ее внимание привлекла очередная фотография.

– Это же моя мама! – воскликнула она.

У девочки на фотографии был характерный нос с горбинкой и милая, но довольно робкая улыбка.

– Да, это действительно она, – подтвердила Фотини. – Должно быть, здесь ей лет пять.

Как и любая другая подборка семейных фотографий, эти снимки представляли собой лишь отдельные фрагменты мозаики. Полного представления о прошлом семьи кусочки бумаги, вставленные в рамку или аккуратно сложенные в конверт, просто не могли дать. Алексис хорошо это понимала, но теперь она по крайней мере знала, как выглядят ее ближайшие предки, – завеса над тайнами, которые так долго хранила ее мать, наконец была приподнята.

– Все это началось здесь, в Плаке, – сказала пожилая женщина. – Дом семьи Петракис стоял совсем рядом с нашим. Вернее, он и сейчас там стоит.

Фотини указала на маленький домик на углу, буквально в паре десятков шагов от того места, где они сидели. Строение с белеными стенами было невзрачным – как, впрочем, почти все дома в этой забытой богом деревушке, – но в нем все равно ощущалось какое-то очарование. Штукатурка частично осыпалась со стен, а ставни, явно неоднократно перекрашенные с тех пор, как в доме жили прадед и прабабушка Алексис, были покрыты растрескавшейся, выгоревшей на жарком солнце светло-голубой краской. Балкончик, умостившийся над входной дверью, покосился под весом нескольких огромных кадушек с пышной огненно-красной геранью, ветви которой водопадом свисали сквозь решетку перил, словно пытались вырваться на волю. Эта картина была типичной для большинства греческих островов, и определить возраст дома было практически невозможно – он мог быть построен как несколько столетий назад, так и в двадцатом веке. Плака, как и всякая деревушка, которой повезло избежать массового нашествия туристов, была неподвластна времени.

– В этом доме прошло детство твоей бабушки и ее сестры, – рассказывала Фотини. – Мария, моя лучшая подруга, была примерно на год младше Анны. Их отец, Гиоргис, был рыбаком, как почти все жители деревни, а Элени, его жена, учительницей. На самом деле она была не просто учительницей: она практически одна вела все дела в местной начальной школе. Школа расположена в Элунде – соседнем городке, который ты, должно быть, проезжала, когда добиралась сюда. Элени обожала детей – не только собственных дочерей, но всех детей, которых она учила. Думаю, Анне было сложно с этим примириться. Она была собственницей и не любила делиться с другими чем бы то ни было, в особенности вниманием матери. Но Элени была в полном смысле щедрым человеком, так что у нее хватало времени на всех детей – как плоть от плоти ее, так и учеников… Я почти что считала себя еще одной дочерью Элени и Гиоргиса, – продолжала рассказ пожилая женщина. – Я проводила в их доме практически все время. У меня было два брата, поэтому можешь представить, насколько наш дом отличался от дома моих подружек. Моя мать, Савина, особенно не возражала против этого. Они с Элени с детства дружили и всегда делились всем на свете, так что не думаю, что ее сильно беспокоило мое постоянное отсутствие. Вообще-то, мне кажется, мать всегда втайне хотела, чтобы Мария или Анна вышли замуж за одного из моих братьев. Наверное, в детстве я проводила в доме Петракисов больше времени, чем у себя, но позже все изменилось, и Мария с Анной, можно сказать, переехали жить к нам. Как и у многих других детей с греческих островов, нашей площадкой для игр был берег моря. Море менялось каждую секунду и никогда не надоедало нам. С мая по октябрь мы каждый день купались, а от песка, который с наших немытых ног попадал в постель и растирал нам кожу, плохо спали по ночам. По вечерам мы ловили с берега рыбешек, а по утрам ходили на причал посмотреть, что привезли рыбаки. Зимы приносили с собой штормы, и обычно море выбрасывало на берег что-нибудь интересное: медуз, угрей, осьминога, а иногда и крупных черепах. Но в любое время года после наступления темноты мы возвращались домой к Анне с Марией. Там нас часто встречал аромат горячей выпечки – Элени пекла нам свежие сырные пирожки, – а когда подходило время идти домой спать, мне обычно давали в дорогу еще один пирожок, который я съедала, пока доходила до дверей…

– Действительно, ваше детство было настоящей идиллией, – перебила пожилую женщину Алексис.

Ее захватило красочное повествование Фотини, но еще больше ей хотелось узнать, что случилось потом.

– Так как Элени заразилась проказой? – отрывисто спросила она. – Неужели больным разрешали покидать остров?

– Конечно же, нет. Именно поэтому он и вызывал такой страх. В начале двадцатого века правительство издало указ, по которому всех больных следовало содержать на Спиналонге. Как только диагноз «лепра» подтверждался, человек вынужден был навсегда попрощаться с родными и отправиться на остров. Спиналонгу называли островом живых мертвецов, это очень точное описание. И люди делали все возможное, чтобы скрыть признаки проказы, – в основном потому, что последствия установления диагноза были просто ужасными. Вряд ли стоит удивляться, что Элени заразилась. Она никогда не прибегала к мерам предосторожности, когда учила детей, сажала их рядом с собой, а когда ребенок расшибал локоть или коленку на школьном дворе, то первая спешила его поднять. А потом выяснилось, что один из ее учеников болен проказой.

Фотини замолчала.

– Вы считаете, родители этого ребенка знали, что он болен? – недоверчиво спросила Алексис.

– Я почти уверена в этом, – ответила женщина. – Родители понимали: если кто-нибудь узнает, что их ребенок болен, они никогда больше его не увидят. После того как Элени узнала о своей болезни, как здравомыслящий человек она могла поступить лишь единственным образом – и она так и поступила. Она организовала осмотр всех учеников в школе, чтобы определить носителя болезни, – и действительно, у девятилетнего мальчика по имени Димитрий была найдена проказа. Его несчастным родителям пришлось пережить ужас расставания с сыном, но выбора не было. Подумай, ведь заразиться проказой могли и другие дети! Дети борются, играют в «кучу малу»… Да мало ли других игр с прикосновениями. Теперь-то мы знаем, что обычно проказа передается лишь при постоянном контакте, но тогда люди боялись, что если они не изолируют больного ребенка как можно быстрее, школа в Элунде превратится в новую колонию для прокаженных.

– Должно быть, Элени было непросто на это решиться, ведь она так любила своих учеников, – задумчиво проговорила Алексис.

– Да, это было ужасно. И не только для нее, но и для окружающих, – ответила Фотини.

Алексис почувствовала, что у нее пересохло во рту. Не в силах выговорить ни слова, она придвинула Фотини пустую чашку, и женщина снова наполнила ее. Размешивая ложкой сахар, Алексис почувствовала, как ее затягивает воображаемая воронка горя и страданий Элени, похожая на ту, что образовалась на поверхности темной жидкости в чашке.

Что чувствует человек, вынужденный расстаться со своим домом и по существу помещенный в тюрьму, из которой хорошо видно все самое дорогое для тебя, все то, что ты покинул? Однако Алексис думала не только о женщине, которая приходилась ей прабабушкой, но и о мальчике, который ее заразил – оба они не были виновны ни в каком преступлении, но приговорены.

Протянув руку, Фотини сжала запястье девушки. Она подумала, что, пожалуй, слишком поторопилась с рассказом: похоже, Алексис приняла его чересчур близко к сердцу. Но она рассказывала не сказку, в которой можно было пропустить некоторые детали, а реальную историю, которая теряла смысл, если не рассказать ее полностью.

По лицу Алексис в очередной раз пробежала мрачная тень, резко контрастировавшая с почти безоблачным небом. Пожилая женщина полагала, что до этого дня единственным, что омрачало жизнь девушки, была скрытность матери относительно своего прошлого, но вряд ли этот вопрос по-настоящему беспокоил Алексис – и уж наверняка он не мучил ее бессонными ночами. Фотини была уверена, что ее гостья никогда не видела тяжелобольных людей, не говоря уже о смерти. И теперь ей пришлось лицом к лицу встретиться со всем этим.

– Алексис, пойдем пройдемся, – сказала Фотини, поднимаясь. – Позже мы попросим Герасимо отвезти нас на остров – вот увидишь, там для тебя многое прояснится.

Прогулка была именно тем, что сейчас нужно было Алексис. От встречи с прошлым семьи и ударной дозы кофеина у нее кружилась голова, и, когда они спустились по деревянным ступенькам на усыпанный галькой берег, девушка принялась жадно вдыхать соленый морской воздух.

– Почему мама никогда не рассказывала мне об этом? – спросила она.

– Я уверена, у нее были на то свои причины, – ответила Фотини, подумав, что девушке еще очень многое предстоит узнать. – Возможно, когда ты вернешься в Англию, София расскажет, почему была такой скрытной.

Прогулявшись по берегу, они стали подниматься по каменистой тропинке, по обеим сторонам которой росли ворсянка и лаванда. Тропинка вывела их за околицу деревни. Ветер здесь был сильнее, и Фотини пошла медленнее. Несмотря на то что для семидесяти с лишним лет она была в неплохой физической форме, возраст и крутой подъем все же сказывались.

Время от времени Фотини останавливалась, обращая внимание Алексис на что-нибудь. Пару раз она показывала ей некоторые строения на Спиналонге, хорошо заметные с высоты. Наконец они вышли к огромному валуну, который под действием ветра и дождя, а также из-за долгого использования в качестве скамьи стал абсолютно гладким. Присев, женщины смотрели на море. Ветер шевелил низкие кусты дикого тимьяна, в изобилии произрастающего в этих местах. Фотини приступила к изложению истории Софии.

В последующие дни Фотини без утайки рассказала Алексис все, что знала о прошлом ее семьи, – от мелких эпизодов из детства родных девушки до краткой истории Крита в целом. Они бродили прибрежными тропами, сидели за столиком в таверне, ездили на машине Алексис в соседние городки, и все это время Фотини говорила, говорила, говорила… Постепенно мозаичная картина жизни Петракисов становилась все более полной. Алексис казалось, что она с каждым днем становится старше и мудрее. Фотини же, мыслями возвращаясь в прошлое, словно и сама молодела. Без малого пятьдесят лет, которые разделяли двух женщин, исчезли, и стороннему наблюдателю, встретившему их во время этих прогулок, они могли бы даже показаться сестрами.

 

ЧАСТЬ 2

Глава третья

1939

 

В начале мая на Крите наступает самое замечательное, поистине райское время. В один из таких дней, когда деревья тонули в цвету, а остатки снега, покрывавшего горы, уже растаяли, сбежав вниз кристально чистыми ручьями, Элени отправилась в короткое путешествие на Спиналонгу. Небо этого черного дня было абсолютно безоблачным, нежно-голубым, и такой контраст не мог не бросаться в глаза. Проводить Элени собралось немало людей, и несмотря на то что в этот день школа официально работала, в честь уезжающей навсегда учительницы классные комнаты звенели тишиной – все без исключения ученики и коллеги собрались на берегу, чтобы поглазеть, всплакнуть, сказать ей что-то ободряющее.

Жители Плаки и соседних деревень обожали Элени, или «госпожу Петракис», как они ее называли. Она обладала обаянием, притягивавшим как детей, так и взрослых, и все они восхищались ею и глубоко уважали ее. Причина этого была проста: для Элени учительство было подлинным призванием, а ее энтузиазм воспламенял детей подобно факелу. «Если детям что-то нравится, они это выучат» – таков был ее девиз. Эти слова принадлежали не ей, а другому учителю с огнем в сердце, который и передал ей этот огонь двадцать лет назад.

В вечер перед расставанием с домом Элени наполнила вазу весенними цветами и поставила ее в центр стола. Нежный аромат бледных цветов волшебным образом изменил комнату. Элени хорошо понимала, как много значат подобные простые действия и сколь велика сила мелочей. К примеру, она знала, что часто, чтобы завоевать сердце, а значит, и разум ребенка, достаточно вспомнить день его рождения или любимый цвет. Ее ученики хорошо усваивали то, чему она их учила, в основном потому, что хотели сделать ей приятное, а в этом помогало то, как она подавала факты и цифры: все записывалось на отдельные карточки, которые подвешивались под потолком, и казалось, что в класс залетела стая экзотических птиц, парящих над головами.

Но в этот день отправиться на остров Спиналонгу должна была не только любимая учительница всех местных детей. Они прощались и со своим другом, девятилетним Димитрием, родители которого ценой огромных усилий целый год скрывали признаки поразившей его болезни. И с каждым месяцем делать это становилось все сложнее: штанишки по колено, которые носил мальчик, сменились длинными брюками, открытые сандалии – тяжелыми ботинками, а летом ему было запрещено купаться с друзьями в море, иначе те наверняка заметили бы пятна на его спине. «Говори, что боишься волн!» – умоляла мать. Это было просто смешно: местные дети с раннего детства учились наслаждаться живительной силой моря и с нетерпением ожидали дней, когда ветер Мелтеми превращал гладкую поверхность моря в бушующий океан. В результате мальчик много месяцев терзался страхом разоблачения, в глубине души зная, что рано или поздно о его болезни станет известно, и ждать осталось совсем недолго.

Человек, не ведающий печальной подоплеки событий этого майского утра, мог бы предположить, что люди собрались на похороны. Их было около сотни, и у всех были грустные лица. Они стояли на центральной площади деревни и ждали, затаив дыхание. В воздухе было разлито печальное молчание.

