19 апреля 2019  15:32 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Сценарии


 

 С. Цвигун.


Фронт без флангов.      


 Продолжение,начало в № 33      

7

   Генерал фон Хорн пришел в штаб армии в хорошем настроении: отвечал на поспешные приветствия подчиненных. Штабисты растерялись: что случилось?..
   Полковник Глобке встретил в коридоре адъютанта фон Хорна и позволил себе, улыбнувшись, радостно заметить:
   – Наш генерал сегодня – воплощение счастья!
   – На то есть причина, – напуская на себя таинственность, ответил майор Крюге. – Генерала пригласили в штаб верховного главнокомандования для участия в разработке плана предстоящей операции. Наступление, господин полковник!
   – Доложите командующему нашу безмерную радость по этому поводу. В этой дождливой стране ржавеет оружие, если его долго не пускать в ход.
   Крюге иронически усмехнулся.
   – Обязательно доложу, господин полковник. А как дела с партизанами? У них не заржавело оружие?
   Глобке насупился и пошел прочь. Приходилось такое терпеть от мальчишки. Но мальчишка – адъютант командующего. Здесь действует иная, не по знакам различия, субординация.
   До своего кабинета полковник Глобке не дошел. В коридоре его нагнал посыльный фельдфебель. Он щелкнул каблуками и отрапортовал:
   – Разрешите доложить, господин полковник. Вас разыскивает господин командующий.
   "Опять о партизанах!" – досадливо подумал Глобке.
   Фон Хорн, протягивая чашечку черного кофе полковнику, спокойно и непринужденно сказал:
   – Я обещал вам, полковник, лично заняться пленным перебежчиком, которым вы хвастались. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.
   – Смею спросить, господин генерал, когда вам угодно его увидеть?
   – Если ваш перебежчик на месте…
   Глобке осторожно поставил на столик кофе и, стараясь неслышно ступать по ковру, подошел к столику с телефонами. Снял трубку прямой штабной связи, коротко приказал:
   – Перебежчика – к генералу! Быстро!
   Через несколько минут распахнулась высокая дверь, и офицер доложил:
   – Господин командующий! По вашему приказанию русский перебежчик, офицер Красной Армии Петренко доставлен!
   – Пусть войдет! – разрешил фон Хорн.
   Он вошел и остановился посреди комнаты, не решаясь подойти ближе. На нем была все та же гимнастерка, но уже без ремня. Пряжка ремня тоже могла считаться оружием. Пришлось ему снять и хромовые сапоги. Его переобули в немецкие солдатские ботинки.
   По мундиру и погонам, по обстановке в кабинете, далеко не по-походному роскошной, Петренко догадался, что он предстал перед человеком высокого ранга. Здесь надо понравиться – и только. Тогда придут и доверие и карьера.
   Вдруг охрипшим голосом выкрикнул:
   – По вашему приказанию, господин генерал!..
   И замолк, не зная, как называть себя в новом своем положении.
   Не знал Петренко, и как он будет объясняться в этом кабинете, не владея языком своих хозяев.
   Он не слышал – ковер скрадывал шаги, – как за ним в кабинет вошел переводчик и остановился у двери, безмолвный и неподвижный, человек-автомат, человек-машина.
   Фон Хорн вбросил в глаз монокль, окинул взглядом Петренко с ног до головы и спросил:
   – Что он лепечет?
   Переводчик ответил:
   – Он вас приветствует, господин командующий!
   – Хорошо! – коротко бросил фон Хорн. – Пусть он расскажет о себе…
   Переводчик подошел к Петренко, сказал:
   – Господина командующего интересует, кто вы. Рассказывайте. Все.
   Долгими ночами, обдумывая побег и сдачу в плен, Петренко готовился к тому, что он им расскажет.
   Кто-то ему говорил, или он где-то читал, что немцы сентиментальны. И Петренко начал:
   – С большевиками у меня старые счеты…
   – Зер гут! – одобрил генерал.
   Что-то спросил по-немецки. Переводчик перевел:
   – Генерал спрашивает, вы коммунист?
   Петренко с таким возмущением замотал головой, что его льняные волосы рассыпались и закрыли лоб.
   – Нихьт! – воскликнул он. – Коммунисты моего отца арестовали в тридцать четвертом году, добро наше отобрали, мельницу взяли, лошадь взяли, двух коров увели, хлеб выгребли… Я все это время, можно сказать, не жил, вас дожидался. Верил: придете, порядок наведете! Я рад, что нахожусь среди вас, потому как считаю немцев настоящими хозяевами.
   Глобке посмотрел на часы.
   – Осмелюсь напомнить, господин генерал, нам нужны сведения об отряде. Генерал Оберлендер ждет.
   Фон Хорн согласился.
   – О себе герр Петренко может и написать, разумеется, подробно, а сейчас нужно рассказать об отряде.
   Петренко старался, как мог. Он рассказывал обо всем, что видел своими глазами, что знал от других. Говорил, стараясь не упустить мельчайшие детали.
   Глобке разложил на столе топографическую карту и по ходу рассказа делал на ней пометки, фиксировавшие путь отряда Млынского и место его предполагаемой дислокации.
   Петренко замолк. Фон Хорн соизволил улыбнуться.
   – Зер гут, зер гут. Эти сведения нужны германской армии!
   – Я выполнил свой гражданский долг, господин генерал! – радостно выкрикнул Петренко, выслушав перевод.
   Фон Хорн на минуту задумался. Затем снял телефонную трубку и соединился с начальником гестапо.
   – Я подготовил для вас находку. Незаменимый полицейский.
   Петренко увели…
   Фон Хорн обернулся к Глобке.
   – С этим диким сыном степей все ясно. Вы жаловались, что гестапо не в силах справиться с энкаведистом! Как это у них называется точнее… Напомните мне это русское слово.
   – Господин командующий, красных разведчиков именуют чекистами.
   – Че-кист, – повторил командующий. – Впрочем, это все равно, что коммунист. Приведите его.
   Ввели невысокого кряжистого человека в наручниках. Лицо сплошь в кровоподтеках. Выступала и свежая кровь. Он прихрамывал. От рубахи остались окровавленные клочья.
   Фон Хорн сделал знак, чтобы сопровождавшие пленного гестаповцы покинули кабинет, пристально всмотрелся, желая увидеть глаза пленного, но увидел лишь едва заметные щелочки. "По глазам били", – подумал он и сказал по-русски:
   – Садитесь!
   Чекист опустился на стул возле стола. Переводчик встал за его спиной поодаль.
   Фон Хорн заговорил неторопливо, делая паузы, чтобы переводчик успевал переводить.
   – В глазах немецкой армии, немецких солдат, в моих глазах офицера вы – настоящий герой. Не каждый сумеет молчать на допросах в гестапо. Но каждой бессмыслице есть предел. Как мне вас называть?
   – Мое имя Павел. По отцу Петрович.
   – Итак, Павел Петрович, я пожелал поговорить с вами лично.
   – Я очень тронут таким вниманием.
   – Я хотел бы, чтобы вы поняли: с вами говорит командующий армией. Я полномочен отнять жизнь, полномочен подарить ее вам. Я за сотрудничество с разумными и твердыми людьми. Такими, как вы. Предателей мы презираем. Не верим им. Сегодня он предал вас, завтра предаст нас. Предатель – это гнусно. Вы, Павел Петрович, – не предатель. Вы сильный, разумный человек, которого выдал нам предатель. Я хочу с вами заключить союз. Мне докладывали, что вы все отрицаете, даже то, что отрицать не имеет смысла. Что вы на это скажете?
   – Вы говорите о союзе, генерал. Какой же может быть между нами союз, если я в наручниках?
   – Снимите! – приказал фон Хорн, указывая Глобке на наручники.
   Полковник заколебался.
   – Вы слышали мой приказ?
   Вызвали гестаповца, он отомкнул замок и унес наручники.
   Павел Петрович размял руки.
   – Сигарету? – спросил генерал.
   – Не откажусь. Давно не курил.
   Фон Хорн подвинул резной ящичек с сигаретами. Глобке чиркнул зажигалкой. Павел Петрович с наслаждением закурил.
   Генерал и полковник переглянулись. Фон Хорн самодовольно улыбнулся. Гестаповцы докладывали, что пленный чекист отказывался есть и курить.
   – У меня к вам вопрос, – начал опять фон Хорн. – По нашим данным, вы были в этом городе начальником НКВД. На допросе вы это отрицали. Вас опознали… а вы по-прежнему все отрицаете. Где правда?
   Павел Петрович усмехнулся. Усмешка его получилась косой из-за кровоподтеков.
   – Да, генерал, я был начальником городского отдела НКВД.
   Фон Хорн торжествующе взглянул на Глобке. И тут же задал вопрос:
   – Воинское звание?
   – Капитан государственной безопасности.
   – О-о! – воскликнул генерал. – Вы достойны серьезного разговора! Мне доложили, что вы остались в городе для организации сопротивления немецкому порядку. Это правда?
   – Правда, генерал!
   Фон Хорн опять переглянулся с Глобке. Он ликовал. Ему так и хотелось сказать вслух: "Вот они, хваленые гестаповцы. У них человек молчит, – со мной говорит!"
   – Что вам могло дать это сопротивление? – продолжал фон Хорн. – Что? Армия ваша разбита. Мы несем вам новый порядок на гусеницах наших танков. Не разумнее ли сотрудничество в таких обстоятельствах?
   – Нет, генерал, не разумнее. Армия наша не разбита и не будет разбита. Она отходит. Это правда. Настанет час, генерал, когда на вас обрушится вся сила нашего народа. Я не доживу до тех дней, но я хотел бы тогда, в те дни взглянуть на вас. Впрочем, лично вы погибнете раньше. Возможно, даже завтра…
   – Но сегодня победитель я! – прервал его фон Хорн. – Этого вы отрицать не можете. И я хочу оказать милость побежденному сегодня: предлагаю вам джентльменское соглашение, сотрудничество, а значит, жизнь. Жду ответа. Пять минут. Айн, цвай, драй, фир, фюнф! – просчитал фон Хорн и показал пленному циферблат часов.
   "Еще пять минут! – думал чекист. – В городе оставлены разведчики. Я сам инструктировал их, отрабатывал пароли для связи. Некоторые из них получили задание внедриться в немецкую военную разведку, в комендатуру, полицию. Успели они сделать это? Ведь не так просто. Враг не дурак… Можно мне попытаться бежать? Бесполезно! Разве можно думать о побеге мне – избитому до полусмерти, полуживому?.. А после этого свидания с командующим опять пытки, пытки…"
   – Время истекло! – оборвал раздумья резкий голос фон Хорна. – Слово за вами, капитан. Или, как там точнее, капитан государственной безопасности, что ли, – иронически закончил командующий. – Ну? Даю вам еще минуту. Последнюю.
   Чекист с трудом поднялся, держась за спинку стула.
   – Минута торжественная. Ответ я продумал не сейчас, в отведенные вами пять минут. Раньше, генерал. Еще тогда, когда добровольно остался в подполье для того, чтобы уничтожать вас, современных варваров. Горжусь, что кое-что мне удалось сделать для родины. Сейчас мое положение безвыходное. Это освобождает меня от некоторых условностей…
   Прихрамывая, чекист сделал шаг к фон Хорну, плюнул ему в лицо. Тут же схватил стул и, поняв, что через стол дотянуться не хватит сил, наотмашь ударил им по голове стоявшего рядом Глобке. Вскрикнув, тот опустился на колени, схватился за голову.
   Фон Хорн разрядил всю обойму пистолета.

