21 апреля 2019  19:10 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Поэзия


 
Николай Гнедич

Гнедич Николай Иванович (1784 - 1833), поэт, переводчик. Родился 2 февраля (13 н.с.) в Полтаве в небогатой дворянской семье. В 1793 был принят в Полтавскую духовную семинарию, затем учился в Харьковском коллегиуме, после окончания которого поступил в 1800 в Благородный пансион при Московском университете. Всегда учился с большим интересом, много времени уделял древнегреческому языку и литературе. С юного возраста становится известен переводами французских пьес. В 1802 уезжает в Петербург, где получает довольно скромную должность чиновника в Департаменте народного просвещения. Литературные интересы и хорошее знание древнегреческого и нескольких европейских языков рано определили его путь переводчика. Он выступал как с переводами, так и с оригинальными стихотворениями в журналах, издававшихся членами Вольного общества любителей наук и художеств, с которыми он сблизился. Начиная с 1811 долгие годы служил в Императорской публичной библиотеке, не прерывая занятий литературным творчеством. Наиболее известны были его стихотворения "Общежитие" (вольный перевод с французского оды Тома, 1804), "Перуанец к испанцу" (1805), перевод трагедии Вольтера "Танкред"" (1810). В 1807 Гнедич приступил к переводу "Илиады" Гомера, в которой он находил "все стороны жизни героической". Этому труду он отдал 20 лет. Чтобы перевести поэму, ему пришлось "изыскать внутренние возможности русского стиха", способного выразить смысл и дух античных образов, античного миропонимания и мировидения. Он остановился на русском гекзаметре, как размере, способном передать стих Гомера. В памяти последующих поколений Гнедич остался прежде всего как автор первого полного поэтического перевода "Илиады". "С именем Гнедича, - писал Белинский, - соединяется мысль об одном из тех великих подвигов, которые составляют вечное приобретение и вечную славу литератур. Перевод "Илиады" Гнедича на русский язык есть заслуга, для которой нет достойной награды". После опубликования "Илиады" Гнедич выпустил сборник стихотворений (1832), в который вошли 77 произведений, написанных в последние годы жизни. После тяжелой болезни 3 февраля (15 н.с.) 1833 Н. Гнедич скончался. 

«Илиада» 

(Отрывок) 

Оба героя сошлись, устремленные друг против друга; 
Первый к Пелиду воскликнул шеломом сверкающий 
Гектор: 
"Сын Пелеев, тебя убегать не намерен я боле! 
"Трижды пред градом Приамовым я пробежал, не дерзая 
"Встретить тебя нападавшего; ныне же сердце велит мне 
"Стать и сразиться с тобою; убью, или буду убит я! 
"Прежде ж богов призовем во свидетельство; лучшие 
будут 
"Боги свидетели клятв и хранители наших условий: 
"Тела тебе я не буду бесчестить, когда громовержец 
"Дарует мне устоять и оружием дух твой исторгнуть; 
"Славные только доспехи с тебя, Ахиллес, совлеку я, 
"Тело ж отдам мирмидонцам; и ты договор сей исполни". 
Грозно взглянул на него и вскричал Ахиллес 
быстроногий: 
"Гектор, враг ненавистный, не мне предлагай договоры! 
"Нет и не будет меж львов и людей никакого союза; 
"Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца; 
"Вечно враждебны они и злоумышленны друг против друга, - 
"Так и меж нас невозможна любовь; никаких договоров 
"Быть между нами не может, поколе один, распростертый, 
"Кровью своей не насытит свирепого бога Арея! 
"Всё ты искусство ратное вспомни! Сегодня ты должен 
"Быть копьеборцем отличным и воином неустрашимым! 
"Бегства тебе уже нет; под моим копьем Тритогена 

"Скоро тебя укротит и заплатишь ты разом за горе 
"Другов моих, которых избил ты, свирепствуя, медью!" 
Рек он - и, мощно сотрясши, послал длиннотенную пику, 
В пору завидев ее, избежал шлемоблещущий Гектор; 

Быстро приник он к земле, и над ним пролетевшая пика 
В землю вонзилась; но, вырвав ее, Ахиллесу Паллада 
Вновь подала, невидима Гектору, коннику Трои. 
Гектор же громко воскликнул к Пелееву славному сыну: 

"Празден удар! и нимало, Пелид, бессмертным подобный, 
"Доли моей не узнал ты от Зевса, хотя возвещал мне; 
"Но говорлив и коварен речами ты был предо много 
"С целью, чтоб я, оробев, потерял и отважность и силу. 

"Нет, не бежать я намерен; копье не в хребет мне 
вонзишь ты; 
"Прямо лицом на тебя устремленному, грудь прободи мне, 
"Ежели бог то судил! Но копья и сего берегися 
"Медного! Если бы, острое, в тело ты все его принял! 