Элени Петракис открыла дверь дома, который стоял в выходящем на площадь переулке, увидела, что обычно пустая площадка переполнена людьми, и ей помимо воли захотелось спрятаться в стенах своего жилища. Но об этом не могло быть и речи. У причала ее ждал Гиоргис, а в его лодке уже лежали вещи, которые она брала с собой. Вещей было немного: все необходимое Гиоргис мог привезти в любой день, к тому же Элени очень не хотелось забирать что-то из дома. Анна и Мария не вышли на улицу. Последние минуты, проведенные с дочерьми, были самыми мучительными в жизни Элени. Она испытывала отчаянное желание обнять их, почувствовать их горячие слезы, унять дрожь их тел. Но ничего этого делать было нельзя: она могла заразить девочек. Их лица были искажены горем, а глаза опухли от слез. Все, что можно было сказать, уже было сказано, да и чувств почти не осталось. Их мать уезжала навсегда. Она больше не будет по вечерам возвращаться домой, сгибаясь под тяжестью книг и с лицом, осунувшимся от сильной усталости, но светлым от мысли, что она наконец вернулась к своей семье. Она останется на острове навечно.

Девочки вели себя именно так, как ожидала Элени. Анна, старшая, всегда была непосредственным ребенком, и все чувства были написаны у нее на лице. Мария же была более спокойной и сдержанной, вывести ее из себя было намного сложнее, чем сестру. На первый взгляд предстоящий отъезд матери мучил Анну сильнее, чем сестру, и в эти дни ее неспособность сдерживать эмоции проявилась наиболее ярко. Она непрестанно умоляла мать не уезжать, остаться дома, причитала и рвала на себе волосы. Мария лишь плакала – сначала тихо, но потом плач перешел в захлебывающиеся рыдания, которые были слышны даже на улице. Однако теперь обе они выглядели практически одинаково: казалось, у них не осталось никаких чувств, и они почти все время угрюмо молчали.

Элени решила во что бы то ни стало сдержать горе, которое грозило переполнить ее душу. Она могла дать волю чувствам только после того, как лодка отплывет от берега, а пока надо было держать себя в руках. Если она поддастся слабости, девочки могут и не перенести этого. Решено было, что они останутся в доме: вид матери, навсегда уплывающей на ужасный остров, мог еще сильнее ранить неокрепшие сердца.

Никогда еще у Элени не было так тяжело на душе, и все усугублялось тем, что за каждым ее движением следили десятки глаз. Женщина знала, что эти люди пришли попрощаться с ней, но никогда еще ей так отчаянно не хотелось остаться одной. Каждое из этих лиц было ей знакомо, и всех этих людей она искренне любила.

– Прощайте, – тихо проговорила Элени. – Прощайте.

Она держалась поодаль от людей: инстинктивное желание обнять собеседника, которым она неизменно руководствовалась всю жизнь, умерло десять дней назад, в то роковое утро, когда она заметила на ноге странные пятна. В причине их появления не приходилось сомневаться – особенно после того как Элени сравнила их с фотографиями из брошюры, которую им раздали для ознакомления с симптомами лепры. Чтобы осознать ужасную правду, даже не было необходимости обращаться к врачам: Элени сразу поняла, что каким-то образом заразилась неизлечимой, смертоносной проказой. Цитата из «Левита», которую так часто зачитывал местный священник, громом звучала у нее в голове:

«Если же на плеши или на лысине будет белое или красноватое пятно, то на плеши его или на лысине его расцвела проказа; священник осмотрит его, и если увидит, что опухоль язвы бела или красновата на плеши его или на лысине его, видом похожа на проказу кожи тела, то он прокаженный, нечист он; священник должен объявить его нечистым, у него на голове язва. У прокаженного, на котором эта язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт и кричать: нечист! нечист!»

Многие до сих пор были убеждены, что жестокие указания Ветхого Завета относительно того, как надо обходиться с прокаженными, следует неукоснительно соблюдать. Этот отрывок сотни лет звучал под сводами церквей, и представление о больном как о человеке, которого следует немедленно изгнать из общества, было накрепко впечатано в общественное сознание.

Элени шла сквозь толпу. Гиоргис заметил ее и понял, что миг, которого он так боялся, настал. Он бывал на Спиналонге тысячи раз, на протяжении многих лет пополняя свои скромные доходы рыбака деньгами от поставок различных припасов в лепрозорий, но подобной поездки он и представить себе не мог. Лодка уже была готова к отплытию. Гиоргис стоял и смотрел на приближающуюся жену. Его руки были скрещены на груди, голова опущена. Мужчине казалось, что если он будет продолжать стоять вот так, застыв на месте и напрягая все мышцы, ему удастся подавить бушующие внутри чувства, не дать им вырваться в криках невыносимой муки. Присущее ему от рождения умение управлять чувствами подкреплялось невероятным самообладанием жены. Но в душе его все окаменело от горя. «Я должен это сделать, – твердил он себе. – Это всего лишь очередная поездка на остров». К тысяче прошлых посещений Спиналонги должно было добавиться тысяча первое.

Элени подошла к причалу. Люди по-прежнему молчали. Заплакал какой-то ребенок, но мать поскорее заставила его замолчать. Чувствовалось, что достаточно одного фальшивого выплеска эмоций – и сдержанность покинет провожающих, а тогда вся торжественность момента будет непоправимо испорчена. Элени остановилась на причале и обернулась, чтобы окинуть всех последним взглядом. С этого места ее дом не было видно, но она знала, что ставни сейчас закрыты и ее дочери плачут в полутьме комнат.

Внезапно послышался крик. Это были громкие, душераздирающие рыдания женщины, и ее горе было настолько же безудержным, насколько полным было самообладание Элени. Элени на мгновение застыла. Да, эти звуки были эхом ее эмоционального состояния, точным внешним выражением того, что происходило в ее душе, но она знала, что рыдания звучат только в ее сердце. Все как по команде перевели взгляды с Элени в дальний угол площади, где рядом с привязанным к дереву мулом стояли мужчина и женщина. Здесь же был мальчик, которого почти не было видно в материнских объятиях. Ростом мальчишка едва доходил женщине до груди. Она стояла, склонившись и охватив его руками, словно не собиралась никуда отпускать.

– Сынок! – всхлипывала она. – Милый мой, дорогой мой мальчик!

Стоявший рядом мужчина повторял:

– Катерина, Димитрию пора. У нас нет выбора – лодка ждет.

Он осторожно оторвал руки женщины от мальчика. Катерина в последний раз выговорила имя сына, тихо, неразборчиво:

– Димитрий…

Но мальчик так и не оторвал взгляда от пыли, покрывающей землю.

– Пойдем, Димитрий, – твердо произнес мужчина, и мальчик повиновался.

Он по-прежнему не отводил взгляда от поношенных кожаных сапог отца и старался ступать точно по следам, которые тот оставлял в пыли. Он делал это машинально – в эту игру они играли сотни раз. Обычно отец Димитрия двигался размашистыми шагами, и мальчик вынужден был совершать все более длинные прыжки, пока наконец не падал на землю, задыхаясь от смеха. Однако на этот раз мужчина шел медленно и неуверенно, и Димитрию было несложно следовать за ним. Его отец снял ношу с мула с печальной мордой и поднял небольшой ящик с вещами мальчика себе на плечо – то самое плечо, на котором он столько раз носил сына. Путь сквозь толпу к краю пристани, который им предстояло пройти, казался обоим очень длинным.

Прощание отца с сыном было кратким, почти мужским. Уловив неловкость, Элени сердечно приветствовала Димитрия, подумав, что отныне основной ее задачей станет забота о мальчике.

– Пойдем! – бодро сказала она. – Скоро мы увидим наш новый дом.

Взяв мальчишку за руку, она помогла ему сесть в лодку – как будто они отправлялись в захватывающее путешествие, а в ящиках лежало все необходимое для веселого завтрака на природе.

Люди все так же молча следили за происходящим. Никто не знал, что следует делать или говорить в такую минуту – махать ли руками вслед, произносить ли слова прощания? Многие побледнели, у всех было тяжело на сердце. Кое-кто испытывал к мальчику смешанные чувства, обвиняя его в случившемся с Элени. Другие дети тоже могли заразиться от Димитрия, и это беспокоило родителей. Но сейчас люди, собравшиеся на площади, испытывали лишь жалость к несчастным, которым приходилось навсегда расстаться с родными.

Гиоргис оттолкнул лодку от причала, и весла начали обычную битву с течением. Казалось, само море не хочет, чтобы они уезжали. Некоторое время толпа еще наблюдала за происходящим, но вскоре людей в лодке стало плохо видно, и все начали расходиться.

Последними с площади ушли женщина примерно одного с Элени возраста и ее дочь. Женщину звали Савина Ангелопулос, она была подругой детства Элени, а девочка, Фотини, – лучшей подругой Марии, младшей дочери Элени. Платок на голове Савины прикрывал ее густые волосы, подчеркивая большие добрые глаза. Рождение детей плохо сказалось на ее внешности: она сильно раздалась в бедрах. Фотини же, наоборот, была худенькой, как побег оливкового дерева, но зато унаследовала от матери замечательно красивые глаза. Когда лодка почти растворилась в дымке моря, мать и дочь повернулись и быстро пошли через площадь. Они шли к дому с выгоревшей зеленой дверью – той самой, из которой недавно вышла Элени. Ставни были опущены, но входную дверь никто не запирал, и Савина с Фотини вошли. Спустя несколько секунд Савина уже прижимала девочек к себе – дарила то, чего больше не могла дать им собственная мать.

Когда лодка приблизилась к острову, Элени крепче сжала руку Димитрия. Ее радовало хотя бы то, что бедняжка не останется в незнакомом месте совсем один – грустной иронии, которая заключалась во всем этом, она пока не осознавала. Женщина сказала себе, что будет учить мальчика и заботиться о нем, словно о родном сыне, – словом, сделает все, чтобы болезнь как можно меньше сказалась на его жизни.

Они уже подплыли к острову достаточно близко, чтобы видеть, что на причале под стенами крепости стоят какие-то люди. Видимо, их встречали, иначе зачем было выходить на берег? Вряд ли они собирались покинуть остров.

Гиоргис мастерски подвел лодку к причалу и помог жене и Димитрию сойти на берег. Он поймал себя на мысли, что невольно пытается избежать прикосновения к коже мальчика: помогая Димитрию выбраться на берег, он взял его за локоть, а не за руку. После этого мужчина тщательно привязал лодку и приступил к разгрузке немудреного скарба, стараясь не думать о том, что ему придется оставить на острове жену. Вскоре оба деревянных ящика – маленький с вещами Димитрия и побольше, принадлежащий Элени, – стояли на причале.

Они были на Спиналонге. И Элени, и мальчику казалось, что они пересекли огромный океан и их прошлая жизнь осталась далеко позади.

Не успела Элени как следует осмотреться, а Гиоргис уже отчалил. Они еще ночью договорились, что не будут затягивать прощание, и оба сдержали слово. Повернувшись, Элени увидела, что муж успел отплыть от берега на сотню метров. Его голова была понуро опущена, лицо почти полностью скрыто полями шляпы, и женщина могла видеть лишь потемневшее дерево лодки.

 

Глава четвертая

 

Группа людей, которых Элени заметила с моря, приблизилась к ним. Димитрий по-прежнему молчал, глядя себе под ноги. Элени протянула руку пожилому мужчине, который вышел вперед, приветствуя их. Этим жестом она словно давала понять, что приняла Спиналонгу в качестве своего нового дома. Рука старика была скрючена, как посох чабана, и обезображена проказой настолько сильно, что почти не повиновалась хозяину, так что Элени пришлось приблизиться к мужчине еще на шаг. Но его улыбка была достаточно красноречивой. Элени ответила на нее вежливым «Каминера»,Димитрий не сказал ничего – как молчал он и следующие несколько дней.

На Спиналонге существовал обычай: по прибытии новых членов колонии устраивать нечто вроде маленькой приветственной церемонии. Элени и Димитрия встретили так, словно они прибыли в землю обетованную после далекого, полного опасностей путешествия. В некоторых случаях это так и было, ведь остров предлагал приют людям, которые долго пребывали на положении изгнанников. Часть больных приезжали сюда после нескольких месяцев или даже лет жалкого существования на задворках общества, когда они жили в трущобах и питались чем придется. Для этих жертв болезни Спиналонга действительно была землей обетованной – пусть даже положение изгоев общества сильно тяготило их.

Человека, который первым приветствовал их, звали Петрос Контомарис. Он был на острове чем-то вроде вождя, вернее, президента. Две сотни обитателей Спиналонги каждый год избирали главу колонии вместе с группой старейшин: на острове царили демократические порядки, а ежегодные выборы давали недовольным возможность быстро сменить руководство. В обязанности Контомариса входила встреча новоприбывших, и покидать стены крепости разрешалось только ему и еще нескольким людям, облеченным доверием местных обитателей.

Держась за руки, Элени с Димитрием прошли за Петросом Контомарисом по туннелю. Поскольку Гиоргис постоянно бывал на Спиналонге, Элени знала об острове больше, чем многие другие критяне, но даже ее поразило зрелище, открывшееся перед глазами. Узкая улочка, лежащая перед ними, была запружена людьми. Все это очень напоминало рынок в Плаке: туда-сюда сновали люди с корзинами каких-то товаров. Из церкви вышел священник, вдоль по улице верхом на усталых ослах медленно двигались две старушки. Многие люди поворачивались, чтобы рассмотреть новоприбывших, кое-кто приветствовал их жестом или кивком головы. Элени огляделась. Ей очень не хотелось показаться невежливой, но сдержать любопытство она была не в состоянии. Рассказы, которые ей доводилось слышать, оказались правдой: большинство прокаженных выглядели так же, как она, – никаких пятен на их коже не было видно.

Однако когда какая-то женщина с прикрытой шалью головой остановилась, уступая им дорогу, Элени разглядела лицо, обезображенное шишками размером с грецкий орех, и содрогнулась. Никогда еще она не видела более ужасного зрелища, и оставалось лишь надеяться, что Димитрий не обратил на женщину внимания.

