25 июня 2019  08:46 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Дискуссионный клуб Роль и значение личности в истории
 


Елена Прудникова


Сталин. Второе убийство



(продолжение, начало в 26 номере)

 

Глава 12 
СТРАТЕГ ПОНЕВОЛЕ 


Когда говорят, что Сталин был человек штатский, не имевший боевого опыта, его путают с другими наркомами, сидевшими в Кремле. Ленин действительно был глубоко штатским человеком, равно как и Свердлов. Но Сталин, в конце мая 1918 года командированный на хлебозаготовки в Царицын, очень скоро оказался в самом пекле Гражданской войны. По своему положению наркома и посланца Москвы с самыми неограниченными правами он тут же распространил эти свои права и на военные действия, нимало не смущаясь тем, что вторгается в сферу ответственности товарища Троцкого. Правда, шашкой Сталин в кавалерийской сече не махал — ну, так это наркому и не обязательно, у наркома другие функции. Но боевого опыта у него к концу Гражданской войны накопилось предостаточно, может быть, побольше, чем у самого товарища наркомвоена, поскольку он все время мотался по фронтам, причем его неизменно бросали на самые опасные участки, что говорит об определенном военном таланте. 
Из мифологии: 
Красной армией командовал Троцкий. Жестокостью и «идейностью» он обеспечивал дисциплину и одерживал победы. Сталин был его прилежным учеником. Приехав в Царицын на заготовку хлеба, он снимал командиров, арестовывал, расстреливал. 
«Сталин — прилежный ученик Троцкого» — это само по себе забавно, учитывая меньшевистское прошлое и мечту о мировой революции Льва Давидовича, а также то, кем был в партии большевиков примкнувший к ней в августе эмигрант Троцкий и кем был Сталин с его двадцатилетним партстажем. 
Но что касается жестокости, то тут среди большевистской верхушки у Троцкого не было конкурентов. Так, в июле 1918 года, после поражения на Восточном фронте, наркомвоен приехал разбираться и наводить порядок. В позволившем себе отступить Петроградском полку по его приказу произвели децимацию — то есть расстреляли каждого десятого, в том числе командира и комиссара. В полках, состоявших из мобилизованных татар, из пулеметов косили всех подряд. Таковы были методы Троцкого. К тому, каковы были методы Сталина, мы вернемся несколько позже. 
Пока что речь не об этом. Речь о Царицыне. С какого перепугу вдруг Сталина, человека с самого верха, члена «четверки», отправили на какие-то там хлебозаготовки на Волгу? Ленин сидел в Москве, Свердлов тоже, да и Троцкий в основном пребывал там же, за исключением того времени, когда он носился по России на лихом бронепоезде. А Сталин-то чем провинился? Только одним — еще с весны 1917 года его постоянно бросали закрывать дыры на самых тяжелых участках. А «хлебный фронт» в то время был решающим. 
У Советской республики было множество проблем, но две из них стояли над всеми: военная и продовольственная. Наркомвоеном был, как известно, Троцкий, имевший некоторое представление о военном деле — в 1912 — 1913 годах он, как журналист, регулярно писал обзоры о ходе Балканских войн. Прочие высокопоставленные большевики даже такого «военного опыта» не имели. 
Сталин в военные дела не вмешивался. В январе он начал работать в комиссии, занимавшейся продовольственным вопросом, в марте — в комиссии, разрабатывавшей проект программы партии, в апреле — в комиссии, готовившей проект первой советской конституции России, где сразу же поссорился с Рейснером по поводу будущего федеративного устройства страны (самое время, однако!). Но надвигающийся на республику голод заставил отложить политику на потом. 29 мая 1918 года Сталин был назначен общим руководителем продовольственного дела на юге России, с неограниченными правами. 6 июня он прибыл в Царицын. 
Продовольственное снабжение республики к тому времени было полностью разлажено. Организованные поставки хлеба практически прекратились, поскольку их нечем было оплачивать. Имеющееся продовольствие крестьяне предпочитали продавать по спекулятивным ценам на рынке. Конечно, с точки зрения господ нынешних либералов, надо было ни в коем случае не брать хлеб силой, нарушая тем самым права человека, а поступить по Жану Жаку Руссо. Пусть города вымрут с голоду, после этого крестьяне окажутся в положении пещерных земледельцев, без покупателей, без товаров, и тогда они увидят, как неправы были, не поставляя городу хлеб. А потом придут какие-нибудь немцы или поляки, захватят их, и тогда они еще раз пожалеют, что не хотели кормить свою армию. Пусть всем будет плохо, но зато потом все-все пожалеют (кто останется жив). А главное, власть откуда-нибудь из Парижа сможет бодро отрапортовать потомкам: «Зато у нас чистые-чистые руки!» 