"Легче была бы кровавая брань для сынов Илиона, 
"Если б тебя сокрушил я, тебя, их лютейшую гибель!" 
Рек он - и, мощно сотрясши, копье длиннотенное ринул, 
И не прокинул: в средину щита поразил Ахиллеса; 

Но далеко оружие щит отразил. Огорчился 
Гектор, узрев, что копье бесполезно из рук излетело; 
Стал и очи потупил: копья не имел он другого. 
Голосом звучным на помощь он брата зовет Деифоба, 

Требует нового дротика острого: нет Деифоба. 
Гектор постиг то своею душою, и так говорил он: 
"Горе! к смерти меня всемогущие боги призвали! 
"Я помышлял, что со мною мой брат, Деифоб нестрашимый; 

"Он же в стенах илионских: меня обольстила Паллада. 
"Возле меня - лишь смерть! и уже не избыть мне 
ужасной! 
"Нет избавления! Так, без сомнения, боги судили, 
"Зевс и от Зевса родившийся Феб; милосердые прежде__ 
"Часто меня избавляли; судьба наконец постигает! 

"Но не без дела погибну, во прах я паду не без славы; 
"Нечто великое сделаю, что и потомки услышат!" 
Так произнес - и исторг из влагалища нож 
изощренный, 
С левого боку висящий, нож и огромный и тяжкий; 

С места, напрягшися, бросился, словно орел небопарный, 
Если он вдруг из-за облаков сизых на степь упадает, 
Нежного агнца иль зайца пугливого жадный похитить,- 
Гектор таков устремился, махая ножом смертоносным. 

Прянул и быстрый Пелид, и наполнился дух его гнева 
Бурного; он перед грудью уставил свой щит велелепный, 
Дивно украшенный; шлем на главе его четверобляшный 
Зыблется светлый, волнуется пышная грива златая, 

Густо Гефестом разлитая окрест высокого гребня. 
Но, как звезда меж звездами в сумраке ночи сияет, 
Геспер, который на небе прекраснее всех и светлее, - 
Так у Пелида сверкало копье изощренное, коим 

В правой руке потрясал он, на Гектора жизнь умышляя, 
Места на теле прекрасном ища для верных ударов. 
Но у героя все тело доспех покрывал медноковный, 
Пышный, который похитил он, мощь одолевши Патрокла. 

Там лишь, где выю ключи с раменами связуют, гортани 
Часть обнажалася, место, где гибель душе неизбежна: 
Там, налетевши, копьем Ахиллес поразил Приамида; 
Прямо сквозь белую выю прошло смертоносное жало; 

Только гортани ему не рассек сокрушительный ясень 
Вовсе, чтоб мог, умирающий, несколько слов он 
промолвить; 
Грянулся в прах он, - и громко вскричал Ахиллес, величаясь: 
"Гектор, Патрокла убил ты, и думал живым оставаться! 

"Ты и меня не страшился, когда я от битв удалялся, 
"Враг безрассудный! Но мститель его, несравненно сильнейший, 
"Нежели ты, за судами ахейскими я оставался, 
"Я, и колена тебе сокрушивший! Тебя для позора 

"Птицы и псы разорвут, а его погребут аргивяне". 
Дышащий томно, ему отвечал шлемоблещущий Гектор: 
"Жизнью тебя и твоими родными у ног заклинаю. 
"О! не давай ты меня на терзание псам мирмидонским; 

"Меди, ценного злата, сколько желаешь ты, требуй; 
"Вышлют тебе искупленье отец и почтенная матерь; 
"Тело лишь в дом возврати, чтоб трояне меня и троянки, 
"Честь воздавая последнюю, в доме огню приобщили". 


КРАСОТЫ ОССИАНА, ИЛИ ПЕСНИ В СЕЛЬМЕ 

{* В стихах сих многого не найдут того, что есть в "Песнях в Сельме", 
но многое найдут, чего нет в них; скажу (но, может быть, эта смелость мне и 
непростительна), что я хотел только все красоты Оссиана слить в эти песни, и 
в них одних хотел показать, каков Оссиан. (Здесь и далее примеч. к стихам - 
Н. И. Гнедича.)} 

Ты, которая являешься 
Из-за темных облак запада 
С тихим взором и трепещущим, 
Ты, которая течешь теперь 
По пространству неба синего 
Тихо, важно и торжественно,- 
О звезда вечерня, светлая, 
Ночи тихой верна спутница! 
Для чего свой взор трепещущий 
На долину опускаешь ты? 
Ветры дневные безмолвствуют, 
Умолкает шум источников, 
Он умолк - и волны тихие 
У подножия крутой скалы 
Со смирением ласкаются; 
Светлокрылы насекомые 
Кучи с кучей собираются 
На луче дня умирающем 
И жужжаньем прерывают лишь 
Тишину везде глубокую. 