Небольшая процессия из Петроса Контомариса, Элени с Димитрием и пожилого мужчины, который вел на поводу двух ослов с их вещами, медленно двигалась вверх по улице. Петрос сказал Элени:

– У нас есть для вас дом, он пустует уже неделю.

На Спиналонге дом мог опустеть только из-за смерти обитателей. Свободного жилья могло не быть, но новые больные все равно продолжали прибывать, и это означало, что остров часто бывал перенаселен. Поскольку правительство делало все возможное, чтобы привлечь больных на Спиналонгу, в его интересах было свести к минимуму недовольство обитателей колонии. Поэтому время от времени государство выделяло деньги на постройку новых жилых домов или ремонт старых. В прошлом году был достроен довольно уродливый, но зато удобный многоквартирный дом, что позволило предотвратить назревающий жилищный кризис. Благодаря этому многие островитяне получили право на какое-то подобие частной жизни. Решение о том, где разместить новоприбывших, принимал Контомарис. Он посчитал, что случай Элени с Димитрием является особым и их следует поселить не в новом доме, как большинство новичков, а в пустующем здании на главной улице – как будто они были матерью и сыном. «Быть может, Димитрию придется провести в этом доме большую часть жизни», – подумала Элени.

– Госпожа Петракис, вот ваш новый дом, – сказал Контомарис.

Ближе к концу главной улицы с магазинами, возле переулка на углу стояло отдельное здание. Элени поразило, что оно довольно сильно походило на ее дом, но она тут же одернула себя, подумав, что теперь ее домом является это небольшое каменное строение. Контомарис отпер дверь и распахнул ее перед женщиной. Внутри даже в столь солнечный день было темно, и сердце Элени тревожно сжалось. Жизнь в который раз за день проверяла ее на стойкость духа. Несомненно, этот дом был лучшим из того, что мог предложить им Контомарис, так что Элени следовало сделать вид, будто она очень довольна увиденным. Необходимо было пустить в ход актерские способности, которые так часто помогали ей в школе.

– Я пойду, а вы пока устраивайтесь, – сказал Контомарис. – Позже к вам зайдет моя жена, она проведет для вас экскурсию по колонии.

– Ваша жена? – не сдержалась Элени.

Но Контомарис, видимо, успел привыкнуть к подобному удивлению.

– Да, моя жена, – подтвердил он. – Мы познакомились и поженились уже на острове. Здесь это часто бывает.

– Да, я понимаю, – смущенно пробормотала Элени, осознав, как много она еще не знает о жизни в колонии.

Контомарис кивнул и ушел. Элени с Димитрием остались одни. Некоторое время они молча стояли, всматриваясь в полутемные стены. Если не считать прохудившегося ковра, в комнате был лишь деревянный сундук, небольшой стол и два высоких деревянных стула. На глазах Элани выступили слезы. Подумать только: она вынуждена жить в таком месте! Два человека в мрачной комнате с парой стульев, которые, казалось, могли рассыпаться в прах от одного лишь прикосновения, не говоря уже о весе человеческого тела. А впрочем, что отличает их с Димитрием жизнь от этой ветхой мебели? Элени почувствовала, что надо бы взбодрить себя и мальчика.

– Ну что, Димитрий, посмотрим второй этаж? – сказала она.

Они прошли через темную комнату и поднялись по лестнице. Наверху было две двери. Элени открыла левую, вошла и открыла ставни. В комнату хлынул солнечный свет. Окна выходили прямо на улицу, а чуть поодаль поблескивало на солнце море. Металлическая кровать и еще один стул-инвалид – вот и все, что Элени с Димитрием увидели в этой невзрачной комнатке. Оставив мальчишку, женщина прошла во вторую комнату, которая была меньше и темнее первой. Когда она вернулась к Димитрию, он все еще стоял на том же месте.

– Это будет твоя комната, – объявила она.

– Моя? – недоверчиво переспросил Димитрий. – Я буду спать здесь один?

Всю свою жизнь он делил комнату с двумя братьями и двумя сестрами. Впервые за день на его лице отразилось хоть какое-то чувство – несомненно, такое улучшение жилищных условий явилось для мальчика неожиданностью.

Спустившись на первый этаж, они увидели, как по полу пробежал и исчез под сундуком в углу большой таракан. Элени решила, что позже обязательно выведет насекомых, а пока просто зажжет три керосиновые лампы: это место нуждалось в освещении. Открыв ящик со своими вещами (в основном, книгами и учебными пособиями), она достала лист бумаги и карандаш и стала составлять список необходимого. Три отреза ткани для занавесок, две картины на стены, какие-нибудь подушки, пять простыней, большая кастрюля, кое-какая фарфоровая посуда из ее парадного сервиза… Элени знала, что ее родным очень понравится мысль о том, что они будут есть из одинаковых тарелок в цветочек. Еще она решила попросить Гиоргиса привезти семена. Несмотря на то что дом был довольно мрачный, Элени понравилось, что перед ним располагался небольшой палисадник, и она уже начала обдумывать, что и где следует посадить. Через несколько дней Гиоргис должен был приехать снова, так что через недельку-другую она придаст этому месту более привлекательный вид. Это был лишь первый из списков, которые Элени собиралась регулярно передавать мужу, и она знала, что Гиоргис исполнит все ее пожелания, до последней буквы.

Димитрий сидел и молча наблюдал, как Элени составляет перечень необходимых вещей. Он испытывал некоторый благоговейный страх по отношению к женщине, которая вчера еще была его учительницей, а теперь будет заботиться о нем не только с восьми часов утра до двух дня, но и все остальное время. Она станет для него чем-то вроде матери – по-гречески «меетера»,но мальчик знал, что всегда будет обращаться к ней исключительно как к госпоже Петракис.

«Интересно, чем сейчас занимается моя мама? – подумал Димитрий. – Наверное, помешивает в большой кастрюле, готовя ужин». По мнению мальчика, именно этим его мать занималась почти все время, пока он с братьями и сестрами играл на улице. Димитрий подумал, увидит ли он их когда-нибудь, и ему мучительно захотелось вместе с ними повозиться в пыли. Но если он так скучал по ним всем лишь спустя несколько часов после расставания, что же будет через день, неделю, год? В горле у мальчика встал неприятный комок, по щекам поползли слезы. И тогда госпожа Петракис взяла его за руку и прошептала:

– Ничего, Димитрий, ничего… Все будет хорошо… Все будет хорошо…

Ах, как ему хотелось ей верить!

Почти весь день они разбирали вещи. По идее, окружив себя хорошо знакомыми предметами, они должны были испытать подъем настроения, но всякий раз, когда из ящика извлекалась очередная вещь, она тянула за собой воспоминания о прошлой жизни, и это было нестерпимо больно. Каждая последующая безделушка, книга или игрушка еще сильнее напоминала Элени и Димитрию обо всем том, что они оставили позади.

К числу наиболее ценных для Элени предметов принадлежали небольшие настольные часы – подарок родителей в день свадьбы. Женщина поставила их посередине каминной полки, и тишину, так долго царившую в этом месте, сменило негромкое тиканье. Часы были с боем. Ровно в три часа, едва отзвучал последний удар, в дверь тихо постучали.

Открыв дверь, Элени пригласила в дом гостью – маленькую круглолицую женщину с серебряными прядями в волосах.

–  Калиспера, – приветствовала она женщину. – Господин Контомарис сообщил нам, что вы должны прийти. Заходите, пожалуйста.

– Должно быть, ты Димитрий, – проговорила женщина, подходя к мальчику, который продолжал сидеть, опершись подбородком на руки. Женщина протянула ему руку: – Пойдем, я покажу вам все. Мое имя Элпида Контомарис, но вы зовите меня Элпидой, пожалуйста.

В ее словах чувствовалась напускная веселость и бодрость, которую обычно демонстрируют, уговаривая ребенка пойти к зубному врачу. Все трое вышли из темного дома в свет предвечернего солнца и двинулись по улице направо.

– Наиболее важным для нас является водоснабжение, – заговорила Элпида тоном, по которому несложно было понять, что она не впервые проводит ознакомительную экскурсию по острову.

Каждый раз, когда на остров прибывала очередная больная, муж Элпиды поручал ей встретить новоприбывшую. Но женщина впервые произносила речь в присутствии ребенка, а потому вынуждена была немного менять сведения, которыми обычно делилась. Во всяком случае, сейчас Элпиде следовало сдерживать язвительность, которая начинала шевелиться в ее душе каждый раз, когда она описывала островное хозяйство.

– Вот это, – энергично продолжала она, указывая на огромную цистерну, расположенную у подножия холма, – наше хранилище воды. Это также место встреч. Мы проводим здесь немало времени, болтая и обмениваясь новостями.

На самом деле Элпиду всегда ужасно раздражало, что для того чтобы принести воды, требовалось пройти несколько сотен метров вниз по склону, а затем подняться обратно с тяжелой ношей в руках. Ее состояние позволяло пройти этот путь достаточно легко, но ведь на острове находились и другие люди, тело которых было разрушено болезнью в гораздо большей степени: им сложно было поднять даже пустое ведро, не говоря уже о наполненном водой. До переезда на Спиналонгу Элпиде Контомарис редко приходилось поднимать тяжести, но теперь носить полные ведра стало ее каждодневной обязанностью. На то чтобы приспособиться к этому, ей понадобилось несколько лет. Правда, после того как у Элпиды нашли болезнь, ее жизнь изменилась намного круче, чем у многих других обитателей колонии. До лепры она жила в Ханье, в обеспеченной семье, и, перебравшись десять лет назад на Спиналонгу, сразу почувствовала себя чужой в этом искусственном мире. Ранее ей никогда не приходилось выполнять задачи более сложные, чем вышивание постельного белья.

Как обычно, рассказывая об острове, Элпида держалась подчеркнуто бодро и освещала только положительные стороны местной жизни. Немногочисленные магазинчики она представила Элени Петракис с таким видом, словно это были самые шикарные магазины Ираклиона. Затем она показала место, на котором два раза в неделю работал рынок, и прачечную. Следующей на очереди была аптека – для многих обитателей острова самое важное заведение. Еще Элени и Димитрий узнали, в какое время пекарь печет хлеб, в каком переулке расположено местное кафе и где живет священник. Они заглянули в церковь, потом Элпида сообщила мальчику о кукольных представлениях, которые раз в неделю давались для детей в здании муниципалитета, а напоследок показала школу. Поскольку был выходной, здание школы пустовало, но трижды в неделю все немногочисленные дети острова приходили сюда на уроки.

Элпида рассказала Димитрию о детях его возраста, проживающих на острове, и попыталась вызвать на его лице улыбку, описывая веселые игры, в которые они играли. Но как она ни старалась, лицо мальчишки оставалось каменным.

Женщина была многословна, но при этом не обмолвилась о неудовольствии, которое в последнее время назревало на острове, – прежде всего потому, что рядом был Димитрий. Несмотря на то что первое время многие больные были благодарны правительству за приют, предоставленный им на Спиналонге, позже их неизбежно охватывало разочарование – еще бы, ведь по существу их потребности никого не интересовали! Элпида знала, что довольно скоро Элени и сама все почувствует: даже воздух здесь пропитан всеобщим недовольством.

Как жена главы колонии, она пребывала в сложном положении. Петрос Контомарис был избран обитателями Спиналонги, и основная его задача заключалась в том, чтобы исполнять роль посредника между колонистами и правительством. Петрос был здравомыслящим человеком и знал, чего можно требовать от властей на Крите, а чего не стоит. Но Элпида видела, что он ведет постоянную борьбу с горластым и подчас радикально настроенным меньшинством островитян, которые считали, что власти относятся к ним слишком плохо, и постоянно агитировали за сооружение на острове все новых удобств. Кое-кто чувствовал себя здесь всего лишь незаконным поселенцем – хотя все те годы, пока Контомарис оставался главой колонии, он как мог старался исправить положение. В ходе длительных переговоров он добился повышения ежемесячного пособия для обитателей Спиналонги до двадцати пяти драхм, «выбил» деньги на строительство нового многоквартирного дома, аптеки и больницы, а также организовал регулярные визиты на остров врача с Крита. Кроме того, Контомарис разработал план, по которому каждому обитателю колонии был выделен небольшой участок земли, где можно было выращивать фрукты и овощи – либо для собственного употребления, либо для продажи на продуктовом рынке. Короче говоря, он делал все, что под силу человеку, но население Спиналонги всегда хотело большего, и Элпида сомневалась, что у мужа хватит сил оправдать эти ожидания. Она жила в постоянном беспокойстве за Петроса. Как и ей, ему было под шестьдесят, но в последнее время его здоровье резко ухудшилось: видимо, победа проказы в многолетней битве с его организмом приближалась.

Со времени приезда на остров Элпида стала свидетельницей больших перемен в жизни колонии, и чаще всего они были плодом усилий ее мужа. Тем не менее ропот недовольства становился все слышнее. Главной причиной этого было положение с водой, которое летом особенно обострялось. Система водоснабжения, построенная венецианцами несколько веков назад, позволяла по трубопроводам собирать дождевую воду в подземные хранилища, из которых она не испарялась. Конструкция была простой, но очень действенной, однако в последнее время трубопроводы начали разрушаться. Каждую неделю с Крита приходил танкер с водой, но этого количества не хватало, чтобы удовлетворить нужды двух с лишним сотен людей. Чтобы обеспечить свои жилища необходимой для жизни влагой, людям, в особенности пожилым и изувеченным болезнью, приходилось немало потрудиться – пусть даже многие перевозили воду на мулах. Зимой же, с ноября по февраль, обострялась потребность в электричестве. Несколько лет назад на Спиналонге был установлен электрогенератор, и островитяне с нетерпением ждали, когда наконец в их сырых темных домах станет тепло и светло, – но этим надеждам так и не суждено было сбыться. После трех недель работы генератор остановился и с тех пор больше не работал. Просьбы завезти необходимые детали игнорировались, и генератор потихоньку ржавел среди сорняков.