8

   В районе расположения дивизии генерала Оберлендера третьи сутки шли проливные дожди. Холодный ветер со свистом носился по опушке леса, срывал с намокших деревьев последние листья и вместе с потоками воды швырял во все стороны. Ветер забивал под солдатские шинели тонкие струйки леденящей воды. Солдаты ежились, поднимали воротники шинелей, прикрывали озябшие уши мокрыми пилотками, словно это могло помочь.
   То тут, то там вспыхивали языки синего пламени. Это загорались облитые бензином сырые ветки. У горящих факелов солдаты согревали руки, совали в самое пламя мокрые пилотки и перчатки. Они набухли от влаги, от них шел пар.
   В жарко натопленном деревянном доме совещались генерал Оберлендер и прибывший к нему полковник Глобке. Они потягивали французский коньяк. Совещание проходило далеко не мирно.
   – Где же, милейший, вас так разукрасили? Надеюсь, это не геральдический знак с рыцарского герба?
   Глобке растерянно тронул шишку, занимавшую добрую половину залысины справа. Она еще здорово выступала и была причиной бесконечных насмешек. Вот и сейчас генерал Оберлендер не упустил возможности сделать глупый намек. Глобке хотел вспылить, но удержался и язвительно заметил:
   – Хотел бы я, генерал, видеть вас по окончании операции.
   – О-о! Фортуна на вашей стороне, полковник. Приказом командующего армией вы назначены начальником штаба группы войск, которой, как вам известно, поручено осуществить операцию "Стальное кольцо".
   Многозначительно улыбаясь, Оберлендер протянул текст расшифрованной телеграммы.
   Глобке даже привстал. Он прибыл сюда проверить готовность войск группы к операции, а тут… Нет, он решительно не понимает, что означает все это. Фон Хорн не посчитал нужным поставить его об этом в известность. Чем он вызвал немилость? Операция против партизан! Это, наконец, унизительно, а главное, Глобке был уверен в этом, и безнадежно.
   Да, это немилость, это затянет очередное представление к награде и к званию.
   "Майн готт! Как же все непрочно в этом мире!" – расстроился Глобке.
   Оберлендер, как бы отвечая на безмолвный вопрос полковника, сказал довольно бесцеремонно:
   – Генерал фон Хорн страшно не любит битых!
   Глобке передернуло. Он уже не в силах был только обороняться.
   – В этой стране, генерал, смешались привычные понятия. Русские плюют в лицо даже командующему. Фон Хорн пожелал допросить коммуниста. Тот плюнул ему в лицо, а меня ударил стулом. Пришлось пристрелить.
   – Вот в этом и состоит, как говорят французы, ridicule. Действительно, смешно ваше положение, Глобке. Этого коммуниста вы должны были допросить. Застрелить его могли и солдаты…
   Глобке надоели колкости Оберлендера, он сухо сказал:
   – Приказ есть приказ. За операцию мы отвечаем с вами головой, господин генерал. Потому – к делу. Все ли готово у вас?
   – Все, все, господин полковник! – небрежно ответил Оберлендер.
   – Тогда до утра, господин генерал. У русских есть хорошая пословица: "Утро вечера мудренее". Это примерно то же, что у нас: "Утренний час дарит золотом нас".
   К утру ветер утих, дождь прекратился и сразу потеплело. Густые тучи, трое суток закрывавшие небо сплошным неподвижным панцирем, посветлели, распались на куски. В просветы, которых становилось все больше и больше, врывались солнечные лучи, они разливались по серой, в избытке напоенной влагой земле каким-то необычно ярким светом.
   Генерал Оберлендер спал в комнате, куда солнечный свет не проникал. Два небольших окна ее снаружи закрывали крепкие ставни, изнутри они были зашторены плотной деревенской тканью, которую иногда еще ткут в наших деревнях не по бедности, а из любви к древнему ремеслу.
   Разбудил генерала резкий телефонный звонок. Он вскочил, взял трубку, потягиваясь, а когда услышал голос фон Хорна, от сонливости не осталось и следа.
   После обычных приветствий Оберлендер принялся ругать непривычную русскую погоду, которая путает все его планы, не позволяет приступить к операции, вот уже три дня подготовленной, но, к сожалению, откладываемой из-за дождей.
   Фон Хорн остановил Оберлендера:
   – Если проспите победу, генерал, пеняйте на себя. Только что звонил Глобке. Он доложил, что у вас хорошая погода, светит солнце, а вы говорите – проливные дожди.
   Не бросая трубки, Оберлендер дотянулся до окна, яростно сдвинул тяжелое полотнище, плотно прикрывавшее окно, зажмурился от ослепительного солнечного луча, ударившего в глаза через вертикальную щель между ставнями, и понял, что полковник Глобке жестоко отомстил ему за вчерашние шутки. Оправдываться было бесполезно. По привычке вытянулся в струнку, четко доложил:
   – Господин командующий! Погода благоприятствует операции. Разрешите начинать?
   – Разрешаю! – сердито отрезал фон Хорн и положил трубку.
   Тут же Оберлендер отдал приказ начать операцию "Стальное кольцо".
   Над Черным лесом повисли самолеты-разведчики – "рамы". Они выискивали все, что могло свидетельствовать о присутствии человека в чащобе: отблески солнца, скользнувшего по гладкой поверхности металлических предметов человеческого обихода, движущиеся тени и, конечно же, пламя костров, незаменимых источников тепла, жизни для того, кому лес стал родным домом.
   В 10.00 были подняты бомбардировщики. Они обрушили сотни тонн бомб на квадраты, нанесенные на штурманские карты по результатам воздушной разведки и данным штаба армии. В этих квадратах якобы находятся партизаны и крупная часть Красной Армии. С визгом западали бомбы на лесные поселки, на высотки, господствовавшие над местностью. На всякий случай, а может, и там есть партизаны, красноармейцы.
   После бомбового Удара с воздуха по сигналу "Зеленая ракета" по тем же целям ударила артиллерия. С ревом, лязгая стальными гусеницами, разбрызгивая грязь, подминая березки, с трех сторон по лесным дорогам в лес врезались танки. За ними поднялись автоматчики, отряды СС, полицаи. Приказ – надежно прочесать лес, обнаружить и решительно уничтожить всех, кто окажет хотя бы незначительное сопротивление.
   Заработали полевые радиостанции. Затрещали телефонные аппараты, на ходу подключавшиеся солдатами к линии связи, которую ловко и быстро плели, словно паутину, связисты.