О звезда вечерня светлая! 
Для чего свой взор трепещущий 
На долину опускаешь ты? 
Но уже с улыбкой кроткою 
И сама к долине клонишься, 
Волны вкруг тебя стекаются 
И, свои главы дрожащие 
Подымая, осребряются. 
Так прости ж, звезда безмолвная, 
Если вместо твоего огня 
Воссияет огнь души моей 
И огонь сей, возрождайся, 
С силой всею разливается 
По суставам _Оссиановым; 
При его сиянье вижу я 
Тени стекшихся друзей моих 
И на Лору опустившихся. 
Меж толпою сих воителей 
Узнаю героя сильного; 
Он меж нами так как гордый дуб 
Между низкими деревьями; 
Он - Фингал среди сподвижников; 
Все те старцы седобрадые, 
Коих чела так блестят во тьме, 
Все те старцы - барды славные; 
Узнаю в них Рино нежного, 
И Альпино громогласного, 
И тебя, Манона томная; 

О друзья мои любезные! 
Сколько, сколько перемены в вас 
С тех времен, с тех дней счастливейших, 
Как среди торжеств мы сельминых 
Состязались - кто венчается, 
Кто возьмет награду пения, 
Состязались как зефир весны 
Часто на холм возлетающий, 
Чтоб лелеять травку нежную, 
Из земли едва возникшую. 

О друзья мои, вы помните, 
Как в одно мы из таких торжеств 
Видели Минону томную 
В полном блеске юных прелестей. 
Времена давно протекшие, 
Прежде бывшие деяния, 
Оживитеся - воскресните 
В Оссиана слабой памяти! 
Помню, как Минона вышла к нам: 
На глазах ее потупленных 
Две слезы, росе подобные, 
Трепетали и скатилися 
По щекам ее прелестнейшим 
На грудь белую, высокую; 
Все герои тут смягчилися! 
Но когда уста прекрасные, 
Раскрываясь, голос издали, 
Все герои тут заплакали... 
Ах, и камень тут заплакал бы! 

Все герои часто видели 
Гроб Сальгара, юна воина, 
И жилище бедной Кольмы той, 
Той, которой обещал Сальгар 
Возвратиться с окончаньем дня; 
День проходит,- но нейдет Сальгар, 
Ночь находит,- но Сальгара нет. 
Кольма, зря себя оставленной, 
Мраком ночи окруженною, 
Произносит с стоном жалобы: 
"Ночь снисходит - я одна сижу 
На холме, где собираются 
Ветры бурные - пустынные. 
Ночь снишла - леса шумят уже, 
Завывает буря в ребрах гор, 
Там - ручей, дождем наполненный, 
По крутизнам извиваяся, 
С шумом в бездну низвергается. 
Гром гремит - куда укрыться мне? 
Я одна - одна оставлена! 
Покажи, луна, скорее ты 
Хоть один рог из-за облаков, 
Ах! хоть, звезды, появитеся 
И излейте слабый, тусклый свет, 
Приведите Кольму бедную 
К тем местам, где друг души моей. 

Ночь еще черней становится, 
Там лиется пламя белое, 
Гром ревет уж над главой моей; 
Как и эту ночь ужасную 
Мне одной провесть на холме сем? 
Шум ручья усугубляется, 
Ветры более свирепствуют; 
Замолчите, ветры бурные, 
Не шумите вы, источники, 
Чтоб Сальгар услышал голос мой! 
О Сальгар, Сальгар, сюда иди, 
Вот тот камень, вот то дерево, 
Вот источник, у которого 
Ты велел мне ожидать себя: 
Кольма здесь и дожидается; 
Но Сальгар! как долго медлишь ты! 
Ах, - луна уже является, 
Вижу воды я мелькающи, 
Сквозь туманы тонки-сизые 
Вижу камни сероватые; 
Но не вижу ловчих псов его, 
Сих предтечей возвращения. 
Что мне делать? И куда идти? 
Ах, - ужели здесь остаться мне? 
Вот - луна совсем явилася 
И каких я ратоборцев зрю 
Там, на поле распростершихся? 
Или сон сомкнул зеницы их? 
Отвечайте, вой храбрые! 
Вы молчите? - Подойду я к ним... 
Вот мечи - но черна кровь на них... 
Ах, - мой брат, а это - мой Сальгар! 
Горе-горе! оба мертвые. 

