18 января 2019  19:02 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Поэзия



Иосиф Бродский


Иосиф Александрович Бродский (24 мая 1940, Ленинград — 28 января 1996, Нью-Йорк), русский поэт, прозаик, эссеист, переводчик, автор пьес; писал также на английском языке.

 


В 1972 Иосиф Бродский эмигрировал в США. В стихах (сборники «Остановка в пустыне», 1967, «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», оба 1972, «Урания», 1987) осмысление мира как единого метафизического и культурного целого. Отличительные черты стиля — жесткость и скрытая патетика, ирония и надлом (ранний Бродский), медитативность, реализуемая через обращение к усложненным ассоциативным образам, культурным реминисценциям (иногда приводящее к герметичности поэтического пространства). Эссе, рассказы, пьесы, переводы. Нобелевская премия (1987), кавалер ордена Почетного легиона (1987), обладатель Оксфордской премии Honori Causa.

Стремясь к двуязычию, Иосиф Бродский писал также по-английски эссе, литературную критику, стихи. Бродский сумел расширить возможности русского поэтического языка. Художественный мир поэта универсален. В его стилистике усматривают влияние барокко, неоклассицизма, акмеизма, английской метафизической поэзии, андеграунда, постмодернизма. Само существование этой личности стало воплощением интеллектуального и нравственного противостояния лжи, культурной деградации. Изначально, из-за процесса о «тунеядстве», Бродский стал некой нарицательной фигурой независимого художника, сопротивлявшегося общепринятому лицемерию и насилию — и на родине, и вне ее. До 1987 в СССР он фактически был поэтом для «посвященных»: хранение дома его стихов не только считалось предосудительным, но было наказуемо, тем не менее его стихи распространялись испытанным в советские времена способом — с помощью Самиздата.

 


Международная известность пришла к поэту уже после публикации его первого сборника на Западе в 1965 году. В СССР до 1987 года Иосиф Бродский практически не издавался. Некоторые строчки Бродского общеизвестны как афоризмы-формулы: «Смерть — это то, что бывает с другими» или «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность». Мир творений Бродского отразил сознание значительной интеллектуальной группы выходцев из России, и в целом людей «исхода», живущих на грани двух миров, по выражению В. Уфлянда, «бродского человечества»: эти новые странники, словно продолжая судьбы романтических скитальцев, подобны некой соединительной ткани разных культур, языков, мировоззрений, быть может, на пути к универсальному человеку будущего.

Поэт Иосиф Бродский скоропостижно скончался в Нью-Йорке 28 января 1996 года, не дожив до 56 лет. Смерть Бродского, несмотря на то, что было известно о его ухудшающемся состоянии здоровья, потрясла людей по обе стороны океана. Похоронен в Венеции.

 

Стихи Бродского

 


110629083_Mirek_Aleksey_Interer (600x538, 57Kb)

 


Я обнял эти плечи и взглянул

на то, что оказалось за спиною,

и увидал, что выдвинутый стул

сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,

невыгодный для мебели истертой,

и потому диван в углу сверкал

коричневою кожей, словно желтой.

Стол пустовал. Поблескивал паркет.

Темнела печка. В раме запыленной

застыл пейзаж. И лишь один буфет

казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,

и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.

И если призрак здесь когда-то жил,

то он покинул этот дом. Покинул.

 


Гавриченко П. (581x500, 102Kb)

 

Художники  - Мирек А., Гавриченко

 

 

"То, что дозволено Юпитеру,
 не дозволено быку..."
 
 Каждый пред Богом
 наг.
 Жалок,
 наг
 и убог.
 В каждой музыке
 Бах,
 В каждом из нас
 Бог.
 Ибо вечность --
 богам.
 Бренность --
 удел быков...
 Богово станет
 нам
 Сумерками богов.
 И надо небом
 рискнуть,
 И, может быть,
 невпопад
 Еще не раз нас
 распнут
 И скажут потом:
 распад.
 И мы
 завоем
 от ран.
 Потом
 взалкаем даров...
 У каждого свой
 храм.
 И каждому свой
 гроб.
 Юродствуй,
 воруй,
 молись!
 Будь одинок,
 как перст!..
 ...Словно быкам --
 хлыст,
 вечен богам
 крест.
 
 1958
 

 Мне говорят, что нужно уезжать.

 

Мне говорят, что нужно уезжать.
 Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
 Да-да. Я понимаю. Провожать
 не следует. Да, я не потеряюсь.
 
 Ах, что вы говорите -- дальний путь.
 Какой-нибудь ближайший полустанок.
 Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
 Я вовсе налегке. Без чемоданов.
 