***


   Оберлендер сидел возле батареи полевых телефонов, ожидая сообщений о ходе операции. Пока все развивалось по плану, разработанному при его непосредственном участии, если не сказать большего: по его идее. И генерал был убежден в успехе. Полном успехе.
   Стали поступать оперативные сводки. В одной из них сообщалось: "Лесные поселки № 1 и 3 сожжены до основания. Их жители-партизаны – уничтожены". Вторая сводка с той же немецкой педантичностью сообщала: "Обнаруженная в квадрате 34 большая группа раненых советских солдат уничтожена до единого человека после того, как оказала яростное сопротивление". В третьей сводке говорилось: "Захвачены в плен две партизанки, выдававшие себя за собиравших хворост для отопления хат зимой". За этими сводками пришли четвертая, пятая, шестая, седьмая…
   Оберлендер был доволен: все сводки сообщали о высоком моральном духе немецких солдат, их решительных действиях, о полной ликвидации очагов партизан.
   Оберлендер дал указание Глобке сообщить командующему, что операция "Стальное кольцо", как и ожидалось, развивается весьма успешно.
   – Обязательно скажите, – подчеркнул он, – что нами уничтожено несколько крупных группировок, состоящих из партизан и красноармейцев. – Немного подумав, добавил: – Можно указать, что взяты первые пленные, которые, по нашим расчетам, могут быть полезны немецкой армии.
   – Господин генерал, мой совет – не торопиться с оценкой хода операции. Пока у нас нет ничего, что. могло бы подтвердить первичные сводки. Мой долг напомнить, что фон Хорн не прощает ошибок в подобной информации…
   Оберлендер махнул рукой. Он не успел ничего ответить. Помешал радист Ганс.
   – Господин генерал, вас срочно требует "Росток"!
   Вызывал полковник Мельман. Это могли быть приятные известия. Оберлендер подключился к рации.
   – "Росток", "Росток", я "Рейн", слушаю вас, – несколько раз повторил он в микрофон.
   После усилившегося потрескивания наконец стал слышен голос командира мотострелкового полка полковника Мельмана, тревожный оттенок которого сразу же уловил Оберлендер.
   – Докладываю, – слышался голос Мельмана, – в квадрате 48, лежащем в районе северо-западной высоты, куда нацелен был наш основной удар, противника не оказалось. Крупный отряд противника, состоящий из солдат регулярной Красной Армии, неожиданно напал из района, который считался неопасным. Просчет нашей разведки блестяще использован противником.
   – Уничтожить партизан! – приказал Оберлендер. – Бросьте против них все, что можно, – танки, артиллерию, резервный отряд войск СС. Докладывайте каждые полчаса!
   Оберлендер некоторое время оставался на месте, осмысливая то, что доложил ему Мельман. Он понимал: поражение на участке полковника Мельмана может пагубно отразиться на операции в целом. Основные силы у него…
   На дороге, по которой несколько часов тому назад ушли в лес мотопехота и танки полковника Мельмана, появились крытые грузовые машины.
   – Что это? – спросил Оберлендер, обращаясь к Глобке.
   Полковник вышел навстречу машинам. Остановил головную и тотчас кинулся обратно.
   – Что там? – нетерпеливо спросил Оберлендер.
   – Везут раненых!.. Сотни раненых!..
   – Вы с ума сошли!
   И к радисту:
   – Немедленно вызовите "Росток"!
   Растерявшийся радист кричал:
   – "Росток"! "Росток"! Отвечайте "Рейну"! "Росток"! "Росток"!..
   – Я – "Росток"! Я – "Росток"!..
   Оберлендер схватил микрофон.
   – Полковник Мельман! Доложите, что у вас происходит?
   – Полковник Мельман убит. Вам докладывает начальник отряда СС Шмольтке. Мы отходим, неся тяжелые потери.
   – Танки! Где танки?
   – Часть танков подбили, горят, несколько засело в болоте.
   – Дайте командира танкового полка!
   – Убит.
   – Где полицейский отряд?
   – Что он может? Часть полицейских разбежалась.
   – Приказываю наступать любой ценой! – закричал Оберлендер.
   – Слушаюсь! – ответил "Росток" и замолчал.
   "Неужели операция провалена?" – подумал генерал. И не то чтобы он испугался провала этой операции. Испугало другое. Фюрер установил срок захвата России, заверил, что война с Россией будет молниеносной. К этому шло дело. И вдруг слаженный военный механизм стал давать перебои. Не только эта операция провалена. А кто виноват? Фюрер будет искать виновников, чтобы сурово наказать. Конечно, он, Оберлендер, за всю армию вермахта не отвечает, но он может быть назван в числе других виновных. Тут отвечать не перед фон Хорном, а перед Гитлером. За это расплачиваются жизнью!..
   Оберлендер вернулся к Глобке. Как можно спокойнее сказал:
   – Господин полковник, надо срочно бросить на помощь Шмольтке пехотный полк. Мельман убит.
   – Пехотный полк без танков? – спросил Глобке с сомнением.
   Оберлендер поморщился.
   – Прикажите Шмольтке, чтобы отрывался от противника и отводил свои части на исходные позиции. Их отход пусть прикроют артиллеристы. Сорок вторая воздушная эскадрилья пусть сбросит на сорок седьмой квадрат все, что она способна сбросить. Сорок первая эскадрилья пусть обработает квадрат сорок восьмой. – И, подумав: – В ваших руках, полковник, спасение вашего и моего престижа. Я решил немедленно выехать в штаб армии. Обстановка слишком сложная, чтобы терять хотя бы минуту.


***


   Путь был долгим и тяжелым. Ехали в специальном автомобиле со сверхпрочными стеклами и прочими предохранительными устройствами. И хотя Оберлендер считал, что земля, отделяющая его командный пункт от штаба армии фон Хорна, – это уже навсегда немецкая, ехал он с опаской, прижимался к сиденью, чтобы не увидели, не узнали. В одном находил утешение Оберлендер: "Дранг нах Остен" – это великий поход за жизненное пространство для Германии, для немцев, значит, и жить здесь будут только немцы. А пока… Нельзя же одним махом покончить с русскими и прочими!..
   За этими размышлениями пришла дремота. Он поднял воротник шинели, растянулся на заднем сиденье и уснул. Проснулся, когда водитель резко затормозил. Адъютант обер-лейтенант Шенке открыл дверцу, громко сказал:
   – Господин генерал, прибыли!
   В кабинет фон Хорна Оберлендер вошел в тот момент, когда командующий армией заканчивал разговор по телефону.
   – Вы провалили операцию! – распекал кого-то фон Хорн.
   "Разговаривает с Глобке", – решил Оберлендер. А когда поймал колючий взгляд командующего, раздраженно бросившего телефонную трубку, сомнений не оставалось. Глобке принял на себя первый удар. Второй готовится по нему. Да, да. Командующий даже не ответил на приветствие.
   – Как могло случиться, генерал, что горстка бандитов разгромила наши лучшие части? – неожиданно спокойно спросил фон Хорн.
   "Ох, уж это спокойствие! – подумал Оберлендер. – Оно подобно пытке бывает. Решительный, официальный тон в такие минуты куда лучше этого наигранного спокойствия, елейного голоса. Никогда не знаешь, что последует за этим!"
   – Господин командующий! – заговорил Оберлендер, также пытаясь казаться спокойным. – Во-первых, наши части действительно понесли тяжелые потери, но и сами нанесли противнику сильный удар. Во-вторых, в лесу мы столкнулись не с горсткой бандитов, как вы изволили выразиться, а с крупной, хорошо организованной частью Красной Армии, оказавшейся совсем не в сорок седьмом и сорок восьмом квадратах, как сообщил нам ваш штаб. В-третьих, и это главное, армия великого фюрера обязана демонстрировать свою мощь и преданность фюреру на полях сражения, а не гоняться за партизанами в непроходимых лесах, по болотам.
   Услышав не оправдание, а уверенный голос, фон Хорн понял, что этот не позволит свалить всю ответственность на себя, станет искать вину и его, фон Хорна, командующего армией. А это уже ни к чему.
   А Оберлендер еще решительнее продолжал:
   – Гоняться за партизанами – обязанность войск СС, гестапо. Я же – армейский генерал, а не полицейский. Прошу учесть это, господин командующий.
   – Все это так, генерал, но не забывайте, что мы с вами носим мундиры офицеров великой Германии. Мы не имеем права отсылать на тот свет тысячи чистокровных арийцев. Согласитесь, происходит черт знает что!
   Фон Хорн похлопал Оберлендера по плечу и продолжал:
   – Когда в руках оружие, выбросьте из вашего сердца жалость. И своим офицерам внушите это.
   Оберлендер понял, что, цитируя Гитлера, командующий намекал на то, что он, Оберлендер, якобы либерален к противнику. Самое страшное для генерала войск фюрера! И решил тут же внести ясность.
   – Господин командующий! На месте двух довольно крупных лесных поселков вы можете увидеть руины. Это постарались мои офицеры, мои солдаты. Они же, не задумываясь, решительно ликвидировали значительную группу раненых, захваченных в плен. Они же…
   Оберлендер пытался продолжить перечисление всего того, что и кого уничтожили только за последние дни его офицеры и солдаты, но фон Хорн прервал:
   – Все это отлично, генерал, но главное – уничтожить отряд Млынского. Вам понятно? Для решения этой задачи я позволяю вам взять из моего резерва полк. Учтите, генерал, – это только ради вас.
   Помолчали. Фон Хорн сказал:
   – "Сегодня нам принадлежит Германия, завтра – весь мир". Вы не считаете, генерал, что слова нашей широко известной песни требуют уже иной редакции? Скажем: "Сегодня нам принадлежит вся Европа, завтра – весь мир!" Как?
   Оберлендер не ответил.
   Фон Хорн предпочел не повторять вопроса.