О Сальгар, - о друг души моей! 
Ах! убил ты брата Кольмина! 
О мой брат,- о брат любезнейший! 
Ах! за что убил Сальгара ты? 
Вы молчите? Побеседуйте, 
Хоть полслова вы скажите мне, 
Хоть полслова - на стенания; 
Но увы! они безмолвствуют! 
Навсегда уже безмолвствуют! 
Уж не бьются и сердца у них, 
Не забьются никогда они! 
О мой брат! - ты был страшнее всех 
В поле брани, меж свистящих стрел. 

О Сальгар! - ты был прекраснее 
Всех на холме обитающих. 
С высоты холмов покатистых, 
С высоты хоть гор ужаснейших, 
Отвечайте, тени милые, 
На стенания вы Кольмины! 
Отвечайте, - и не бойтеся 
Устрашить меня ответами; 
Между тем - одна я с горестью 
Сяду здесь на камне диком сем, 
И с росой вечерней, утренней 
Буду камень сей кропить слезой. 

О друзья почивших вечным сном! 
Вы для них могилу выройте, 
Но пождите засыпать ее. 
Скоро, скоро я сойду туда, 
Скоро лягу вместе с милыми! 
Тени ночи на холм спустятся, 
С ними я, в прозрачном облаке, 
Прилечу на холм покатистый. 
Звероловец на меня взглянет, 
И нога его стремящаясь 
Остановится от ужаса. 
Сердце в нем замрет,- но голос мой 
Оживит и усладит его. 
Голос мой, - мои стенания 
Над могилами друзей моих 
Будут томные, - плачевные". 

Так Минона песнь окончила. 
Каждого глаза слезящиесь 
На Минону устремилися, 
И лицо ее прелестное 
Вдвое сделалось прелестнее; 
Оттенились щеки белые 
Цветом девической скромности, 
Цветом алым щеки снежные! 
Сладкогласный тут восстал Уллин 
И на арфе томно-роскошной 
Песнь Альпина, песнь унылую, 
Воскресил своею памятью: 
Он воспел о юном Мораре, 
О его геройских подвигах 
И о смерти, - о слезах отца, 
О слезах сестрою пролитых, 
Сей Миноною чувствительной; 
Первый звук унылой песни сей 
Лишь раздался, - и глубокий вздох 
Поднял грудь ее высокую! 
Так весенний подымает ветр 
Лебедину грудь пушистую; 
Удалилася несчастная, 
Как луна пред грозной бурею 
Удаляется за облако, 
Чтоб бледнеющее скрыть чело. 

Песнь Уллина потрясла сердца, 
Всех объяла горесть тихая: 
Так ночная тень объемлет холм. 
Но какой согбенный старец там, 
Подымаясь с трепетанием, 
На высокий жезл склоняется? 
Голова его безвласая 
Так печально опустилася, 
Вздохи тяжкие, глубокие 
Воздымают грудь опадшую? 
Се Армин, отец несчастнейший! 
Песнь Уллинова печальная 
Образ сына, образ дочери, 
Сих детей его любезнейших, 
Падших в цвете юных лет своих, 
Живо тут ему представила, 
И из глаз померкших, сомкнутых 
Полилась струя горючая. 

"Как, Армин! - сказал Кармар ему, - 
Это пение приятное 
Льет в сердца лишь томность некую, 
Таковую, как мы чувствуем 
При закате солнца красного, 
Луч когда его бледнеющий 
На тополевых листах дрожит, 
Или гаснет на вершинах гор; 
Озеро когда спокойное 
Синевою покрывается, 
И когда росой вечернею 
Цвет склонившийся подъемлется; 
Эго пение небесное 
В пушу льет одно уныние, 
Но уныние приятное; 
Отчего же горесть сильная, 
О вождь Гормы, на лице твоем?" 
"Горесть, - горесть и в душе моей! - 
Так согбенный возопил Армин, - 
И причина этой горести, 
О Кармар! - есть справедливая. 
Не лишился ты детей своих; 
Храбрый Кольгар, юна Анира 
При тебе еще находятся; 
Но Армии - один на всей земле! 
Ах! к кому он склонит голову? 
Грудь свою уже охладшую 
Ах! на чьей груди сопреет он? 
Нет руки сыновней, дочерней, 
Поддержать чтобы ослабшего; 
Нет руки, котора б вывела 
В ясный день меня на холм крутой, 
Чтобы тело мое слабое 
Солнцем красным оживилося; 
Нет руки закрыть глаза мои! 
Где теперь вы, дети милые? 
Где теперь ты, сын возлюбленный, 
Ты, который в поле бранном был 
Равен духу громоносному, 
Равен черной, грозной туче той, 
Стрелы коей и скалы дробят? 
Так во мраке, в сей земле сырой, 
Три шага - вместили сильного.  
Свернуть