Вода и электричество были для обитателей острова отнюдь не роскошью, а предметами первой необходимости – они ясно понимали, что недостаток воды вполне способен укоротить им жизнь. Элпида знала: несмотря на то что правительство обязано было делать их жизнь более-менее сносной, желание чиновников улучшить условия их существования было чисто формальным. Жителей Спиналонги раздражало такое положение дел, и в этом Элпида была с ними солидарна. Ну почему в стране, где до самого неба вздымались высокие горы, снежные вершины которых были хорошо видны зимой, вечно не хватает воды? Островитяне хотели, чтобы достаточное количество чистой свежей воды всегда было у них под рукой, так неужели они требовали слишком многого? В колонии вечно кипели ожесточенные споры по поводу того, что можно сделать для улучшения водоснабжения. Элпида вспомнила, как однажды была высказана идея высадиться на берегах Крита, в другой раз – взять заложников. Но в конце концов колонисты поняли, как мало они могут сделать: у них не было ни плавательных средств, ни оружия, но прежде всего им не хватало физических сил, необходимых для того, чтобы воплотить эти замыслы в жизнь. Да и что реально может совершить неорганизованная толпа калек, женщин и стариков?

Разве что попытаться сделать так, чтобы их голоса были услышаны. Вот почему дипломатический талант Петроса являлся их главным оружием. Элпида вынуждена была поддерживать некоторую дистанцию между собой и остальными островитянами, но всегда старалась прислушиваться к их словам – прежде всего к словам женщин, которые, понятно, считали ее рычагом воздействия на мужа. Все это уже успело ее изрядно утомить, и она втайне уговаривала Петроса не выставлять свою кандидатуру на очередные выборы. «Ты и так отдал этим людям все, что мог», – твердила она мужу.

Гуляя с Элени с Димитрием по узким улочкам городка, Элпида не делилась с ними этими мыслями. Она видела, с каким несчастным видом мальчик плетется за Элени, ухватившись за край ее пышной юбки, и понимающе вздыхала. Какое будущее ждет Димитрия в этом месте? И будет ли оно долгим?

То, что Димитрий постоянно держался за ее юбку, почему-то придавало Элени сил. Это напоминало ей, что она здесь не одна и ей есть о ком заботиться. Лишь вчера у нее еще были муж и дочери, а позавчера, в школе, на нее с ожиданием смотрели десятки любопытных глаз. Все они нуждались в ней, и она посвящала свою жизнь заботе об этих людях. Но новая действительность плохо укладывалась у нее в голове. У женщины промелькнула мысль, что она умерла, а эта Элпида – химера, которая водит ее по подземному царству, рассказывая, где мертвые души могут постирать свои саваны и купить нематериальную пищу. Однако разум подсказывал ей, что все, что она видит, – реальность. В этот ад ее перевез и оставил умирать, уплыв обратно, не Харон, а собственный муж.

Элени резко остановилась, и Димитрий остановился тоже. Голова ее склонилась на грудь, и она почувствовала, как по щекам обильно потекли слезы. Впервые за долгое время женщина потеряла контроль над собой. Ее горло сжалось, не пуская воздух в легкие, и чтобы сделать вдох, ей пришлось напрячься. Элпида, до того державшаяся официально и деловито, сжала ее руку.

Димитрий переводил взгляд с одной женщины на другую. В это утро он едва ли не впервые в жизни увидел, как плачет мать, а теперь дошла очередь и до его учительницы. Слезы струились по ее щекам, как маленькие ручейки.

– Плачьте, не стесняйтесь, – мягко проговорила Элпида. – Мальчику суждено увидеть здесь немало слез. Поверьте, в чем в чем, а в слезах на Спиналонге недостатка нет.

Элени уткнулась лицом в плечо спутницы. Проходящие мимо колонисты остановились и смотрели на них, но не потому, что им захотелось поглазеть на плачущую женщину, скорее их просто интересовали новички. Димитрий, смущенный слезами Элени и любопытными взглядами незнакомцев, опустил глаза. Ему вдруг захотелось, чтобы земля расступилась и поглотила его, – как при землетрясениях, о которых ему рассказывали в школе. Мальчик знал, что Крит регулярно трясет, так почему бы чему-то подобному не случиться прямо сейчас?

Элпида хорошо понимала, что чувствует Димитрий. Всхлипывания Элени подействовали и на нее: она была исполнена сочувствием к новым товарищам по несчастью, но хотела, чтобы этот плач прекратился. По стечению обстоятельств они остановились прямо напротив дома Контомарисов, и Элпида тоном, не допускающим возражений, предложила Элени войти. Правда, потом ей пришло на ум, что этот дом, который по размерам намного превосходил жилище Элени и Димитрия, должен лишь усилить подавленное состояние ее гостьи. Это здание, официальная резиденция главы колонии, было построено еще венецианцами, на что указывали балкон, который даже можно было назвать величественным, и портик над входной дверью.

Контомарисы жили в этом доме вот уже шесть лет, и Элпида была настолько уверена в том, что Петрос ежегодно будет побеждать на выборах, что даже не представляла себе жизни в другом месте. Теперь же она сама уговаривала Петроса отказаться от должности главы колонии – а ведь если муж поддастся на ее уговоры, им придется переехать в другое место!

– Но кто меня заменит? – каждый раз спрашивал Петрос.

Элпида вынуждена была признать, что он прав, – у тех островитян, которые, по слухам, собирались выставить свои кандидатуры на следующие выборы, было очень мало сторонников. Одним из главных претендентов был лидер оппозиционеров Теодорос Макридакис, и хотя многие из его требований возникли не на пустом месте, переход власти над островом в его руки стал бы настоящей катастрофой. У него не было дипломатических способностей, а это означало, что весь тот прогресс, которого удалось добиться за последние годы, будет повернут вспять и им не то что не предоставят новых привилегий, а скорее отберут уже завоеванные. Был и еще один претендент на роль лидера колонии – Спирос Казакис. Это был неплохой человек, но ему откровенно недоставало твердости характера, и единственной причиной, по которой он стремился к этой должности, был дом президента – предмет тайной зависти почти всех островитян.

Обстановка в доме Контомарисов разительно контрастировала с внутренним убранством всех прочих зданий на острове. Окна высотой от пола до потолка совсем не мешали свету проникать в комнаты, а с потолка в главном зале свисала очень красивая хрустальная люстра на длинной запыленной цепи. Маленькие кусочки хрусталя неправильной формы бросали на стены пастельного оттенка калейдоскопическую мозаику бликов.

Мебель была старой, но очень удобной. Элпида жестом пригласила Элени присесть. Димитрий расхаживал по комнате, рассматривая фотографии в рамках и содержимое серванта, на полках которого были расставлены ценности семьи Контомарис: травленый серебряный кувшинчик, ряд катушек с кружевной лентой, фарфоровый сервиз, еще какие-то фотографии и, что больше всего заинтересовало мальчика, несколько шеренг игрушечных солдатиков. Мальчишка простоял перед сервантом минут пять, но большую часть этого времени он рассматривал не его содержимое, а свое отражение в зеркале. Собственное лицо показалось ему таким же чужим, как и комната, в которой он очутился, и взгляд мальчика в зеркале вселял в него смутное беспокойство – как будто он не узнавал смотревшие на него темные глаза. До этого дня мир Димитрия включал в себя городки Агиос Николаос и Элунда, а также несколько деревушек между ними, в которых жили его двоюродные братья и сестры, дяди и тети. Теперь ему казалось, что он перенесся в другую вселенную. За своим отражением в зеркале он видел госпожу Контомарис, которая обнимала за плечи плачущую госпожу Петракис. Несколько секунд мальчик смотрел на них, а потом вновь принялся рассматривать ряды солдатиков.

Когда он наконец повернулся к женщинам, то увидел, что госпожа Петракис уже успела прийти в себя. Протянув к нему руки, она сказала:

– Димитрий, прости меня.

Ее рыдания потрясли и смутили мальчика, и ему вдруг пришло в голову, что она, вероятно, скучает по своим детям так же сильно, как он – по матери. Димитрий попытался представить себе, что чувствовала бы мать, если бы ее выслали на Спиналонгу вместо него. Взяв госпожу Петракис за руки, он крепко сжал их и по-взрослому произнес:

– Ну что вы, не говорите так!

Элпида прошла на кухню, чтобы заварить Элени кофе и приготовить Димитрию самодельный лимонад из сладкой воды и дольки лимона. Вернувшись, она увидела, что ее гости, сидя в креслах, что-то тихо обсуждают. Когда мальчик заметил свой напиток, его глаза вспыхнули. Он осушил стакан одним глотком. У Элени на душе тоже немного потеплело – быть может, сказался горячий сладкий напиток, а возможно, сочувствие, проявленное Элпидой. Обычно Элени самой приходилось выказывать сочувствие другим людям, и она всегда считала, что давать его другим легче, чем принимать. Но теперь ей, хочешь не хочешь, надо было привыкать к новой роли.

Солнце уже заходило, и небо начинало темнеть. Несколько минут все трое сидели молча, каждый погруженный в собственные мысли. Тишину нарушал лишь едва слышный стук их чашек о стол. Димитрий пил уже второй стакан лимонада. До этого дня он ни разу не бывал в подобном доме – с радужными бликами света и креслами, гораздо более мягкими, чем постель, на которой он всегда спал. Все это было так непохоже на его родной дом, в котором каждая лавка была превращена в чью-то кровать, а все коврики играли роль одеял! До этого мальчик думал, что так живут все люди, но на Спиналонге, как видно, все было иначе.

Когда они допили свои напитки, Элпида поднялась и спросила:

– Пойдемте дальше? Здесь кое-кто хотел бы с вами познакомиться.

Элени и Димитрий следом за ней вышли из дома, причем Димитрий неохотно – ему здесь очень понравилось. Оставалось надеяться, что как-нибудь его еще раз пригласят сюда и угостят лимонадом, – а возможно, у него хватит смелости попросить госпожу Контомарис открыть сервант и разрешить ему поближе рассмотреть солдатиков или даже поиграть с ними.

Дальше по улице стояло здание, на несколько веков моложе резиденции главы колонии. Оно все состояло из прямых линий, и ему откровенно не хватало классической красоты дома, из которого они только что вышли, – несомненно, главной целью архитектора была функциональность. Здесь располагалась больница. Элпида и Элени с мальчиком вошли в двери.

Прибытие Элени и Димитрия на остров совпало по времени с приездом врача. Эти ставшие регулярными визиты и построенная недавно больница были результатом кампании по улучшению медицинского ухода за больными, которую проводил Петрос Контомарис. Первой сложностью было уговорить правительственных чиновников обеспечить этот проект деньгами, а второй – доказать им, что осторожный доктор сможет оказывать медицинскую помощь, не подвергаясь особой опасности заразиться лепрой. В конце концов стороны пришли к соглашению по всем пунктам, и теперь каждый понедельник, среду и пятницу на остров приезжал доктор из городка Агиос Николаос. Врача, который вызвался для миссии, большинством его коллег считавшейся опасной и авантюрной, звали Кристос Лапакис. Это был жизнерадостный краснолицый мужчина немного за тридцать, которого любили работники дерматовенерологического отделения его больницы и обожали обитатели Спиналонги. Его полное тело свидетельствовало о том, что для него существует в жизни только «здесь и сейчас» и что, по его мнению, человек должен наслаждаться каждым мгновением на земле. Респектабельных родственников Кристоса Лапакиса огорчало, что он все еще был холостяком, и доктор знал, что работа в колонии для прокаженных отнюдь не улучшает перспективы его жениться. Впрочем, его это не слишком беспокоило: он получал удовольствие от своей работы и от мысли, что может хоть немного облегчить жизнь этих несчастных. По его убеждению, загробной или какой-либо другой жизни не существовало, а потому следовало как можно лучше и веселее прожить ту единственную, которая дается человеку.

Когда доктор Лапакис приезжал на Спиналонгу, он почти все время занимался обработкой ран своих пациентов. Кроме того, он разъяснял им, какие меры следует принимать и какие физические упражнения выполнять, чтобы улучшить свое состояние или хотя бы замедлить ход болезни. Когда на остров прибывали новые больные, доктор всегда проводил их тщательный осмотр. Введение «докторских дней», как теперь называли в колонии дни приезда доктора Лапакиса, несколько повысило настроение на острове и привело к улучшению состояния многих больных. Доктор постоянно подчеркивал важность чистоты, гигиены и физиотерапии, и благодаря этому у многих пациентов появилось нечто вроде цели в жизни: они перестали вставать утром с тоскливым чувством, что этот день всего лишь приближает неизбежный конец. Впервые приехав на Спиналонгу, доктор Лапакис был потрясен ужасными условиями, в которых обитало большинство больных лепрой. Он хорошо знал, как важно для здоровья поддерживать чистоту ран, но по прибытии на остров обнаружил, что немало больных даже не пытаются бороться с апатией. Чувство, что они никому не нужны, резко отрицательно действовало на пациентов, и психологический вред, порождаемый жизнью на острове, намного превосходил вред физический, вызванный самой болезнью. Многие из здешних обитателей попросту потеряли всякий интерес к жизни, и их несложно было понять – ведь мир и сам утратил интерес к ним.