9

   Начальник штаба армии генерал-майор Ермолаев дважды перечитал донесение майора Млынского и записку сержанта Бондаренко. Михаила Степановича взволновал портсигар, который так неожиданно попал к нему и теперь лежал на столе. Сколько воспоминаний навеял он! Кажется пустяк, а вот и дом, и жена, и дочь отразились в нем, как в зеркале.
   Но что же с отрядом? Генерал встал, подошел к карте, занимавшей по длине всю стену. Линию фронта на карте обозначал черный жирный пунктир, а дислокацию советских и немецких дивизий – флажки: красные – наших, синие – противника. Флажки крепились обычными булавками. Совсем нетрудно было отыскать на такой карте зеленое пятнышко, а в действительности огромный лесной массив, который стал фронтом для отряда майора Млынского.
   Генерал закурил трубку и попытался теперь уже на крупномасштабной карте района проследить маршрут отряда, определить его примерную дислокацию. Сделав все измерения, записав в блокнот нужные координаты, генерал направился на командный пункт. Его уже поджидали член Военного совета генерал-майор Голубь, его заместитель по тылу полковник Самохин и начальник Особого отдела армии полковник Куликов. В просторном блиндаже плавал табачный дым. Непрерывно звонили телефоны, стрекотали телеграфные аппараты.
   Генерал Ермолаев поздоровался с товарищами и зашел вместе с ними в другую половину блиндажа, сплошь увешанную оперативными картами.
   За столом сидел командарм, высокий пожилой человек с седеющими висками.
   Командующий пояснил вошедшим:
   – Я пригласил вас, чтобы посоветоваться по вопросу, суть которого изложит генерал Ермолаев.
   – Сегодня ночью, – начал Ермолаев, – из тыла врага через линию фронта к нам прорвался красноармеец Иванов. По поручению своего командира, майора Млынского, он доставил донесение. Вот оно.
   Генерал вынул из планшета вчетверо сложенный лист бумаги, развернул, поправил на переносице пенсне и стал читать:
   – "Командующему армией генерал-майору Виноградову.
   Члену Военного совета генерал-майору Голубь.
   Докладываю, что двадцать восьмого августа сего года на участке нашей дивизии немцы ввели в бой крупные силы танков и мотопехоты. Наступление активно поддерживалось с воздуха. Несмотря на героическое сопротивление наших частей, противнику удалось прорвать оборону в центре, глубоко вклиниться в наши боевые порядки и ударить с тыла по обоим флангам, изолированным друг от друга. Потеряв связь между собой, подразделения дивизии оказали отчаянное сопротивление попыткам противника полностью уничтожить их. В неравном бою, продолжавшемся трое суток, погиб почти весь командный состав дивизии. Оставшиеся в живых красноармейцы и командиры под покровом ночи прорвались в лес, сохранив оружие и знамя дивизии. Из бойцов дивизии и других воинских частей, сражавшихся на подступах к городу, сформирован отряд в семьсот человек. Разработан план боевых действий в условиях гитлеровского тыла, но отряду не хватает боеприпасов, медикаментов и продовольствия. Радиостанция имеется, но нет питания. Из надежных источников нам известно, что немцы прознали об отряде и готовятся его уничтожить. Гитлеровских захватчиков встретим достойно. Победим или умрем, как солдаты советской родины.
   Ждем указаний и возможной помощи.
   Командир отряда Красной Армии майор Млынский.
   Начальник штаба капитан Серегин.
   Заместитель командира отряда по политчасти политрук Алиев".
   Генерал Ермолаев продолжил:
   – Я должен добавить. Связных было двое: красноармеец Иванов и сержант Бондаренко. При переходе линии фронта сержант, по всей вероятности, погиб… Прикрыл товарища. Ценой своей жизни.
   Тиканье стенных часов отбивало в ушах молотком – тяжелым, звонким. Тишину нарушил командарм.
   – Отряду Млынского нужно помочь. Срочно. Давайте обсудим, как это сделать лучше.
   Генерал Ермолаев откашлялся, отпил глоток крепкого чая, внес предложение:
   – Точные координаты отряда нам неизвестны. Перебросить все, в чем нуждается отряд, по воздуху – рискованно. Можем немцам услугу сделать. Я предлагаю в район вероятного нахождения отряда выбросить разведывательную группу с задачей: найти его и передать точные координаты. Установим связь, решим, что делать дальше.
   – Лесной массив большой. К тому же там немцы рыщут, – вставил командующий, желая тем самым подчеркнуть сложность задачи.
   Заместитель по тылу полковник Самохин понял по-своему реплику командарма и, как всегда, поспешил высказать свое мнение:
   – Разведгруппу? Искать в поле, то бишь в лесу, ветра? – И безапелляционно: – Считаю, что мы должны немедленно сбросить на парашютах все, что просит Млынский. Организованная сила в тылу врага – это как раз то, что нам нужно.
   – Слов нет, отряд Млынского нужно поддержать, – вмешался командарм, – а вот куда товарищ Самохин собирается сбрасывать оружие и медикаменты, непонятно. Гарантия у вас есть, что все попадет нашим, а не немцам? Такой гарантии ни я, ни вы, да и никто из нас дать не может. Поэтому повторяю: отыскать отряд, установить с ним надежную связь – это сейчас главная задача. Война – не игра в солдатики. Сегодня мы еще можем сделать это. Завтра, возможно, будет уже поздно. Далеко уйдем от места этого, лесов этих.
   Командарм закурил папиросу, затянулся, помолчал немного. В эту минуту он смотрел добрым, полным доверия взглядом на начальника Особого отдела армии. Все поняли, кому командующий хочет поручить это задание.
   – Дело это тонкое, я не говорю трудное. Не то слово, – сказал он, – Поэтому его поручить надо чекистам. Как, товарищ Куликов?
   – Может, подключим и начальника штаба? – предложил Куликов.
   – Подключите, кого считаете нужным, – согласился командарм.


***


   Михаил Степанович возвратился к себе, сел за стол, взял чистый лист бумаги.
   "Любимая моя Наташенька! – начал он письмо дочери. – Мы ведем беспрерывные бои с врагом. Обещаю: после победы – а мы ее обязательно завоюем – никогда не разлучаться.
   На нашем участке фронта из тыла противника пытался пробиться твой друг сержант Бондаренко. Я пишу "пытался", потому как пробиться к своим ему не удалось. Что случилось с ним, пока неизвестно. Через бойца, которого он прикрывал огнем на линии фронта, Бондаренко передал мой портсигар, да, да, мой, я не ошибся, а в нем лежала записка тебе. Каких чудес только не бывает! Ума не приложу: как мой портсигар попал к Бондаренко? Реши эту загадку. Это не упрек, это естественная попытка найти ответ на то, что… Впрочем, дело это не мое.
   И портсигар и записку я направляю тебе. Береги их. Если что узнаю о Бондаренко, немедленно сообщу.
   Целую тебя и маму".