 Да-да. Пора идти. Благодарю.
 Да-да. Пора. И каждый понимает.
 Безрадостную зимнюю зарю
 над родиной деревья поднимают.
 
 Все кончено. Не стану возражать.
 Ладони бы пожать -- и до свиданья.
 Я выздоровел. Нужно уезжать.
 Да-да. Благодарю за расставанье.
 
 Вези меня по родине, такси.
 Как будто бы я адрес забываю.
 В умолкшие поля меня неси.
 Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.
 
 Как будто бы я адрес позабыл:
 к окошку запотевшему приникну
 и над рекой, которую любил,
 я расплачусь и лодочника крикну.
 
 (Все кончено. Теперь я не спешу.
 Езжай назад спокойно, ради Бога.
 Я в небо погляжу и подышу
 холодным ветром берега другого.)
 
 Ну, вот и долгожданный переезд.
 Кати назад, не чувствуя печали.
 Когда войдешь на родине в подъезд,
 я к берегу пологому причалю.

 

Сонет к зеркалу

 

Не осуждая позднего раскаянья,
 не искажая истины условной,
 ты отражаешь Авеля и Каина,
 как будто отражаешь маски клоуна.
 
 Как будто все мы -- только гости поздние,
 как будто наспех поправляем галстуки,
 как будто одинаково -- погостами --
 покончим мы, разнообразно алчущие.
 
 Но, сознавая собственную зыбкость,
 Ты будешь вновь разглядывать улыбки
 и различать за мишурою ценность,
 как за щитом самообмана -- нежность...
 
 О, ощути за суетностью цельность
 и на обычном циферблате -- вечность!

 

Я. Гордину
 
 Все это было, было.
 Все это нас палило.
 Все это лило, било,
 вздергивало и мотало,
 и отнимало силы,
 и волокло в могилу,
 и втаскивало на пьедесталы,
 а потом низвергало,
 а потом -- забывало,
 а потом вызывало
 на поиски разных истин,
 чтоб начисто заблудиться
 в жидких кустах амбиций,
 в дикой грязи простраций,
 ассоциаций, концепций
 и -- просто среди эмоций.
 
 Но мы научились драться
 и научились греться
 у спрятавшегося солнца
 и до земли добираться
 без лоцманов, без лоций,
 но -- главное -- не повторяться.
 Нам нравится постоянство.
 Нам нравятся складки жира
 на шее у нашей мамы,
 а также -- наша квартира,
 которая маловата
 для обитателей храма.
 
 Нам нравится распускаться.
 Нам нравится колоситься.
 Нам нравится шорох ситца
 и грохот протуберанца,
 и, в общем, планета наша,
 похожая на новобранца,
 потеющего на марше.
 
 3 декабря 1958

 

Через два года

 

Нет, мы не стали глуше или старше,
 мы говорим слова свои, как прежде,
 и наши пиджаки темны все так же,
 и нас не любят женщины все те же.
 
 И мы опять играем временами
 в больших амфитеатрах одиночеств,
 и те же фонари горят над нами,
 как восклицательные знаки ночи.
 
 Живем прошедшим, словно настоящим,
 на будущее время не похожим,
 опять не спим и забываем спящих,
 и так же дело делаем все то же.
 
 Храни, о юмор, юношей веселых
 в сплошных круговоротах тьмы и света
 великими для славы и позора
 и добрыми -- для суетности века.
 
 1960

 

 Л. М.
 
 Приходит время сожалений.
 При полусвете фонарей,
 при полумраке озарений
 не узнавать учителей.
 
 Так что-то движется меж нами,
 живет, живет, отговорив,
 и, побеждая временами,
 зовет любовников своих.
 
 И вся-то жизнь -- биенье сердца,
 и говор фраз, да плеск вины,
 и ночь над лодочкою секса
 по светлой речке тишины.
 
 Простимся, позднее творенье
 моих навязчивых щедрот,
 побед унылое паренье
 и утлой нежности полет.
 
 О Господи, что движет миром,
 пока мы слабо говорим,
 что движет образом немилым
 и дышит обликом моим.
 
 Затем, чтоб с темного газона
 от унизительных утрат
 сметать межвременные зерна
 на победительный асфальт.
 
 О, все приходит понемногу
 и говорит -- живи, живи.
 Кружи, кружи передо мною
 безумным навыком любви.
 
 Свети на горестный посев,
 фонарь сегодняшней печали,
 и пожимай во тьме плечами
 и сокрушайся обо всех.
 