Поэтому Кристос Лапакис лечил не только тела, но и души своих пациентов. Он постоянно твердил им, что в жизни всегда есть место надежде и что в любом положении не стоит опускать руки. Он внушительным тоном сообщал им жестокую правду: «Если вы не будете мыть свои раны, то умрете». Доктор Лапакис был прагматиком и произносил это все довольно бесстрастно, но не забывал вкладывать достаточно чувства, чтобы показать пациентам, что ему небезразлична их судьба, а его советы содержали ту практическую информацию, которая нужна была больным, чтобы они могли заботиться о себе. «Вот так следует промывать раны, – не уставал повторять доктор, – а вот эти упражнения надо выполнять, если не хотите, чтобы у вас отвалились пальцы на руках и ногах».

Разъяснения доктора Лапакиса заставляли островитян осознать, как важна для них чистая вода. Вода была для них самой жизнью, она олицетворяла разницу между жизнью и смертью. Лапакис был убежденным сторонником Контомариса и делал все от него зависящее, чтобы поддержать главу колонии в попытках улучшить снабжение острова водой: он понимал, насколько это может облегчить и продлить существование его больных.

– Заходите, доктор Лапакис ждет вас, – сказала Элпида Элени. – Он уже окончил плановый осмотр пациентов.

Элени и Димитрий зашли в прохладное помещение с белыми стенами и уселись на скамью, которая тянулась вдоль одной из стен комнаты. Ждать пришлось недолго: вскоре к ним вышел доктор. Он по очереди осмотрел их: тщательно обследовал пятна на коже и проверил, нет ли на теле не замеченных ими проявлений болезни. На спине у Димитрия было несколько крупных сухих пятен – это говорило о том, что пока болезнь пребывает в менее опасной, туберкулоидной форме. Небольшие лоснящиеся язвы на ногах и ступнях Элени Петракис обеспокоили доктора Лапакиса намного больше: не приходилось сомневаться, что у женщины злокачественная, лепроматозная форма болезни, и похоже было, что заражение произошло задолго до того, как появились явные признаки.

Про себя Лапакис подумал, что для мальчика прогноз не так уж плох, что же касается женщины, то ей недолго осталось жить на острове. Впрочем, на его лице эти мысли никак не отразились.

 

Глава пятая


Когда Элени переехала на Спиналонгу, Анне было двенадцать лет, а Марии – десять. Гиоргис столкнулся с необходимостью в одиночку вести хозяйство и, что более важно, воспитывать девочек без матери. Из двух дочерей Анна обладала более сложным характером: она была буйной до неуправляемости еще до того, как научилась ходить, а после рождения младшей сестры, казалось, постоянно злилась на жизнь. Гиоргиса не удивило то, что после отъезда Элени Анна подняла настоящий бунт, отказавшись взять на себя роль хозяйки дома на том лишь основании, что она старше Марии. Свое мнение она без обиняков высказала отцу и сестре.

Мария обладала более мягким характером. Два человека с темпераментом ее сестры не ужились бы под одной крышей, и Мария взяла на себя роль миротворца – хотя ей постоянно приходилось подавлять в себе инстинктивное желание дать Анне отпор. В отличие от старшей сестры, девочка не считала, что работа по дому унижает ее. Она была практичной от природы и умела получать удовольствие от помощи отцу в уборке и готовке, так что Гиоргису оставалось лишь молча благодарить бога за эти качества младшей дочери. Как и для большинства мужчин его поколения, задача заштопать носок казалась ему не менее сложной, чем, к примеру, полет на Луну.

Со стороны Гиоргис казался немногословным человеком. Даже бесчисленные часы, проведенные в открытом море, не рождали в нем тяги к общению. Ему нравилась тишина, и, сидя по вечерам в местной таверне – что было для критских мужчин скорее обязанностью, чем осознанным выбором, – он обычно молчал и слушал разговоры других так, словно был в море и прислушивался к плеску волн о борт лодки.

Родные хорошо знали, насколько доброе у него сердце и какими теплыми объятиями он способен наградить близких, однако малознакомые люди тяготились такой необщительностью. Те же, кто знал его лучше, видели в подобной манере держаться скорее отражение стоического спокойствия – качества, которое очень пригодилось ему теперь, после столь резкого поворота в жизни.

Впрочем, жизнь вообще редко улыбалась Гиоргису. Как и его отец, и дед, он был рыбаком, и время, проведенное в море, огрубило его. Чаще всего это было монотонное сидение на одном месте, но иногда ему приходилось проводить долгие темные ночи, сражаясь с бушующими волнами, не давая им возможности добиться своего и проглотить его и лодку. Почти всю жизнь он просидел, сгорбившись, на днище деревянного каика – однако критские рыбаки очень редко задумывались о том, справедлива ли такая жизнь. Для Гиоргиса это было судьбой, а не осознанным выбором.

Несколько лет, которые предшествовали переезду Элени на Спиналонгу, Гиоргис пополнял свои доходы от рыбной ловли заработками от поставки товаров на остров. Некоторое время назад он приобрел моторную лодку, и раз в неделю переправлял через пролив ящики со всем необходимым для жизни. Он выгружал товары на причал, откуда их забирали прокаженные.

В течение нескольких дней после отъезда Элени Гиоргис не решался ни на минуту оставить дочерей одних. Казалось, их горе усиливается с каждым часом, проведенным в разлуке с матерью, но Гиоргис знал, что рано или поздно они должны возвратиться к жизни. Несмотря на то что добросердечные соседи помогали им с едой, ответственность за обеспечение дочерей пищей насущной целиком ложилась на плечи Гиоргиса. Однажды вечером, когда он вынужден был сам заняться приготовлением ужина, его полное неумение обращаться с печью вызвало легкую улыбку на губах Марии. Анна же принялась открыто насмехаться над попытками отца.

– Я не буду есть! – воскликнула она, швырнув вилку на тарелку с рагу из баранины. – На эту гадость не польстился бы даже голодный зверь!

С этими словами девочка который раз за день залилась слезами и выскочила из комнаты. Вот уже три дня она не ела ничего, кроме хлеба.

– Скоро голод победит ее упрямство, – непринужденно сказал Гиоргис второй дочери, которая терпеливо пережевывала кусок пережаренного мяса. Они сидели за столом напротив друг друга, почти не разговаривая, – тишину нарушали лишь стук их вилок по тарелкам и рыдания Анны из соседней комнаты.

Подошел день, когда, хочешь не хочешь, но девочкам пришлось возвращаться в школу. И это оказало поистине волшебное действие: как только Анна с Марией окунулись в круговорот повседневных дел, их горе начало отступать, а воспоминания о матери – тускнеть. В этот же день Гиоргис вновь повел свою лодку к берегам Спиналонги. Ощущая странную смесь страха и возбуждения, он пересек узкий пролив. Элени не знала о его предстоящем приезде, и Гиоргис собирался попросить кого-нибудь передать ей это известие. Но на Спиналонге новости распространялись очень быстро, и не успел Гиоргис привязать лодку к причалу, как Элени уже вышла из-за массивной стены и остановилась в ее тени.

Что они могли сказать друг другу? Как им следовало себя вести? Они не соприкоснулись даже кончиками пальцев, хотя оба очень этого хотели. Вместо этого они лишь повторяли имена друг друга. До того их губы произносили эти же слова тысячи раз, но сегодня звуки почему-то не складывались в осмысленные слова. Гиоргис даже пожалел, что приехал. Он всю неделю оплакивал свою жену, но вот она была перед ним, такая же красивая и полная жизни, как обычно, – и это лишь делало приближающееся расставание еще более нестерпимым. Еще немного, и ему придется отплыть от острова и направить лодку назад, к пристани Плаки. И это мучительное расставание будет происходить в каждое его посещение Спиналонги. На душе у Гиоргиса было так мрачно, что он даже пожалел, что они оба не умерли.

Первая неделя Элени на острове была заполнена делами и прошла быстрее, чем для Гиоргиса, но когда ей сообщили, что лодка ее мужа показалась в проливе, ее чувства пришли в смятение. С тех пор как она впервые ступила на берег Спиналонги, ее мысли почти постоянно что-то отвлекало, однако теперь, когда Гиоргис стоял перед ней, не сводя с нее своих бездонных зеленых глаз, у нее в голове вертелась лишь одна мысль: как же она любит этого сильного широкоплечего мужчину и как ей не хочется расставаться с ним!

Они несколько сухо расспросили друг друга о здоровье, затем Элени спросила, как себя чувствуют девочки. Ну что Гиоргис мог на это ответить? Разве что скрыть правду… Он знал, что рано или поздно их дочери должны будут смириться с тем, что произошло, и тогда он сможет рассказать о них Элени, ничего не утаивая. Поэтому сегодня им можно было рассчитывать только на один искренний ответ: ответ на вопрос, как Элени живется на острове.

– Ну как ты тут? – спросил он, кивнув в сторону крепостной стены.

– Здесь не так ужасно, как ты, наверное, себе представляешь, и жизнь постепенно улучшается.

В ответе Элени прозвучали такая убежденность и решимость, что Гиоргис почувствовал, как его страх за жену отступает.

– Нам с Димитрием выделили отдельный дом, – рассказывала Элени, – и он немного похож на наш дом в Плаке. Там совсем простая обстановка, но мы пытаемся обустроить его. У нас свой дворик, и следующей весной я разобью огород – если ты привезешь мне семян. У порога цветут розы, а скоро появятся и другие цветы. На самом деле не все так плохо.

Эти слова будто сняли камень с души Гиоргиса. Достав из кармана сложенный листок бумаги, Элени передала его мужу.

– Это для девочек? – спросил тот.

– Нет, – с виноватым видом ответила Элени. – Я подумала, что писать им еще рановато, но к следующему разу обязательно напишу. Это список вещей, которые нам нужны для дома.

При слове «нам» сердце Гиоргиса пронзила боль. Когда-то «мы» включало Марию, Анну и его самого. Но потом мужчине в голову пришла мысль, за которую ему тут же стало стыдно: теперь «мы» означало и ненавистного мальчишку, который забрал у него Элени. «Мы» в приложении к его семье больше не существовало: оно было расколото надвое и переиначено, и былая прочность сменилась чем-то настолько хрупким, что Гиоргис боялся даже думать об этом. Ему все чаще казалось, что Бог отвернулся от них. Лишь недавно он был главой семьи, а теперь стал просто отцом двух дочерей. Эти два состояния находились друг от друга так же далеко, как две планеты в небе.

Гиоргису пора было возвращаться в Плаку. Вскоре девочки должны были прийти из школы, и он хотел быть дома к их приходу.

– Я скоро вернусь, – пообещал он. – И привезу все, что тебе нужно.

– Давай кое о чем договоримся, – предложила Элени. – Не будем говорить друг другу «прощай», хорошо? В этом слове нет смысла.

– Ты права, – согласился ее муж. – Нам не за что прощать друг друга.

Дружно улыбнувшись, они одновременно развернулись и разошлись – Элени направилась к темному входу в венецианскую крепость, а Гиоргис – к лодке. Никто из них так и не оглянулся.

К следующему приезду мужа Элени написала письмо, которое Гиоргис должен был передать девочкам. Но когда он протянул его дочерям, Анна не смогла сдержать нетерпение и попыталась вырвать конверт из его рук. В результате письмо разорвалось надвое.

– Но оно написано нам обеим! – запротестовала Мария. – Я тоже хочу прочесть его!

Однако Анна была уже у двери.

– Мне плевать, – заявила она и, развернувшись, бросилась бежать по улице, оставив сестру в слезах злости и обиды.

В паре сотен шагов от их дома был небольшой тенистый переулок между двумя домами. Анна присела в тени и, сложив вместе обе половинки письма, принялась читать первое послание матери:

«Здравствуйте, дорогие мои Анна и Мария!

Как вы поживаете без меня? Надеюсь, вы хорошо себя ведете и стараетесь в школе? Папа рассказал, что его попытки готовить еду были не слишком успешными, но я уверена, что скоро дела пойдут на лад и он научится отличать огурец от цукини! Также я надеюсь, что вы будете помогать ему на кухне, а пока прошу вас запастись терпением – ведь он только учится куховарить.

Расскажу вам о Спиналонге. Я живу в маленьком обветшалом домике, расположенном на главной улице поселка. В доме одна комната на первом этаже и две – на втором, так что места хватает. Комнаты довольно темные, но я собираюсь побелить стены, а после того как развешу картины и расставлю свой фарфор, здесь будет намного уютнее. Димитрию очень нравится жить в отдельной комнате: он всю жизнь спал в одном помещении с братьями и сестрами, так что все это для него внове.

У меня появилась новая подруга. Ее зовут Элпида, она жена главного человека на Спиналонге. Они оба очень хорошие люди, и мы уже несколько раз ходили к ним в гости – их дом самый большой и красивый на всем острове. У них повсюду стоят подсвечники, а на всех столах и стульях постелено что-то вроде кружевных скатертей. Я знаю, Анне бы это понравилось.

Я наметила подстричь герань, которой много растет во дворе, а у нашего порога уже зацвели розы – в точности как дома. В следующем письме я расскажу вам побольше, а пока что прошу вас слушаться папу и не баловаться. Я каждый день вспоминаю о вас.

Крепко вас обнимаю и целую.

Любящая вас мама.

P.S. Я надеюсь, пчелки трудятся как следует – не забывайте собирать мед».

Несколько раз перечитав письмо, Анна встала и медленно направилась домой. Она знала, что там ее ждут неприятности.

Начиная с этого дня, Элени писала каждой из дочерей отдельное письмо.

Гиоргис стал приезжать на остров чаще, чем раньше, – эти поездки были для него словно глоток свежего воздуха. Теперь он с нетерпением ждал той секунды, когда Элени появится из прохода в стене. Порой они присаживались на каменные столбики на причале, иногда оставались стоять в тени сосен, которые как будто специально для этой цели росли на иссушенной солнцем земле. Гиоргис рассказывал жене, как себя чувствуют девочки, чем они занимались, делился своими мыслями о поведении Анны.

– Иногда мне кажется, что в нее вселился дьявол, – заявил он в один из своих приездов. – Похоже, время не успокаивает ее.