10

   Пожилой генерал, его молодая супруга, конечно, хорошенькая, и адъютант генерала, разумеется, также молодой и красивый – извечная тема для шуток, давно ставшая банальной. Впрочем, надо знать, где шутить. В состоятельных кругах, где поклоняются золотому тельцу, эта тема запретна. Затрагивать ее по меньшей мере бестактно, убедительное свидетельство плохого воспитания.
   Эльза была единственной дочерью Адольфа Плейгера – крупного финансиста, совладельца нескольких банков, владельца сталелитейного завода. Плейгер любил дочь, не ограничивал ее ни в чем, на очень сожалел, что нет сына – некому будет передать "дело". Не удивительно, что он часто задумывался, кто же войдет в его дом зятем?
   Эльза росла в том узком привилегированном кругу, быт и нравы которого оберегало от любопытных взглядов само правительство, считавшее, что оно тем самым сохраняет общественные устои. Репортеры допускались только до парадных дверей. Им разрешалось писать о династических браках, женских нарядах, приемах. Проникнуть дальше, приоткрыть завесу они и не пытались, прекрасно зная, что ни одного правдивого слова в печати все равно не появится, а безработица обеспечена.
   Люди из этого финансово-промышленного круга считали себя хозяевами жизни, свои любые желания сдерживать не привыкли. Они жили по своим неписанным законам, полагая, что государственные законы – это не для них, а для неимущих, обязанных им прислуживать. Понятия о чести, о морали у них, разумеется, были также свои.
   Банкир и заводчик Плейгер никогда не упрекал дочь за траты, за самые странные желания, и Эльза считала, что ей дозволено все, кроме одного: приближать к себе этих, бедных, которые вынуждены добывать средства трудом. Исключение могло быть сделано в отношении впавшего в бедность, если он из старинного дворянского рода. Но, благодетельствуя такому, никогда не надо терять чувства превосходства над ним, следует напоминать ему о своем благородстве.
   Никто не знает, когда грянет гром. Старик Адольф Плейгер скончался внезапно. Он был лет на двадцать старше жены. "Дело" оказалось без хозяина.
   Эльзе казалось, что нанятый ими управляющий вполне заменит хозяйский глаз и хозяйскую сметку. Мать понимала, что лучше бы иметь другого управляющего – зятя, и придирчиво присматривалась к холостякам, разумеется, своего круга. Ее взгляд остановился на фон Хорне. То, что он уже давно не молод и вдовец, не пугало. Зато он из старинного прусского дворянского рода, генерал, влиятельный человек в вермахте. Ну, а то, что он не богат, это даже очень хорошо: будет чувствовать, что его облагодетельствовали. Вернее будет исполнять свои новые обязанности.
   Командовала в доме Эльза. Генерал блаженствовал, что красивая жена вводит его в круг подлинных хозяев страны, что ему стали завидовать. Обязанности управляющего исполнял преусердно. Деловым союзом дорожил, старался угождать жене, угадывать ее желания, но скоро убедился, что это невозможно: Эльза продолжала жить своей жизнью. По-прежнему почти ежедневно устраивались кутежи, пикники. Как и раньше, Эльзу окружали молодые люди. Это, собственно, мало тревожило фон Хорна. Он был очень честолюбив, смысл жизни видел в том, чтобы пробиться в высший свет, и эта мечта его исполнилась. Тревожило иное: фон Хорн никак не мог привыкнуть к тому, что его жена ни в чем ограничивать себя не желает да и не умеет, и ужасался ее тратам. Однажды, не выдержав, очень осторожно, начав издалека, попытался внушить Эльзе, что, если она не умерит свои траты, они разорятся.
   – Разве? – удивилась Эльза. Она назвала общую сумму капитала, который она принесла в приданое, и иронически поинтересовалась; не случилось ли что с деньгами? Фон Хорн поспешил заверить, что деньги не только в надежной сохранности, но и дают солидные проценты.
   – Что же вас тогда беспокоит, мой генерал? – усмехнулась Эльза. – Если я стану тратить вдвое, втрое больше, и тогда мы разоримся только лет через шестьдесят – семьдесят.
   Фон Хорн впервые понял, к какого размера состоянию он прикоснулся. И, сделав для себя вывод, он стал еще осторожнее с молодой супругой.
   До него доходили вести о ее неверности, это его мучило, но он считал за благо молчать, ибо превыше всего честь семьи.
   Единственное, что его пугало, – огласка. Огласка, публичный скандал могли повлиять на карьеру. Знакомства Эльзы были беспорядочны, рискованны. Фон Хорн подобрал себе красавца адъютанта, посчитав за благо все замкнуть в узком треугольнике, растворив опасность в банальной ситуации.
   Крюге не знал, какая ему предопределялась генералом роль, и, вступив в нее, мучительно колебался. Нет, не угрызения совести мучили его. Он боялся генеральского гнева. Эльза действовала смелее. Красавец адъютант ей приглянулся…
   Каждая поездка в Берлин превратилась для Крюге и в наслаждение, и в мучительный страх…
   Вечером Эльза и мать занялись подсчетами. Их интересовало, сколько чистой прибыли принесли им фронтовые посылки фон Хорна. Результаты привели в восторг.
   Увлечение подсчетами было столь велико, что они не услышали, как к особняку подкатила машина, как шаркнули шины колес, внезапно укрощенных тормозами. И только стук извлекаемых из машины чемоданов и ящиков да бойкие распоряжения, которые майор Крюге отдавал шоферу, заставили выглянуть в окно. Новая волна радости охватила их. Обе бросились по лестнице вниз, открыли парадную дверь и бросились обнимать Крюге. Затем увели в гостиную, усадили за стол, стали угощать.
   Крюге, потягивая коньяк, неторопливо рассказывал о событиях на фронте, о самочувствии фон Хорна, о знакомых. Когда умолкал, женщины наперебой засыпали его вопросами. Они интересовались, скоро ли доблестные войска фюрера разделаются с русскими варварами.
   Не без гордости майор отвечал:
   – Все будет так, как решил фюрер.
   Осушив бутылку коньяка, майор запил его чашечкой черного кофе, задымил сигарой.
   Уходя, он поцеловал пухлую руку Плейгер-старшей.
   Набросив на плечи пелеринку из русских чернобурок, за Крюге выпорхнула раскрасневшаяся Эльза. На крыльце майор поцеловал ее в щечку.
   – До завтра, милая крошка!
   Эльза обвила его шею. страстно поцеловала в губы и решительно ответила:
   – Только сегодня.
   – Я чертовски устал, – виновато оправдывался Крюге, – боюсь, испорчу радость встречи.
   – Только сегодня! – настаивала Эльза. – Я жду вас ровно через час. – Она протянула Крюге ключ от двери. – Входите, как рыцарь, – а сама подумала: "Презренный трус!"
   Крюге наспех передал матери русские сувениры – сало, сливочное масло, коньяк, сосиски, пшеничный хлеб, а золотые вещи украдкой спрятал в сейф. Сославшись на срочное дело, выскочил на улицу. Чтобы не вызвать подозрений, назвал шоферу улицу, откуда дворами можно было пройти к особняку Эльзы.
   "Входите, как рыцарь", – вспомнил он слова Эльзы, когда увидел знакомый особняк, всякий раз заставлявший сильнее биться сердце. "И все-таки я войду неслышно, – решил он. – Таинственность всегда разжигает страсть".
   Эльза сидела возле камина.. Пышные волосы прикрывали обнаженные плечи. Языки пламени играли на ее красивом лице. Крюге стоял в дверях и невольно любовался. Сделал шаг, два. Она услышала, повернула голову.
   – Вернулись?
   – Кто же устоит против такого соблазна? Я вечно хочу быть с тобой… с вами.
   – Можешь называть меня на "ты".
   – Если только наедине. Для посторонних я всего лишь адъютант вашего мужа.
   – Разумеется, – сказала Эльза. – Русские еще неполностью отбили тебе умственные способности.
   Крюге растерялся. Не зная, что делать, оглядел комнату.
   Мягкие ковры, в которых утопает нога. Стоит поздняя осень, но здесь, на столиках, на полу, – вазы с весенними яркими цветами. Их доставляют сюда на самолетах из южных стран. Свет погашен. Лишь в камине пылает огонь. Колеблющееся пламя от березовых поленьев, специально заготовленных в России, причудливо озаряет спальню, волшебное вместилище острых ощущений.
   Крюге, ступая на драгоценные ковры – их прислал из России фон Хорн, – всегда стеснялся, что он в сапогах. Но Эльза требовала, чтобы он приходил к ней обязательно в походной форме.
   Однажды, расшалившись, облачила его в железные доспехи тевтонского рыцаря, надела тяжелый шлем, опустила забрало и заставила что-нибудь говорить. Сама же с любопытством избалованного ребенка вслушивалась в приглушенный железной маской голос.
   Он входил сюда и забывал обо всем. Тревожные дни на Восточном фронте, где пуля стережет на каждом шагу, заботы о генерале, сводки, телефонные звонки, почти беспрерывная канонада – все отступало в небытие. Оставалась Эльза – прекрасная, чарующая, доступная и недоступная. Огромная пропасть разделяла их, и Крюге всегда помнил об этом.
   И вдруг сегодня пропасть исчезла.
   Эльза, лежа на его руке, тихо сказала, что ждет ребенка, ребенка от него.
   – Он будет здоровым, красивым, как я, он будет настоящим арийцем, как ты, хозяином мира, – говорила она с неожиданной для нее нежностью.
   Крюге ужаснулся дерзости своих надежд.
   Эльза шептала:
   – Береги себя! На фронте стреляют…
   Он отлично знал, что на фронте стреляют, знал, и как стреляют. Но он знал и то, что командующий армией так же уязвим, как и любой офицер, и любой солдат…