 февраль -- март 1961

 

И.Бродский. Баллада о маленьком буксире

 

   


96039580_4704573_4815bballada_o_malenkom_buksire (640x700, 102Kb)



Это — я.
Мое имя — Антей.
Впрочем,
я не античный герой.
Я — буксир.
Я работаю в этом порту.
Я работаю здесь.
Это мне по нутру.
Подо мною вода.
Надо мной небеса.
Между ними
буксирных дымков полоса.
Между ними
буксирных гудков голоса.


tow2 (600x350, 116Kb)



Я — буксир.
Я работаю в этом порту.
Это мой капитан
с сигаретой во рту.
Он стоит у штурвала
(говорят — за рулем).
Это мой кочегар —
это он меня кормит углем.
Это боцман,
а это матросы.
Сегодня аврал.
Это два машиниста —
два врача, чтобы я не хворал.
Ну, а кто же вон там,
на корме,
в колпаке?
Это кок
с поварешкой прекрасной в руке.


96039586_DSC_5249 (699x390, 234Kb)



Я — буксир.
Все они — это мой экипаж.
Мы плывем.
Перед нами прекрасный пейзаж:
впереди синева,
позади синева,
или кранов подъемных
вдалеке кружева.
На пустых островках
зеленеет трава,
подо мною залив
и немножко Нева.


tow3 (600x342, 98Kb)



Облака проплывают
в пароходных дымках,
отражаясь в воде.
Я плыву в облаках
по прекрасным местам,
где я был молодым,
возле чаек и там,
где кончается дым.

96039585_Brodsky_ballad2 (699x406, 114Kb)
На рассвете в порту,
когда все еще спят,
я, объятый туманом
с головы и до пят,
отхожу от причала
и спешу в темноту,
потому что КОРАБЛЬ
появился в порту.



tow1 (600x342, 62Kb)



Он явился сюда
из-за дальних морей,
там, где мне никогда
не бросать якорей,
где во сне безмятежно
побережья молчат,
лишь на пальмах прибрежных
попугаи кричат.

Пересек океан —
и теперь он у нас.
Добрый день, иностранец,
мы приветствуем вас.
Вы проделали путь
из далекой страны.
Вам пора отдохнуть
у причальной стены.
Извините, друзья,
без меня вам нельзя.
Хоть, собравшись на бак,
вы и смотрите вниз,
но нельзя вам никак
без меня обойтись.
Я поставлю вас здесь,
средь других кораблей,
чтоб вам было в компании
повеселей,
слева — берег высокий,
а справа — Нева.
Кран распустит над вами
свои кружева.

...А потом меня снова
подкормят углем,
и я вновь поплыву
за другим кораблем.

Так тружусь я всегда,
так тружусь и живу,
забываю во сне,
чем я был наяву,
постоянно бегу,
постоянно спешу,
привожу, увожу,
привожу, увожу.
Так тружусь я всегда,
очень мало стою.
То туда, то сюда.
Иногда устаю.


Рисунок1 (640x346, 51Kb)



...И, когда я плыву
вдоль причала домой,
и закат торопливый
все бежит за кормой,
и мерцает Нева
в серебристом огне,
вдруг я слышу слова,
обращенные мне.
Словно где-то вдали,
собираясь в кружок,
говорят корабли:
— Добрый вечер, дружок.
Или просто из тьмы,
обработавший груз,
«бон суар, мон ами»
тихо шепчет француз.
Рядом немец твердит:
«гутен абенд, камрад».
«О, гуд бай!» — долетит
от английских ребят.

До свиданья, ребята,
до свиданья, друзья.

Не жалейте, не надо,
мне за вами нельзя.

Отплывайте из дому
в белый утренний свет,
океану родному
передайте привет.

Не впервой расставаться,
исчезайте вдали.

Кто-то должен остаться
возле этой земли.

т (640x362, 46Kb)


Это я, дорогие,
да, по-прежнему я.
Перед вами другие
возникают края,
где во сне безмятежно
побережья молчат,
лишь на пальмах прибрежных
попугаи кричат.

И хотя я горюю,
что вот я не моряк,
и хотя я тоскую
о прекрасных морях,
и хоть горько прощаться
с кораблем дорогим,
НО Я ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ
ТАМ,
ГДЕ НУЖЕН ДРУГИМ.


_y_667a99dc (700x400, 68Kb)



—————

И когда я состарюсь
на заливе судьбы,
и когда мои мачты
станут ниже трубы,
капитан мне скомандует
«право руля»,
кочегар мне подбросит
немного угля,
старый боцман в зюйд-вестке
мой штурвал повернет
и ногой от причала
мне корму оттолкнет, —
— и тогда поплыву я
к прекрасному сну
мимо синих деревьев
в золотую страну,
из которой еще,
как преданья гласят,
ни один из буксиров
не вернулся назад.
Свернуть