– Хорошо хоть, что Мария совсем другая, – ответила Элени.

– Наверное, Мария, видя, как ужасно себя ведет Анна, решила, что ни за что не будет такой, как сестра, – заметил Гиоргис. – А я думал, что со временем дети перерастают подобные выходки!

– Гиоргис, прости, что я взвалила на тебя такую тяжесть, – вздохнула Элени, подумав, что она отдала бы все на свете за право вырваться с острова и вернуться в повседневную битву характеров, которая была частью воспитания ее старшей дочери.

Когда Элени переселилась на Спиналонгу, Гиоргису не было еще и сорока, но он уже успел сгорбиться от нелегкой жизни, а следующие несколько месяцев и вовсе состарили его до неузнаваемости. Его волосы из черных стали серебристо-седыми, как листья эвкалипта, и люди начали называть его «бедняга Гиоргис» – вскоре это даже стало чем-то вроде его прозвища.

Савина Ангелопулос помогала ему, чем могла, но ей надо было заниматься еще и собственным хозяйством. В спокойные безлунные ночи рыба ловилась особенно хорошо, и Гиоргис завел обычай выходить по ночам в море. В таком случае девочки обычно ночевали в доме Савины – Мария с Фотини валетом спали на узкой кровати Фотини, а Анна на двух плотных одеялах, постеленных на пол. Кроме того, Мария и Анна теперь ели в доме Ангелопулосов чаще, чем в собственном, и Фотини казалось, что ее семья вдруг разрослась и у нее появились две сестры, – вообще-то она всегда об этом мечтала. По вечерам за стол нередко садились сразу восемь человек: Фотини и два ее брата, Антонис и Ангелос, их родители, Гиоргис и Анна с Марией. Если у Савины появлялось свободное время, она учила Анну и Марию убирать в доме, выбивать ковры и застилать постели, но чаще дело заканчивалось тем, что она сама все за них делала. В ее представлении девочки были совсем еще детьми, кроме того, Анну ничуть не интересовали домашние дела.

– И зачем мне учиться зашивать простыни, чистить рыбу или печь хлеб? – спрашивала она.

Девочка была убеждена, что все эти умения не понадобятся ей в жизни, и с раннего детства научилась избегать того, что считала бессмысленной тратой сил и времени.

Вероятно, даже если бы дочерей Гиоргиса подхватил неведомый вихрь, бросив их на Спиналонгу, их жизнь не изменилась бы столь радикально. Они проживали день по установленному распорядку, но сами не понимали, зачем им это нужно. Особенно яростно сражалась с принятым порядком вещей Анна: она все подвергала сомнению, на все жаловалась, тогда как Мария просто принимала свою жизнь как есть. Она знала, что жалобы ничего не дадут, лишь наоборот. Ее сестре этой прирожденной мудрости откровенно не хватало: Анна всегда была готова бороться с устоявшимся порядком.

– Почему я должна каждое утро ходить за хлебом? – заявила она как-то утром.

– Ты ходишь за хлебом не каждый день, – спокойно возразил отец. – Вы делаете это по очереди с Марией.

– Ну так почему она не может ходить сама? Я старше ее, с какой стати я должна носить ей хлеб?

– Анна, если все люди начнут задавать вопрос, зачем им делать что-то друг для друга, жизнь просто остановится. А теперь вставай и отправляйся за хлебом. Хватит бурчать, черт возьми!

Кулак Гиоргиса со стуком опустился на стол. Он устал от того, что Анна спорила из-за любой мелкой работы по дому, которую ей поручали, и его терпение подошло к концу.

Тем временем на Спиналонге Элени пыталась привыкнуть к тому, что сочла бы нестерпимым в прошлой жизни, но что считалось нормой в колонии. Впрочем, примириться с этим было практически невозможно, и Элени все чаще испытывала смутное недовольство. А поскольку Гиоргис делился с ней своими тревогами, она также не скрывала все то, что беспокоило ее в жизни на Спиналонге.

Первым человеком на острове, который был ей действительно неприятен, стала Кристина Крусталакис, учительница местной школы.

– Я и не жду, что она меня полюбит, – заявила Элени Гиоргису, – но она ведет себя как загнанный в угол зверь.

– И почему? – спросил Гиоргис, заранее зная ответ.

– Как учительница она абсолютно бесполезна – ей наплевать на детей, которых она учит. И она знает, что я о ней думаю, – ответила Элени.

Гиоргис вздохнул: его жена никогда не умела скрывать свои мысли.

Вскоре после приезда на остров Элени поняла, что школа мало что может дать Димитрию. В первый же день он вернулся домой молчаливый и надутый, а когда Элени спросила, чем он занимался в классе, мальчик ответил:

– Ничем.

– Как это «ничем»? Вы должны были чем-то заниматься.

– Учительница писала на доске буквы и цифры, а когда я сказал, что уже знаю все это, меня пересадили на заднюю парту. Потом старшие мальчики начали решать простые арифметические задачки, и когда я громко сказал ответ, то меня до конца дня выгнали из класса.

Элени стала учить Димитрия сама. Вскоре эти уроки начали посещать и его друзья. Прошло несколько месяцев, и дети, которые до того едва знали буквы и цифры, уже бегло читали и выполняли в уме основные арифметические действия. Теперь их маленький дом был пять дней в неделю полон учеников в возрасте от шести до шестнадцати лет. За исключением одного мальчика, который родился на Спиналонге, все они были посланы сюда с Крита после того, как у них обнаружили проказу. Почти все эти дети уже посещали школу до приезда на Спиналонгу, но за то время, пока они учились у Кристины Крусталакис, их обучение практически не продвинулось вперед. Она относилась к ним как к слабоумным, и ни о каком прогрессе не могло быть и речи.

Напряжение в отношениях Кристины Крусталакис и Элени начало нарастать. Все вокруг понимали, что будет лучше, если Элени сменит Кристину на должности учительницы, а значит, и начнет получать за это зарплату. Кристина зубами вцепилась в свое место, отказываясь даже думать о том, что на острове может быть две учительницы, и тем более не желая уступить дорогу своей сопернице, но Элени было не занимать настойчивости. Она продолжала добиваться своего – не для себя, а для блага семнадцати детей острова, которые заслуживали намного лучшего обращения к себе, чем они получали от ограниченной госпожи Крусталакис. Педагогика, по существу, была вложениями в будущее, а Кристина Крусталакис не видела смысла в том, чтобы тратить усилия на детей, которые могли умереть через несколько лет.

В конце концов Элени было предложено изложить свою точку зрения перед советом колонии. Она рассказала о том, как проходило обучение детей до и после ее приезда на остров.

– Но во всем этом просто проявляется естественный прогресс, – малопонятно заявил один из старейшин, о котором было известно, что он является близким другом госпожи Крусталакис.

Впрочем, для большинства других членов совета положение дел было очевидным: рвение и преданность своему делу, проявляемые Элени, очень быстро дали результаты. Ею двигала уверенность в том, что образование – это не просто средство достичь какой-то туманной цели и что оно само по себе ценно, хотя бы потому, что делает детей лучше. То, что некоторые из детей могут и не дожить до своего двадцать первого дня рождения, для Элени не имело абсолютно никакого значения.

Прозвучало несколько возражений, но большинство членов совета высказались за решение уволить Кристину Крусталакис с должности учителя, взяв вместо нее Элени. После этого некоторые обитатели острова еще долго относились к Элени как к посягательнице на чужое, однако ее это мало беспокоило: для нее имели значение лишь дети и их будущее.

Школа давала Димитрию почти все, что ему требовалось: теперь ему было чем занять разум в течение дня, а главное, у него появился новый друг по имени Микос – единственный ребенок, который родился на острове и которого не усыновили еще в раннем детстве. Дело в том, что признаки проказы проявились у него вскоре после рождения. Если бы ребенок был здоров, его забрали бы у родителей, которые, хотя и терзались чувством вины из-за того, что их сын разделил их судьбу, в душе были очень рады, что мальчик остался с ними.

Отныне каждая минута жизни Димитрия была чем-то занята, и воспоминания о том, как он жил когда-то, отступали в темные уголки его памяти. Пожалуй, теперь темноглазый мальчишка вел даже более приятное и беззаботное существование, чем жизнь старшего из пятерых детей крестьянской семьи. Однако каждый день, выходя из здания школы и направляясь к своему новому дому с его извечным полумраком, Димитрий невольно окунался в атмосферу царящего на острове недовольства. Когда он проходил мимо кафетерия или стоящих прямо на улице групп людей, до него долетали обрывки их разговоров и споров.

Иногда к старым слухам примешивались новые. Одной из двух вечных для разговоров тем на Спиналонге был запуск генератора, другой – надежда на улучшение водоснабжения. Кроме того, в последние месяцы стали поговаривать о возможном выделении денег на новое жилье и о повышении пособия, которое выплачивалось всем обитателям колонии. Слушая разговоры взрослых, Димитрий не мог не обратить внимания, что они всегда вращались вокруг одних и тех же вопросов: колонисты обсасывали их, как собака гложет старую кость, на которой давно уже не осталось ни кусочка мяса. Даже самых незначительных событий, не говоря уже о таких крупных, как болезни и смерти, на Спиналонге ожидали с нетерпением, а после долго их мусолили. Однако через несколько месяцев после приезда на остров Элени и Димитрия произошло нечто такое, что трудно было предвидеть, но что, тем не менее, очень сильно сказалось на жизни колонии в целом.

Как-то вечером, когда Димитрий и Элени ужинали, в дверь настойчиво постучали. Это была Элпида. Пожилая женщина тяжело дышала, а ее глаза сверкали от возбуждения.

– Элени, пойдемте! – воскликнула она. – Там их целая куча, сразу несколько лодок, и они нуждаются в нашей помощи.

Элени уже знала Элпиду Контомарис достаточно хорошо, чтобы понять, что раз та обратилась к ней за помощью, вопросов задавать не следует. Охваченный любопытством Димитрий бросил вилку и последовал за женщинами, которые торопливо пошли по полутемной улице. Госпожа Контомарис сбивчиво описывала случившееся:

– Они приплыли из Афин! Гиоргис уже привез две полные лодки людей, и скоро должна прийти третья. В основном это мужчины, но я заметила и нескольких женщин. Они похожи на арестантов, больных арестантов.

Они достигли входа в длинный туннель, который вел к пристани. Элени повернулась к Димитрию.

– Ты останешься здесь, – не допускающим возражений тоном сказала она. – Возвращайся в дом и доедай ужин.

Из туннеля долетал приглушенный шум мужских голосов, и любопытство Димитрия все росло. Женщины двинулись в темноту и вскоре исчезли из виду. Раздосадованный мальчик пнул камень у входа в туннель, но потом воровато оглянулся и бросился в темный проход, стараясь держаться как можно ближе к стене. Достигнув поворота, он сразу понял, в чем причина всей этой суматохи.

Новые обитатели колонии обычно прибывали по одному и после теплого приема со стороны Петроса Контомариса тихо вливались в местное общество, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Все они прибывали на Спиналонгу с надеждой прожить остаток жизни в тишине и спокойствии, и во время приветственной речи Петроса новички чаще всего молчали. Однако сегодня на остров прибыли совсем другие люди. Многие из них, выбираясь на пристань из маленькой лодки Гиоргиса, теряли равновесие и с шумом падали на каменистую почву, после чего воздух раздирали крики сильной боли. Со своего места в тени Димитрий видел, почему почти все эти люди были такими неловкими: казалось, у них просто не было рук. Но когда мальчик присмотрелся получше, то понял, что все новички одеты в странные рубашки, связывавшие руки у них за спиной.

Мальчик наблюдал, как Элени и Элпида наклоняются и развязывают тесемки на спине новоприбывших, освобождая их от своеобразных дерюжных оков. Живые существа, кучками лежавшие на пыльной земле, мало напоминали нормальных людей. Один из них неловко поднялся, пошатываясь, подошел к краю воды, нагнулся, и его вырвало. Затем то же самое проделал еще один, потом третий…

Охваченный страхом и любопытством, Димитрий неподвижно стоял в укрытии, наблюдая за происходящим. После того как новички освободились от смирительных рубашек и поднялись на ноги, они стали больше похожи на людей. Даже с расстояния в сотню метров мальчик ощущал исходящую от них злобу и агрессию. Сгрудившись вокруг какого-то мужчины, который, казалось, пытался их успокоить, новоприбывшие все разом громко заговорили.

Димитрий принялся считать нежданных гостей – их было восемнадцать. Гиоргис уже разворачивал лодку, чтобы вернуться в Плаку. Спустя четверть часа он еще раз подплыл к причалу, привезя последнюю, четвертую партию новеньких.

Неподалеку от пристани в Плаке собралась целая толпа, наблюдавшая за загадочными пришельцами. За несколько дней до этого Гиоргис доставил Петросу Контомарису письмо из Афин, в котором говорилось, что вскоре на остров должна прибыть группа больных проказой. Петрос и Элпида решили, что не будут сообщать эту новость остальным: перспектива одновременного приезда на Спиналонгу более чем двух десятков новичков вызвала бы у колонистов настоящую панику. Контомарису сообщили в письме лишь то, что у одной афинской больницы были большие сложности с этими пациентами, а потому их выслали на Спиналонгу. В течение двух дней их, словно скот, везли по морю из Пирея в Ираклион, после чего, измученных жарким солнцем и морской болезнью, на судне меньшего размера переправили в Плаку. Отсюда Гиоргис должен был доставить их – партиями по шесть человек – в конечную точку путешествия. Каждому, кто видел этих несчастных, становилось ясно, что их жизненные силы уже на исходе.

Рядом с прокаженными собрались дети Плаки, любопытство которых превозмогло страх. Анна и Мария также были здесь, и пока Гиоргис отдыхал перед доставкой на остров последней группы больных, Анна расспрашивала отца.