11

   Фон Хорну позвонил начальник канцелярии гаулейтера Украины Эриха Коха и сообщил, что к нему направлен новый начальник гестапо оберштурмбанфюрер Отто Кранц. Он сообщил также, что Кранц – родственник их шефа, и просил оказывать ему всяческое содействие, а главное – оберегать от партизан.
   Когда разговор, происходивший в присутствии только что вернувшегося Крюге, был закончен, он не положил – швырнул трубку на рычаг.
   – Что делается! – разводя руками, говорил генерал. – Я, военный человек, командующий армией, должен воевать, а мне вменяют в обязанность охранять различных там гестаповцев. И только потому, что они… Нет, вы только подумайте!
   В отекших глазах генерала Крюге видел и обиду, и возмущение, и растерянность. Он хорошо понимал, что генерала заставляют делать то, что он не должен делать, но мнение свое фон Хорн почему-то высказал не начальнику канцелярии гаулейтера Украины, а лишь ему, своему адъютанту.
   Как бы перехватив мысли Крюге, фон Хорн подумал: к кому он апеллирует? Только сейчас до сознания дошла мысль: он, генерал армии фюрера, где дисциплина – закон, жалуется адъютанту. Разве допустимо такое? Сколько раз он ловил себя на том, что не всегда сдерживает свои чувства в присутствии адъютанта. Понимая, что опять допущен промах, что Крюге может по-своему истолковать его слова, во вред ему, генерал тоном обиженного произнес:
   – А кто меня охраняет, кто?
   Крюге щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и чеканным голосом произнес:
   – Я, господин генерал!
   На лице генерала появилась улыбка, на душе отлегло. В лице Крюге он по-прежнему видел человека, который беспредельно верен ему и никогда не подведет.
   Фон Хорн подошел к адъютанту, похлопал его по руке, ласково сказал:
   – Спасибо, майор, ваших услуг я не забуду.
   Крюге хотел ответить, но не успел.
   Зазвонил телефон. Фон Хорн приложил к уху трубку. Лицо его изменялось. Оно уже отражало ужас. Трубка легла на рычаг, а генерал все молчал.
   – Партизаны напали на поезд, в котором следовал новый начальник гестапо, – наконец заговорил он. – У станции Попелиха произошло несчастье. Наша обязанность – спасти Кранца. Если это еще возможно. Если нет – неприятностей не избежать. Берите танковую роту и скорее туда, к Попелихе. Сегодня вам, майор, представляется возможность доказать свою храбрость. Не мне. В ваших достоинствах я, разумеется, не сомневаюсь. Другим.
   Крюге сразу ощутил опасность, на встречу с которой так неожиданно бросила его судьба. Но сказанное генералом все-таки и льстило.
   Не успел Крюге закрыть за собой дверь, как оклик генерала приковал его к месту. Он обернулся.
   – Мой мальчик, – отеческим тоном говорил генерал, – не вздумай, ради бога, излишне болтать с этим, как его…
   – Кранцем, – подсказал Крюге.
   – Вот, вот. Забудь сегодняшний разговор. Да и вообще все, что когда-либо ты слышал от меня. Я очень прошу об этом. – И полуофициально: – Если тебе дорого мое покровительство, мое хорошее отношение…
   На лице Крюге выступил густой румянец.
   – Мой генерал, верой и правдой я служу вам и вашей семье… фатерлянду. Что бы ни случилось, моя преданность вам и нашему фюреру не поколеблется. Прошу верить в это.
   Крюге показалось мало сказанного, он добавил:
   – Таким я всегда был по отношению к вам. Таким и останусь, мой генерал.
   – С богом, мой мальчик.
   Генерал присел на диван, закурил. По привычке выпустил стайку колец. Подумал: моя жизнь мало чем отличается от этих пока еще плывущих колечек. Кругом шатко, неустойчиво, а внутри – пустота. Раньше не приходило такое в голову.
   Беспокойные думы шли и шли. Зачем только черт несет этого чужого родственника! Помощи от него – ни на грош, а голову сломать можно. В моем возрасте надо прежде всего думать о себе.
   Фон Хорн запер дверь на ключ, достал из сейфа заветную шкатулку с драгоценностями, перебрал их задрожавшей рукой, пересчитал, хотя командующий армией фюрера точно знал, что в шкатулке находятся следующие удачные приобретения: бриллиантовое ожерелье, два тяжелых золотых наперсных креста с украшениями, семнадцать дамских и тридцать мужских золотых часов, тридцать три золотых кольца…
   Спрятал шкатулку в сейф, радостно подумал: "О! Восточная кампания только началась!.."
   Выпил стопку коньяка. Позвонил начальнику штаба армии:
   – Зайдите. Обсудим план дальнейших боевых операций.