– Почему их сюда привезли? Что они натворили? Почему их нельзя было оставить в Афинах? – допытывалась девочка, однако у Гиоргиса не было ответов на эти вопросы. Но кое-что он мог ей сказать: переправляя на остров первую партию больных, он внимательно прислушивался к их разговорам и понял, что это здравомыслящие, способные грамотно излагать свои мысли люди – пусть даже раздраженные и обозленные сверх меры.

– Мне нечего тебе ответить, Анна, – сказал Гиоргис дочери. – Но сейчас для нас важно только одно: всем этим людям придется поселиться на Спиналонге.

– А как же мама? – воскликнула Анна. – Как она будет жить на одном острове с ними?

– Быть может, ничего страшного не происходит, – ответил Гиоргис, мысленно обращаясь к терпению, которого так много требовалось ему для общения со старшей дочерью. – Возможно, эти люди принесут острову большую пользу.

– Ты так думаешь? – фыркнула Анна и пренебрежительно махнула рукой в знак того, что она не верит в такую возможность. – Ты что, это серьезно? Да они же настоящие звери!

В этом она была права: новые больные действительно напоминали животных, которых перевозят куда-то, абсолютно не заботясь об их удобстве.

Гиоргис повернулся и пошел к лодке. На этот раз ему надо было перевезти пятерых пассажиров. Подъезжая к Спиналонге, они увидели, что остальные новоприбывшие бродят между морем и крепостной стеной. Возможность выпрямиться появилась у них впервые за тридцать шесть часов, и они воспользовались этим, чтобы размять затекшие мышцы. Четыре женщины, доставленные в числе этих двадцати трех человек, держались обособленно и молчали. Между новичками расхаживал Петрос Контомарис, выясняя у каждого имя, возраст, профессию и срок, прошедший после установления диагноза.

Президент колонии чувствовал, что голова у него идет кругом. Каждая минута, потраченная на все эти формальные расспросы, отодвигала необходимость решить, куда определить новоприбывших. Контомарис знал, что ответа на этот вопрос нет, и рано или поздно новенькие, пройдя следом за ним по туннелю, обнаружат, что жилья для них нет и что условия здесь даже хуже, чем в афинской больнице. На каждую короткую серию вопросов уходило несколько минут, и ближе к концу опроса Контомарис обратил внимание на одно любопытное обстоятельство. Прежде большинство больных, прибывавших на Спиналонгу, были рыбаками, крестьянами или мелкими торговцами, теперь же он имел дело с представителями совсем других профессий: юристом, учителем, врачом, квалифицированным каменщиком, редактором, инженером… На фоне обитателей Спиналонги эти люди смотрелись инородным телом, и в душе Контомариса шевельнулся страх перед афинянами, прибывшими на остров в обличье бродяг.

Настало время познакомить их с новым местом проживания. Контомарис повел новоприбывших по туннелю. Новость об их приезде уже распространилась по поселку, и вдоль улицы стояло немало колонистов, с любопытством рассматривавших новичков. Когда процессия достигла центральной площади, афиняне остановились и сгрудились вокруг Петроса Контомариса, который повернулся к ним и, помолчав, сказал:

– Пока что вас всех разместят в муниципалитете, а женщин поселят в свободной комнате в доме выше по улице.

Вокруг уже успела собраться толпа, и когда до колонистов дошел смысл сказанного, по их рядам прошелестел ропот недовольства. Однако Контомарис был готов к такому отклику и как ни в чем не бывало продолжал:

– Уверяю вас, это всего лишь временная мера. Ваш приезд увеличивает население острова почти на десятую часть, и мы надеемся, что теперь правительство выделит деньги на новое жилье, как уже давно обещали.

Причиной столь неприязненной реакции на слова о том, что здание муниципалитета будет использоваться в качестве общежития, было то, что именно здесь обычно происходили все значимые события в общественной жизни Спиналонги – какой бы бедной она ни была. Здание муниципалитета олицетворяло собой размеренность жизни колонии, и разместить в нем новоприбывших означало, что островитян лишали очень важной составляющей их существования. Однако других вариантов попросту не было. Была одна незанятая комната в безликом многоквартирном доме, построенном недавно благодаря усилиям Контомариса, но там следовало поселить афинских женщин. Контомарис решил, что попросит Элпиду провести женщин туда, а сам тем временем займется размещением мужчин. Когда он подумал о задаче, которую предстояло выполнить жене, сердце его тревожно сжалось: единственное различие между комнатами нового здания и тюремными камерами заключалась в том, что двери в первых запирались изнутри, а не снаружи. Мужчин же, хочешь не хочешь, приходилось поселить в муниципалитете.

В ту ночь Спиналонга стала новым домом для двадцати трех афинян. Уже на следующий день островитяне стали делиться с новоприбывшими своими скудными запасами. Кто-то приносил еду, кто-то предлагал поселиться у него – словом, посильную лепту внесли почти все колонисты.

В первые несколько дней в воздухе витало напряжение. Все ждали каких-то действий со стороны новичков, но пару дней их совсем не было видно: многие просто лежали, не двигаясь, на своих импровизированных койках. Осмотревший их доктор Лапакис обнаружил, что эти люди страдают не столько от болезни, сколько от последствий мучительной перевозки без пищи, воды и укрытия от безжалостного солнца. Кроме того, доктор понял, что, чтобы восстановиться после неправильного лечения в афинской больнице (или полного его отсутствия), продолжавшегося несколько месяцев или даже лет, новоприбывшим понадобится немало времени. Лапакису доводилось слышать, что условия в афинском лепрозории и в городской тюрьме, расположенных в нескольких сотнях метров друг от друга, на самом краю города, были почти одинаковыми. Говорили также, что больных лепрой кормили тем, что оставалось от заключенных, а одеждой для них служили лохмотья людей, которые умерли в центральной больнице города. Как вскоре выяснил доктор, во всех этих слухах и впрямь была доля правды.

Обращение с пациентами больницы было поистине варварским, и группа, сосланная на Крит, состояла в основном из зачинщиков акции протеста. Это были по большей части высокообразованные профессионалы, и когда условия в лепрозории сделались совсем уж нестерпимыми, то они объявили голодовку и начали передавать друзьям во внешний мир письма, адресованные греческим политикам. Кроме того, они стали подстрекать пациентов больницы к более активным действиям. Однако вместо того чтобы пойти хоть на какие-нибудь уступки, главный врач лепрозория решил изгнать их – или, как он это сформулировал, «перевести в более подходящее место». Это выселение многие из больных восприняли как конец всего на свете, но для Спиналонги оно обернулось началом новой эры.

Элпида каждый день навещала четырех женщин, поселенных в новом здании, и вскоре они уже чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в экскурсии по городу и зайти на кофе в дом Контомарисов. Более того, женщины занялись небольшим клочком земли, который был выделен им под огород. Они очень быстро поняли, что по сравнению с афинским лепрозорием Спиналонга является большим шагом вперед – по крайней мере, это была жизнь, а не жалкое существование, которое им приходилось влачить в больнице. Даже пламя ада не могло быть более мучительным, чем удушающая летняя жара, которая стояла в отвратительных, похожих на гробы палатах лепрозория. А еще там были крысы, табунами носившиеся по полу по ночам… Словом, пациенты этого заведения ощущали себя никому не нужными, забытыми всем миром изгоями, которые расплачиваются своим здоровьем неизвестно за какие прегрешения.

Поэтому Спиналонга показалась афинским женщинам настоящим раем. Она давала им свободу, свежий воздух, пение птиц и городок с центральной улицей, по которой никто и не думал запрещать им гулять. Прошло совсем немного времени, и они вновь почувствовали себя людьми. На протяжении бесконечного плавания из Афин многие из больных всерьез задумывались, не свести ли им счеты с жизнью: они решили, что их отправили в место, еще более ужасное, чем отвратительная преисподня, в которой они боролись за существование в последнее время. На Спиналонге же женщины могли наблюдать из окон своей комнаты на втором этаже, как встает и как садится солнце, и это зрелище неизменно приводило их в восторг.

Как и Элени незадолго до них, женщины сразу принялись обживать место, в котором их поселили. Вскоре на окнах уже висели вышитые хлопчатые занавески, а тканые покрывала, постеленные на кровати, преобразили комнату, сделав ее более похожей на обычное греческое жилище.

Однако в случае мужчин все происходило совсем иначе. Несколько дней они дружно валялись на койках, все еще слишком слабые после голодовки и мучительного плавания из Афин. Контомарис организовал доставку им еды, которую обычно оставляли в вестибюле, но в первый день, придя за тарелками, обитатели острова увидели, что новички почти не касались еды. Большой котелок был практически до краев полон рагу из ягнятины, и единственным признаком того, что в здании муниципалитета живут люди, было исчезновение двух из пяти принесенных буханок хлеба.

Но уже на второй день новички съели весь хлеб, а на третий – все содержимое кастрюли с запеканкой из кролика. Каждый новый день приносил с собой дальнейшее возрождение аппетита этих бедняг, и постепенно они стали возвращаться к нормальной жизни. На четвертый день на пороге залитого ослепительно ярким солнечным светом муниципального здания появился подслеповато щурящийся Никос Пападимитриу. Этот сорокапятилетний адвокат в свое время принимал самое активное участие в афинской общественной жизни, теперь же он стал лидером и глашатаем группы больных лепрой, исполняя эту роль столь же энергично, как в свое время адвокатские обязанности. Никос был ходячей неприятностью, и если бы он не избрал в свое время профессию юриста, то, вероятно, стал бы главарем преступного мира. Его попытки выступить против существующего порядка, организовав мятеж в лепрозории, были не особо успешными, но теперь он решил, что непременно улучшит условия жизни здесь, на Спиналонге.

Пападимитриу был весьма остр на язык, но огромное личное обаяние позволяло ему быстро заводить повсюду сторонников. Его главным союзником и другом был Михалис Курис, инженер, который, как и Пападимитриу, провел в афинском лепрозории почти пять лет.

В тот же день Контомарис повел Пападимитриу и Куриса знакомиться с островом. В отличие от большинства новичков, прибывающих на остров, в ходе этой экскурсии адвокат и инженер почти непрерывно задавали Контомарису самые разные вопросы: «Откуда вы берете воду? И давно у вас не работает генератор? Как часто на остров приезжает доктор? Каков здесь уровень смертности? Какие здания вы собираетесь построить в ближайшее время?»

Контомарис по мере сил отвечал, но по вздохам и недовольному виду своих спутников он видел, что ответы их не удовлетворяют. Глава колонии превосходно знал, что Спиналонга недостаточно обеспечена ресурсами. В течение последних шести лет он делал все, чтобы улучшить положение где только можно, но островитян все равно многое не устраивало. Контомарис всегда знал, что он выполняет неблагодарную работу, и сейчас, двигаясь к кладбищу, расположенному за поселком, он задался вопросом, зачем вообще тратить столько сил, почти ничего не получая взамен. Что бы он ни делал, рано или поздно все обитатели Спиналонги все равно окажутся на этом кладбище, да и им троим суждено было спустя несколько лет лечь в один из подземных бетонных бункеров, где их кости будут желтеть, пока их не сгребут в сторону, чтобы освободить место для очередного трупа. Чувство тщетности любых усилий и непрерывный поток вопросов от Пападимитриу вызвали у Петроса Контомариса желание сесть на землю и заплакать. Но он взял себя в руки и решил, что не станет скрывать от афинян реальное положение дел, – раз они хотят знать правду, так тому и быть.

Резко обернувшись к своим спутникам, Контомарис произнес:

– Я расскажу вам все, что вы хотите знать, но как только я сделаю это, ноша, которую мне приходится нести одному, ляжет и на ваши плечи. Вы хотите этого?

Мужчины дружно кивнули, и Контомарис начал рассказ о системе снабжения – вернее, недоснабжения – острова всем необходимым для жизни. Он описал препятствия, которые ему приходилось преодолевать, чтобы добиться хоть каких-нибудь изменений, рассказал, какие переговоры ведет в настоящее время. После этого все трое вернулись в дом главы колонии и, вооружившись свежим взглядом Пападимитриу и Куриса на положение на Спиналонге, стали составлять план действий. Этот план включил как уже разрабатываемые, так и новые проекты, которые предстояло начать и закончить в последующие годы, а также наброски замыслов, которые предполагалось реализовать позже. Все эти проекты должны были создать у старых и новых островитян чувство движения вперед, в котором они так нуждались.

С этого дня Пападимитриу и Курис стали активными сторонниками Контомариса. Они больше не ощущали себя арестантами, осужденными на пожизненное заключение, – скорее наоборот, им словно предоставили шанс начать все сначала. В жизни этих мужчин уже очень долгое время не было такого разнообразия возможностей. Не прошло и нескольких недель, как проекты строительства новых зданий и реконструкции старых вместе с подробным техническим описанием уже были готовы к передаче греческим властям.

Несомненно, Пападимитриу знал, с какой стороны надо подходить к политикам. К тому же он очень умело задействовал принадлежащую его семье юридическую фирму, которая обладала определенным влиянием в высших сферах.

– Все обитатели этого острова являются гражданами Греции! – заявлял он. – У них есть права, и будь я проклят, если не сделаю все, что могу, чтобы воплотить эти права в жизнь.

К удивлению островитян – за исключением разве что самого Пападимитриу, – уже через месяц правительство согласилось выделить средства, которые просила колония.

Другие афиняне, наконец вышедшие из состояния глубокой апатии, теперь также посвящали все свое время новым строительным проектам. Отныне они были не всеми забытыми инвалидами, а членами сообщества, процветание которого зависело в том числе и от усилий каждого из них. Был уже конец сентября, и хотя жара спала, вопрос водоснабжения стоял по-прежнему остро: появление двадцати трех новых жителей увеличило потребность в воде и нагрузку на ветхие водопроводы. Надо было что-то делать, и здесь очень пригодился опыт Михалиса Куриса.

После завершения ремонта в ожидании дождя все взоры обратились к небу, и как-то ночью в начале ноября на эти молитвы пришел ответ. Под впечатляющий аккомпанемент грома и молнии небеса разверзлись и с шумом вылили свое содержимое на Спиналонгу, Крит и окружающие моря. Вниз полетели градины размером с гальку, разбивая вдребезги оконные стекла и до полусмерти пугая беспомощных коз. И все это сопровождалось вспышками молний, озарявшими землю апокалипсическим светом.

Проснувшись на следующее утро, островитяне обнаружили, что их резервуары наполнены прохладной, чистой водой.

Разрешив насущную проблему, афиняне переключили внимание на жилье для себя. Между морем и главной улицей располагалась группа зданий, построенных еще турками, в которых никто не жил. Эти строения – вернее, жалкие лачуги – стояли прямо под крепостной стеной, что должно было обеспечить наилучшую их защиту от внешнего врага. Со сноровкой и скоростью, которые редко можно было наблюдать на Крите, старые здания были реставрированы и обновлены: кое-где подправили каменную кладку, но прежде всего были установлены новые двери и окна. Задолго до того как на вершину горы Дикти упали первые снежинки, дома уже готовы были к приему жильцов, и вскоре здание муниципалитета вновь освободилось. К этому времени первоначальное неприязненное отношение к новичкам исчезло без следа: население Спиналонги очень быстро признало силу новых островитян и поняло, что они могут дать острову намного больше, чем взять взамен.

С приближением зимы все большую актуальность стала обретать тема генератора. После того как ветры начали пробираться в малейшие щели в окнах и дверях, сквозняками гуляя по старым домам даже среди бела дня, тепло и свет превратились в самые ценные блага. Чиновники поняли, что голос населения Спиналонги значительно окреп и проигнорировать его уже не получается, поэтому довольно быстро на остров пришло письмо с обещанием выделить все необходимое. Многие из колонистов отнеслись к этой новости весьма скептически.

– Я не рискнул бы поставить деньги на то, что правительство сдержит свое слово, – заявил один из островитян.

– Мы поверим этому только после того, как увидим электрический свет в своем доме, – вторили ему другие.

Люди, прожившие на Спиналонге несколько лет, были убеждены, что обещания чиновников стоят ничуть не больше, чем бумага, на которой они изложены.

Дней за десять до прибытия на остров необходимых деталей к генератору Элени написала Анне и Марии письма, через которые красной нитью проходила все та же тема:

«Генератор изменил бы нашу жизнь здесь. Когда-то он уже работал, и часть электрического оборудования все еще может использоваться. Нам очень повезло, что двое из новичков-афинян хорошо знают, как заставить оборудование работать. Обещают, что в каждом доме будет по крайней мере одна электрическая лампа и один маленький обогреватель: все это должны привезти вместе с деталями к генератору».

Анна прочла письмо в слабом свете зимнего дня. В печи теплился огонь, но когда она выдыхала, изо рта шел пар – настолько холодным был воздух в комнате. Свеча бросала на письмо трепещущий свет, и девочка поднесла уголок письма к огоньку. Пламя медленно поползло по бумаге и постепенно уничтожило ее полностью, оставив лишь небольшой клочок, который Анна бросила в печь. Ну почему мать пишет им так часто? Неужели она считает, что они все так хотят услышать побольше о ее и того мальчишки размеренной, комфортной жизни в теплом доме? Отец заставлял девочек отвечать на все без исключения письма, но каждое слово давалось Анне с огромным трудом. Девочка чувствовала себя несчастной и не собиралась скрывать это от матери.

Прочитав письмо, Мария показала его отцу.

– Хорошая новость, правда? – заметил тот. – И все это благодаря афинянам. Кто бы мог подумать, что эти люди, больше похожие на бродяг, так сильно изменят жизнь на Спиналонге?

В начале зимы, еще до того как задули пронизывающие декабрьские ветры, в дома на острове пришло тепло, а после наступления темноты желающие теперь могли читать при тусклом свете электрической лампы.

Когда начался рождественский пост, Гиоргис и Элени пришлось решать, что делать с Рождеством. Это было первое Рождество за пятнадцать лет, которое они должны были провести порознь. Этот праздник был менее важен, чем Пасха, но в семье существовал обычай отмечать его вместе, и отсутствие Элени незримо давило на всех ее домочадцев.

В течение недели до и после Рождества Гиоргис не плавал на Спиналонгу. И дело было вовсе не в том, что злые холодные ветры набрасывались на его руки и лицо так, что вскоре кожа на них начинала гореть, просто дочери Гиоргиса нуждались в нем. Элени же посвящала все свое время Димитрию: они также пытались придерживаться старых, как мир, рождественских традиций. Как и всегда, девочки ходили по соседям и пели мелодичные рождественские каланды, за что односельчане вознаграждали их сладостями и сухофруктами. А после утреннего рождественского богослужения две семьи собрались за праздничным столом в доме Ангелопулосов. Савина приготовила к этому дню свинину и восхитительное печенье курамбитес.

На Спиналонге в это время происходило нечто очень похожее. Дети пели на центральной площади, помогали печь специальные рождественские хлебцы под названием христопсомо(что означало «хлеб Христов») и наедались до отвалу. Димитрий видел так много вкусной еды впервые в жизни, так что настроение у него было просто отличное.

Резко обернувшись к своим спутникам, Контомарис произнес:

– Я расскажу вам все, что вы хотите знать, но как только я сделаю это, ноша, которую мне приходится нести одному, ляжет и на ваши плечи. Вы хотите этого?

Мужчины дружно кивнули, и Контомарис начал рассказ о системе снабжения – вернее, недоснабжения – острова всем необходимым для жизни. Он описал препятствия, которые ему приходилось преодолевать, чтобы добиться хоть каких-нибудь изменений, рассказал, какие переговоры ведет в настоящее время. После этого все трое вернулись в дом главы колонии и, вооружившись свежим взглядом Пападимитриу и Куриса на положение на Спиналонге, стали составлять план действий. Этот план включил как уже разрабатываемые, так и новые проекты, которые предстояло начать и закончить в последующие годы, а также наброски замыслов, которые предполагалось реализовать позже. Все эти проекты должны были создать у старых и новых островитян чувство движения вперед, в котором они так нуждались.

С этого дня Пападимитриу и Курис стали активными сторонниками Контомариса. Они больше не ощущали себя арестантами, осужденными на пожизненное заключение, – скорее наоборот, им словно предоставили шанс начать все сначала. В жизни этих мужчин уже очень долгое время не было такого разнообразия возможностей. Не прошло и нескольких недель, как проекты строительства новых зданий и реконструкции старых вместе с подробным техническим описанием уже были готовы к передаче греческим властям.

Несомненно, Пападимитриу знал, с какой стороны надо подходить к политикам. К тому же он очень умело задействовал принадлежащую его семье юридическую фирму, которая обладала определенным влиянием в высших сферах.

– Все обитатели этого острова являются гражданами Греции! – заявлял он. – У них есть права, и будь я проклят, если не сделаю все, что могу, чтобы воплотить эти права в жизнь.

К удивлению островитян – за исключением разве что самого Пападимитриу, – уже через месяц правительство согласилось выделить средства, которые просила колония.

Другие афиняне, наконец вышедшие из состояния глубокой апатии, теперь также посвящали все свое время новым строительным проектам. Отныне они были не всеми забытыми инвалидами, а членами сообщества, процветание которого зависело в том числе и от усилий каждого из них. Был уже конец сентября, и хотя жара спала, вопрос водоснабжения стоял по-прежнему остро: появление двадцати трех новых жителей увеличило потребность в воде и нагрузку на ветхие водопроводы. Надо было что-то делать, и здесь очень пригодился опыт Михалиса Куриса.

После завершения ремонта в ожидании дождя все взоры обратились к небу, и как-то ночью в начале ноября на эти молитвы пришел ответ. Под впечатляющий аккомпанемент грома и молнии небеса разверзлись и с шумом вылили свое содержимое на Спиналонгу, Крит и окружающие моря. Вниз полетели градины размером с гальку, разбивая вдребезги оконные стекла и до полусмерти пугая беспомощных коз. И все это сопровождалось вспышками молний, озарявшими землю апокалипсическим светом.

Проснувшись на следующее утро, островитяне обнаружили, что их резервуары наполнены прохладной, чистой водой.

Разрешив насущную проблему, афиняне переключили внимание на жилье для себя. Между морем и главной улицей располагалась группа зданий, построенных еще турками, в которых никто не жил. Эти строения – вернее, жалкие лачуги – стояли прямо под крепостной стеной, что должно было обеспечить наилучшую их защиту от внешнего врага. Со сноровкой и скоростью, которые редко можно было наблюдать на Крите, старые здания были реставрированы и обновлены: кое-где подправили каменную кладку, но прежде всего были установлены новые двери и окна. Задолго до того как на вершину горы Дикти упали первые снежинки, дома уже готовы были к приему жильцов, и вскоре здание муниципалитета вновь освободилось. К этому времени первоначальное неприязненное отношение к новичкам исчезло без следа: население Спиналонги очень быстро признало силу новых островитян и поняло, что они могут дать острову намного больше, чем взять взамен.

С приближением зимы все большую актуальность стала обретать тема генератора. После того как ветры начали пробираться в малейшие щели в окнах и дверях, сквозняками гуляя по старым домам даже среди бела дня, тепло и свет превратились в самые ценные блага. Чиновники поняли, что голос населения Спиналонги значительно окреп и проигнорировать его уже не получается, поэтому довольно быстро на остров пришло письмо с обещанием выделить все необходимое. Многие из колонистов отнеслись к этой новости весьма скептически.

– Я не рискнул бы поставить деньги на то, что правительство сдержит свое слово, – заявил один из островитян.

– Мы поверим этому только после того, как увидим электрический свет в своем доме, – вторили ему другие.

Люди, прожившие на Спиналонге несколько лет, были убеждены, что обещания чиновников стоят ничуть не больше, чем бумага, на которой они изложены.

Дней за десять до прибытия на остров необходимых деталей к генератору Элени написала Анне и Марии письма, через которые красной нитью проходила все та же тема:

«Генератор изменил бы нашу жизнь здесь. Когда-то он уже работал, и часть электрического оборудования все еще может использоваться. Нам очень повезло, что двое из новичков-афинян хорошо знают, как заставить оборудование работать. Обещают, что в каждом доме будет по крайней мере одна электрическая лампа и один маленький обогреватель: все это должны привезти вместе с деталями к генератору».

Анна прочла письмо в слабом свете зимнего дня. В печи теплился огонь, но когда она выдыхала, изо рта шел пар – настолько холодным был воздух в комнате. Свеча бросала на письмо трепещущий свет, и девочка поднесла уголок письма к огоньку. Пламя медленно поползло по бумаге и постепенно уничтожило ее полностью, оставив лишь небольшой клочок, который Анна бросила в печь. Ну почему мать пишет им так часто? Неужели она считает, что они все так хотят услышать побольше о ее и того мальчишки размеренной, комфортной жизни в теплом доме? Отец заставлял девочек отвечать на все без исключения письма, но каждое слово давалось Анне с огромным трудом. Девочка чувствовала себя несчастной и не собиралась скрывать это от матери.

Прочитав письмо, Мария показала его отцу.

– Хорошая новость, правда? – заметил тот. – И все это благодаря афинянам. Кто бы мог подумать, что эти люди, больше похожие на бродяг, так сильно изменят жизнь на Спиналонге?

В начале зимы, еще до того как задули пронизывающие декабрьские ветры, в дома на острове пришло тепло, а после наступления темноты желающие теперь могли читать при тусклом свете электрической лампы.

Когда начался рождественский пост, Гиоргис и Элени пришлось решать, что делать с Рождеством. Это было первое Рождество за пятнадцать лет, которое они должны были провести порознь. Этот праздник был менее важен, чем Пасха, но в семье существовал обычай отмечать его вместе, и отсутствие Элени незримо давило на всех ее домочадцев.

В течение недели до и после Рождества Гиоргис не плавал на Спиналонгу. И дело было вовсе не в том, что злые холодные ветры набрасывались на его руки и лицо так, что вскоре кожа на них начинала гореть, просто дочери Гиоргиса нуждались в нем. Элени же посвящала все свое время Димитрию: они также пытались придерживаться старых, как мир, рождественских традиций. Как и всегда, девочки ходили по соседям и пели мелодичные рождественские каланды, за что односельчане вознаграждали их сладостями и сухофруктами. А после утреннего рождественского богослужения две семьи собрались за праздничным столом в доме Ангелопулосов. Савина приготовила к этому дню свинину и восхитительное печенье курамбитес.

На Спиналонге в это время происходило нечто очень похожее. Дети пели на центральной площади, помогали печь специальные рождественские хлебцы под названием христопсомо(что означало «хлеб Христов») и наедались до отвалу. Димитрий видел так много вкусной еды впервые в жизни, так что настроение у него было просто отличное.

В течение двенадцати дней Рождества Гиоргис и Элени регулярно кропили каждую комнату в своих жилищах святой водой: это нужно было, чтобы прогнать калликанцари,злых духов, которые могли принести в дом беду. Первого января, в день Святого Василия, Гиоргис встретился с Элени, передал ей подарки от детей и Савины. Окончание старого года и начало нового стало важной вехой, которую семья Петракис успешно преодолела, оказавшись в новой эпохе. И хотя Анна и Мария по-прежнему скучали по матери, теперь они знали, что прожить можно и без нее.

(Продолжение)


Свернуть