***


   На станцию Попелиха Крюге прибыл в бронетранспортере под охраной танковой роты. То, что предстало перед глазами, испугало. При въезде на станцию лежали опрокинутые паровоз и товарные вагоны. Вагоны уже не горели, только дымились. Вдоль пути – убитые и раненые. Их много. Очень много. Офицеры и солдаты. Здесь же медленно и, как показалось Крюге, качаясь, передвигались те, кому посчастливилось остаться на этом свете. Одни вытаскивали из вагонов обгоревшие трупы и складывали рядами, другие втаскивали в грузовые машины раненых. Крюге насчитал семнадцать машин, и сбился со счета.
   И до этого Крюге видел убитых и раненых. Но, как правило, те были русские, белорусы, украинцы, грузины и еще каких-то национальностей. Тут же – немцы, свои. И сколько их! Спешили на помощь фон Хорну, ему и… березовый крест. До чего же страшно! Убитые русские не вызывали гнетущего настроения: их надо убивать, эти же сами должны убивать. Ведь они – немцы!..
   По команде Крюге танки заняли позицию вокруг станции. Одиноко бродивший офицер сказал, что воинский эшелон подорвали, а затем обстреляли партизаны какого-то Млынского. Какого-то! Майор Крюге отлично знал, кто такой этот Млынский. Это против его отряда Красной Армии проводилась операция "Стальное кольцо". Проводилась, но…
   Офицер ничего не знал об Отто Кранце, и майор подошел к ближайшей группе солдат.
   – Кто может сказать, где господин Отто Кранц? – И пояснил: – Он следовал в этом эшелоне.
   Раненный в голову солдат, не спросив даже, кто такой Кранц, ответил:
   – Если ему повезло, ищите в здании вокзала, а если нет… – Солдат развел руками.
   Фасад вокзала был изрешечен пулями, перрон был засыпан гильзами, какими-то документами, под ногами визжало битое стекло. Стекла было так много, что Крюге никак не мог сообразить, откуда столько могло взяться.
   При входе в вокзал Крюге столкнулся с рыжим обер-лейтенантом.
   – Нет ли здесь Отто Кранца, офицера гестапо? – спросил майор.
   Обер-лейтенант совсем не любезно взглянул на Крюге, кивнул в сторону раненных армейских офицеров, сидевших на лавках.
   – Эти вас не интересуют, господин майор?
   – Ими займутся другие, – смутился Крюге. – Мне приказано найти и доставить к месту назначения господина Кранца.
   – В таком случае поднимитесь на второй этаж. Там старшие офицеры. Такого, как ваш Кранц, только и искать среди них.
   Крюге поднялся на второй этаж, пытаясь осмыслить слова рыжего обер-лейтенанта. Ох, уж эти армейские офицеры! Почему они не любят гестаповцев? Фон Хорн их тоже недолюбливает, если мягко выражаться, но в то же время опасается, терпит.
   В зале второго этажа Крюге увидел за столом офицера в гестаповской форме. Решив, что это и есть тот, кого он ищет, подошел, улыбнулся.
   – Наконец-то я нашел вас, господин Отто Кранц!
   Гестаповец прищурил глаза, ответил не так приветливо, как хотелось бы майору:
   – Ошибаетесь. Как видите, я цел, а господину Кранцу партизаны сумели поставить свою метку. – И ехидно добавил: – Не из-за вашей ли бездеятельности?
   Крюге передернуло. Сейчас и он почувствовал, что гестаповцы всегда на особом положении: им и говорить все можно, и подозревать всех во всем дозволено. Словно они и существуют для того, чтобы подозревать всех и вся! Мало приятного встречаться с ними!..
   – Отто Кранц собственной персоной, – кивнул гестаповец на располневшего, холеного оберштурмбанфюрера, подходившего к ним. С толстой красной шеи свисала шелковая повязка, на которой покоилась правая рука. На плотно пригнанном новом мундире виднелись следы свежей крови. Здоровой рукой он держал желтый внушительных размеров портфель. Черные колючие глаза, помимо воли, вызвали у майора Крюге страх.
   Так же непроизвольно, как появилось это чувство, Крюге шагнул в сторону Кранца, щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и автоматически выбросил руку в приветствии:
   – Хайль Гитлер!
   Кранц вяло приподнял руку.
   – Господин оберштурмбанфюрер! Мне приказано вас встретить! Генерал фон Хорн ожидает вас! – заискивающе доложил Крюге.
   – Разве так встречают? – сердито спросил Кранц, глядя куда-то в сторону. – Вы со своим генералом занимаетесь всем, только не тем, чем обязаны заниматься. – И прямо в лицо майору: – Бандиты под вашим носом уничтожают воинские эшелоны. Как прикажете понимать это?
   – Против них брошены войска под командованием генерала Оберлендера, – скорее оправдывался, чем докладывал, вытянувшись, Крюге. – Они наведут порядок, господин оберштурмбанфюрер!
   – Брошены войска, наведут порядок… – передразнил другой гестаповец. – А толк какой? Мы перестаем быть хозяевами даже на крупных станциях! Мы позволяем партизанам уничтожать наших доблестных офицеров и солдат! Кто отвечать будет за это?
   – Господа! Мне не положено обсуждать действия моего командования. Прошу не требовать от меня невозможного.
   Наступила пауза. Уже спокойно Отто Кранц спросил:
   – На чем вы думаете нас отправлять?
   – К вашим услугам бронетранспортер, господин оберштурмбанфюрер.
   – Тогда, майор, не будем терять время.
   Прежде чем занять места в бронетранспортере, гестаповцы придирчиво осмотрели бронемашину. А когда уселись, забросали вопросами водителя: хорошо ли знает дорогу? Не напорется ли на засаду? Может ли ручаться за безопасность?..
   Водитель пожимал плечами, а потом сказал, что если ничего не случится, то все будет хорошо.
   Крюге успокоил:
   – Нас будут сопровождать танки.
   Через несколько минут бронетранспортер, эскортируемый тремя танками, отправился в обратный путь. Могучий лязг гусениц действовал на барабанные перепонки, но успокаивал нервы. Чувствуя себя в безопасности, гестаповцы улыбались.
   Солнце опустилось за горизонт, когда бронированная кавалькада остановилась у штаба армии фон Хорна. Гестаповцы, сопровождаемые Крюге, быстро поднялись на второй этаж. Не ожидая приглашения, вошли в кабинет фон Хорна. Старательно рявкнули: "Зиг хайль!", "Хайль Гитлер!".
   Крюге показалось, что фон Хорн слегка вздрогнул. Не встал, подскочил: "Хайль!"
   Отто Кранц протянул левую руку, сказал:
   – Спешу передать вам привет от самого Эриха Коха.
   – Очень рад, очень рад.
   – Инспектор по особым поручениям Ганс Грумман.
   – Очень приятно. Да, что это у вас с рукой? – спросил он у Кранца, словно ничего не знал.
   – Я ранен, генерал, – ответил Кранц и после паузы добавил: – Главное не в этом – на войне всякое бывает, а в том, что партизаны организовали крушение воинского эшелона неподалеку от вашего штаба.
   – Что поделаешь, господа. В этой дикой стране фронт повсюду. Но мы еще успеем поговорить о служебных делах, а сейчас я приглашаю вас поужинать по-походному. – И фон Хорн распахнул дверь в комнату отдыха, где гостей поджидал богато сервированный стол.
   Довольно большая доза отличного французского коньяка Камю сняла спесь с гестаповцев. Они расстегнули мундиры, стали доверительно рассказывать о положении в странах-союзниках Германии, о курсе акций на берлинской и лондонской биржах, о том, что в фатерлянде плохо с питанием, на продукты, даже на пиво, введены карточки. Немало было сказано такого, что фон Хорн мог использовать в своих интересах, вздумай гестаповцы строить против него какие-либо козни, и генерал хвалил себя за мудрую предусмотрительность: перед приездом гостей он под верхней крышкой стола установил магнитофон, и кое-что из болтовни гестаповцев сумел записать на пленку.
   Как только опорожнялась очередная бутылка, фон Хорн незаметно для гостей нажимал на кнопку – она была скрыта под столом, и в комнату, улыбаясь, тотчас же входила пышная белокурая девица. Она заменяла пустую бутылку коньяка на полную, наводила на столе порядок. Делала все непринужденно, и всякий раз находила возможность прикоснуться к плечу Отто Кранца упругой грудью. Кранц не остался равнодушным к этим приятным случайностям.
   – Как попала в штаб эта миловидная девица? – спросил он фон Хорна, когда та скрылась за дверью.
   – Марта из Германии, – ответил генерал, довольный, что его горничная приглянулась Кранцу. "Это недурно, – думал генерал. – Марта мне предана…"
   Фон Хорн старался лишь делать вид, что пьет. Наблюдал. Присматривался. Произносил много тостов: за великого фюрера, фатерлянд, гостей. Они становились откровеннее. Верхом откровения были слова Груммана. Раскрасневшийся Ганс встал и, обращаясь к генералу, сказал:
   – О вас, господин генерал, в ставке ходит много разных слухов. Их породили ваши последние неудачи. Наряду с другими делами нам поручено разобраться и с этим. Найти причины, так сказать…
   Фон Хорн, поймавший себя на мысли, что предчувствия не обманули его, попытался сказать что-то, но Ганс замахал руками, потребовав внимания к себе.
   – Сегодня я и Кранц видим, что вы, генерал, настоящий немец.
   – А-ариец, – не сразу выговорил Кранц.
   – Да, да, настоящий ариец, – громче прежнего продолжал Ганс. – За вас, генерал, за прекрасную Эльзу фон Хорн, вашу супругу, я предлагаю тост.
   Все встали.
   Взрыв огромной силы потряс комнату.
   – В убежище! – закричал командующий и первый бросился к выходу.

12

   Принимая решение разместить отряд на северных высотках, Млынский надеялся дать отдых бойцам. Все шло так, как было задумано, и все же операция "Стальное кольцо" стоила отряду потерь.
   Попав в ловушку, каратели отступили. Надолго ли? Не начнут ли они немедленно новую атаку? Млынский не мог ответить на это, и пришел к выводу – сделать все возможное, чтобы обезопасить отряд. До наступления темноты нужно было надежно укрыть людей от авиации, изучить все подходы к высоткам, организовать на подступах скрытые посты, по возможности разведать, какими силами противник прикрывает дороги, ведущие в Черный лес. Млынский считал, что надо уходить в Черный лес немедля, этой ночью, а затем несколькими многокилометровыми бросками подтянуться к линии фронта.
   Серегин и Вакуленчук проинструктировали разведчиков, условились о сроках выполнения задания. Вместе с другими в разведку ушли матрос Потешин и боец Петров, хорошо знавшие эти места.
   Стоял на редкость погожий день. Немцы ничем не дали о себе знать. Что они скажут завтра?
   Едва занялась зорька, появилась авиация противника. В разных направлениях над лесом проносились самолеты-разведчики. Они опускались так низко, что порою казалось – вот-вот заденут за верхушки деревьев.
   Опасаясь, как бы самолеты-разведчики, "рамы", не обнаружили отряд, Млынский поручил мичману Вакуленчуку отвлечь их внимание с помощью ложных огневых точек. Мичман был большим мастером по таким операциям. Он быстро отобрал матросов и красноармейцев, захватил два зенитных пулемета, ленты с трассирующими пулями, ящик ракет, ручные гранаты, и его группа пошла на задание.
   Густыми зарослями орешника бойцы пробрались к южной высотке, что километров в двенадцати от отряда, и принялись за работу. Выбрали удобную позицию для пулеметов. Один установили на северном склоне, другой – на южном. Подготовили в разных местах надежные укрытия для себя. Только мичман объявил перекур, над ними повисли две "рамы".
   – По самолетам противника – огонь! – скомандовал Вакуленчук.
   "Рама" припала на правое крыло и, оставляя черный шлейф дыма, спланировала к подножью высотки. Второй самолет отвалил в сторону. Вскоре на южную высотку гитлеровские летчики сбросили тонны бомб, но группа Вакуленчука уже успела уйти, захватив летчика.
   Пленный летчик показал Млынскому, что в верхних кругах операцию "Стальное кольцо" считают проваленной, что генерал Оберлендер намерен бросить на борьбу с партизанами все свои резервы; среди летчиков его части ходит упорный слух, что, если с отрядом Млынского в ближайшие дни не будет покончено, на карьере Оберлендера надо ставить жирный крест.
   На вопрос, чем объяснить активные действия самолетов-разведчиков, пленный показал, что командованию стало доподлинно известно, что отряду Млынского удалось своевременно уйти из района топей Черного леса, не попасть под необыкновенно меткую обработку авиацией и артиллерией этого района. Вот почему воздушная разведка, служба абвера, СД и гестапо сейчас заняты одним: выявить местонахождение отряда во что бы то ни стало.
   Было ясно, что боя не избежать.
   Млынский созвал командиров. Порешили, что уходить некуда, надо еще глубже зарыться в землю.
   Млынский и Алиев обошли позиции артиллеристов, предупредили, чтобы они вели только прицельный огонь, экономно расходовали снаряды. Затем спустились с высотки и проверили, как идет минирование подходов. Прошли по окопам, поговорили с бойцами. Красноармейцы, видя их вопросительные взгляды, говорили: "Не впервой!..", "Выстоим!..", "Отступать-то все равно некуда!.."
   Один за другим возвращались разведчики. Они докладывали, что немцы подтягивают солдат и танки к дорогам, ведущим к северным высоткам. По общему мнению разведчиков силы противника не так уж велики. Правда, точными данными никто из них не располагал.
   Последним возвратился Петров. Он шел напрямик только ему ведомыми тропками. Торопился, потому что по его наблюдениям выходило, что немцы должны начать наступление вот-вот.
   Млынский отдал команду – всем занять свои места, приготовиться к бою. Оставшись один, достал из планшета блокнот и размашистым почерком стал писать:
   "Любимая Аннушка! Я нахожусь неподалеку от нашего города. Это очень близко и очень далеко – война есть война. Успокаиваю себя, что ты успела эвакуироваться с Володькой и бабушкой. Проверить пока нет никакой возможности – я не один, с товарищами, мы по-прежнему воюем.
   Если я погибну, не отчаивайся, не терзай себя переживаниями. Ты должна сохранить себя для Володьки. Жизнь оценивается не количеством прожитых лет, а тем, как они прожиты. Цель своей жизни я видел в служении родине, народу. Скажи это Володьке. Воспитай его настоящим человеком – коммунистом. Передай ему, что пуще себя я любил тебя и его, своего сына, нашего Володьку.
   Крепко обнимаю вас и целую. Иван Млынский".
   Указав адрес жены и поставив дату, майор вырвал из блокнота исписанный листок, достал из кармана гимнастерки партийный билет. В нем лежала фотография жены с сыном на руках. Туда же вложил вчетверо сложенное письмо, затем водворил партбилет на прежнее место.
   Только поднялся, уловил лязг железа, надрывный гул моторов. Сомнений не оставалось: немцы начали штурм северных высоток.
   Млынский отдал по цепочке команду приготовиться и поспешно направился в свой окоп, подготовленный для него на самом гребне высотки. Он был связан с другими окопами, хорошо замаскирован. Добравшись, майор припал к биноклю. Он зная, что ночью бойцы сделали завалы там, где могли появиться и пройти танки, и, насколько правильно он определил, как раз в местах завалов надрывно ревели моторы, а над лесом появилась синяя дымка, характерная для перенасыщенной горючей смесью. Похоже было на то, что танки встретили серьезное препятствие и не могли преодолеть его с ходу.
   Донеслись оглушительные взрывы. Это вступили в поединок с танками подрывники.
   Вот появился сначала один, затем второй и третий танк у ближайшего к Млынскому завалу. Встретив на пути завал, они откатились назад, а потом, взревев, опять ринулись на штурм. Майор отчетливо видел, как задымился один и другой танк. Он не слышал, как разрывались на танках бутылки с горючей жидкостью, но отчетливо представлял, как решительно действовали бойцы.
   Потеряв надежду преодолеть завалы, танки отошли и открыли огонь по высоткам. Под прикрытием огня к высоткам побежали эсэсовцы. Упирая в животы автоматы, они беспорядочно стреляли. Высотки не отвечали. Только у самого подножья эсэсовцев встретил дружный пулеметный огонь. Сигналом была зеленая ракета, выпущенная Млынским. За пулеметами ударили пушки. Немцы несли большие потери, но одна волна эсэсовцев сменялась другой, другая волна – третьей. Это была одна из тех атак, которые называются психическими.
   Немцам удалось засечь огневые точки отряда, и они перешли к прицельному огню. Появились убитые и раненые. Особенно опасным стал огонь танков, бивших с места. Подрывники до них уже не могли добраться. Нужно было принимать какие-то срочные меры. Млынский подозвал связного, приказал пробраться к политруку Алиеву, действовавшему на правом фланге, и передать ему приказ: выкатить две пушки и прямой наводкой ударить по танкам.
   Мучительно шло время. Минута казалась часом. Немецкие танки бьют по позициям отряда, а он пока ничего не может сделать.
   Млынский увидел, как бойцы выкатили орудие, расчет уже занял свои места, но тут один из танков резко рванул вперед и всей многотонной громадой навалился на орудие. Весь расчет погиб. И все-таки танк загорелся. Это второе орудие ударило по танку прямой наводкой и подожгло его. Стальная громада завертелась на месте, вспыхнула факелом, затруднив действия остальным танкам.
   Оценив обстановку, артиллеристы, которыми командовал политрук Алиев, сменили позиции и с нового удобного места прямой наводкой продолжали бой с танками. Запылало еще два танка. Тогда вновь во весь рост поднялись эсэсовцы и пошли в очередную психическую атаку. На этот раз, несмотря на большие потери, гитлеровцам удалось приблизиться к окопам. В ход пошли гранаты. Но их было очень мало – Млынский хорошо знал это, и по цепочке отдал команду быть готовым к рукопашной схватке. Но гитлеровцы уже дрогнули и начали беспорядочно отходить.
   Млынский выскочил из окопа.
   – За советскую родину!.. Бей фашистов!..
   Командиры и бойцы перекинулись через бруствер и устремились за убегавшими гитлеровцами, расстреливая их в спину.
   Пытаясь спасти свои части от полного разгрома, немецкое командование повернуло танки в обход высоткам, но с противоположной стороны они были защищены болотами. Головной танк с ходу угодил в болото. Ему на помощь пришел экипаж следовавшего за ним танка. Уже зацепили тонущий танк тросом, но тут подоспели моряки. Никто из танкистов не ушел.
   Остальные танки попятились подальше от опасного места. Штурмовать высотки со стороны болот уже не решились. Прекратились атаки на высотки и с той стороны, где были главные силы отряда.
   Победа не давала права на отдых. Нужно было подобрать раненых, оказать им помощь. Нужно было подобрать погибших, а в этом бою красноармейцев погибло не мало…
   На рассвете фашистские бомбардировщики отчаянно бомбили северные высотки, но отряда Млынского там уже не было: он ушел в район топей Черного леса, захватив богатые трофеи – пулеметы, минометы, автоматы, боеприпасы.
   – Гитлеровцы учат нас воевать, – шутил Серегин, вооружившись немецким автоматом.
   – А мы должны отучить их воевать, – заметил майор. – Раз и навсегда!..

13

   Полковник Куликов возвратился из штаба армии в Особый отдел, тут же собрал старших командиров и сообщил о поручении командарма.
   – Я думаю, – сказал он, – задание по плечу только оперативной разведывательной группе. Опыт заброски за линию фронта таких чекистских групп у нас уже есть. В группе должен быть радист, разумеется, опытный, способный самостоятельно установить и устранить возможные неполадки рации, подрывник, конечно, бывалый и несколько разведчиков, также толковых и смелых. Такие товарищи у нас найдутся. Группу надо сформировать в крайне сжатый срок. Хотелось бы услышать ваше мнение, кому мы поручим формирование опергруппы?
   – Капитану Афанасьеву, – не задумываясь, предложил Лобанов, заместитель Куликова.
   – Почему именно ему?
   – Афанасьев уже несколько раз забрасывался за линию фронта, задания выполнял безупречно, – пояснил Лобанов. – Наш лучший разведчик.
   Его дополнили:
   – Отлично знает немецкий язык, – читает, пишет, а говорит как истый берлинец.
   – Быстро ориентируется в обстановке.
   – Умеет владеть своими чувствами.
   – Холост…
   Куликов внимательно слушал. Знать и учитывать мнение ближайших помощников уже давно стало для него необходимостью, подтвержденной жизненным опытом. Когда-то он работал секретарем райкома партии в районе, который долгое время был отстающим. Многие секретари свернули там себе шею. Ему тоже прочили незавидную участь, но район, правда, не сразу, стал в числе передовых. И до сих пор он уверен, что секрет очень простой: его предшественники лишь командовали, он же по важнейшим вопросам всегда советовался с активом. Коллективная мудрость – вот что обеспечивает успех! Как помогает она ему и сейчас в его сложной работе военного контрразведчика, руководителя Особого отдела армии. Афанасьева он знал хорошо. Был убежден, что он справится с тяжелым заданием. Был уверен, что товарищи назовут именно этого человека. Его и назвали. Все. Единодушно. Значит, не ошибся в выборе.
   Куликов погасил окурок в пепельнице – гильзе от сорокапятимиллиметрового снаряда, одобряюще сказал:
   – Согласен с вами. Во главе группы поставим Афанасьева. Только ему надо помочь в подборе людей.
   – Это конечно!..
   Нарастающий гул вражеских самолетов, последовавшие вскоре взрывы сброшенных бомб – одна из них разорвалась, видимо, где-то совсем недалеко от блиндажа – заставили насторожиться. Куликов отпустил сотрудников, отдал распоряжение по полевому телефону срочно найти старшего оперативного уполномоченного капитана Афанасьева и передать, чтобы он немедленно явился в Особый отдел.
   В условиях непрерывных боев выполнить распоряжение оказалось далеко не просто. Афанасьев предстал перед Куликовым лишь спустя несколько часов.
   Полковник выслушал доклад. Внешний облик капитана располагал к себе. Высокий, подтянутый. Густые черные волосы зачесаны назад. Большой лоб, серые с грустинкой глаза и широкие вразлет брови придавали ему, скорее, вид ученого, нежели военного. "Ну, что же, – рассуждал Куликов%
Свернуть