Но большевики не разделяли взглядов Руссо на воспитание и без единой нравственной судороги применяли силу там, где считали нужным, пусть даже и с избытком — во многом благодаря этому господа российские либералы сейчас имеют возможность сидеть в своих кабинетах и писать статьи и книги, а не мыть машины у какого-нибудь английского лорда или немецкого барона. Впрочем, местные власти опередили центр: губернии и уезды, не мудрствуя лукаво, как только впереди замаячил призрак голода, тут же послали на село продотряды. Продотряды эти выкачивали хлеб (кстати, термин это ленинский, а не сталинский) совершенно бандитскими методами — да они и были по сути своей бандитами, только с красными ленточками на фуражках да при идейном командире. (Еще 29 мая в телеграмме с дороги Сталин помимо прочего сообщил: «У меня будут строго дисциплинированные отряды». Эта фраза о многом говорит.) Но беда была в том, что даже если и удавалось добыть хлеб, то до центра России он не доходил. 
Уже 7 июня Сталин отправил в Москву телеграмму, кратко, но выразительно обрисовывая картину, которую застал: «...В Царицыне, Астрахани, в Саратове монополия и твердые цены отменены Советами, идет вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб. Пусть ЦИК и Совнарком в свою очередь требуют от этих Советов отказа от спекуляции. Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов. Я принужден поставить специальных комиссаров, которые уже вводят порядок, несмотря на протесты коллегий. Комиссары открывают кучу паровозов в местах, о существовании которых коллегии не подозревают... Сейчас занят накоплением поездов в Царицыне. Через неделю объявим "Хлебную неделю" и пустим сразу около миллиона пудов со специальными сопровождающими из железнодорожников...» 
Это может показаться невероятным, но всего за неделю пребывания в Царицыне Сталин сумел наладить отправку продовольствия. Затем он собрался с той же целью поехать на Северный Кавказ, но тут ему снова пришлось сменить специализацию, и, как оказалось, надолго. Ибо, чтобы отправлять продовольствие, надо было сначала удержать Царицын, к которому вплотную подступали восставшие казаки Краснова и Добровольческая армия Деникина. С обороной же города дело обстояло примерно так же, как и с отправкой продовольствия до прибытия уполномоченного Центра — то есть никак... 
Несмотря на то что еще в феврале вроде бы была организована Красная Армия, армией она являлась только по названию да на бумаге. А в реальности ее «армии» и «дивизии» были сборищем разрозненных отрядов, самых разнообразных по численности, составу, вооружению, с выборными командирами и отсутствием даже подобия дисциплины. Весьма выразительные воспоминания о том, что творилось на фронте, оставил будущий маршал Тухачевский. «Когда 27 июня я прибыл на ст. Инза для вступления в командование 1-й армией, штаб армии состоял только из пяти человек... Никаких аппаратов управления еще не существовало; боевой состав армии никому не был известен; снабжались части только благодаря необычной энергии и изобретательности начальника снабжения Штейнгауза, который перехватывал все грузы, шедшие через район армии, как-то сортировал их и всегда вовремя доставлял в части. 
Сами части, почти без исключения, жили в эшелонах и вели так называемую "эшелонную войну". Эти отряды представляли собой единицы чрезвычайно спаянные, с боевыми традициями, несмотря на короткое свое существование. И начальники, и красноармейцы страдали необычайным эгоцентризмом. Операцию или бой они признавали лишь постольку, поскольку участие в них отряда было обеспечено всевозможными удобствами и безопасностью. Ни о какой серьезной дисциплине не было и речи. Эти отряды, вылезая из вагонов, непосредственно и смело вступали в бой, но слабая дисциплина и невыдержанность делали то, что при малейшей неудаче или даже при одном случае отхода эти отряды бросались в эшелоны и сплошной эшелонной "кишкой" удирали иногда по нескольку сотен верст... Были и такие части (особенно некоторые бронепоезда и бронеотряды), которых нашему командованию приходилось бояться чуть ли не так же, как и противника». 
Воспоминания Тухачевского относятся к Восточному фронту, но так было везде, и под Царицыном в том числе. 
Эту «армию» не разбили в пух и прах только по одной причине — белые тоже находились в процессе формирования и у них царило примерно то же самое. Вообще Гражданская война не была войной в обычном понимании этого слова, с фронтами, окопами, тылами и пр. Весной 1918 года Красная Армия насчитывала около 120 тысяч человек. А численность знаменитой Белой гвардии, отборных офицерских батальонов, была всего-то 4 тысячи человек. Почти до самого конца Гражданская война была войной не фронтов, а отрядов, которые перемещались по просторам России куда и как хотели, неожиданно налетали на противника, занимали населенные пункты и снова исчезали в неизвестном направлении. Красные, белые, зеленые всех оттенков, отряды самообороны, просто бандиты — все воевали со всеми, и никто не мог сказать, куда завтра повернет штык сегодняшний союзник. То, что немцы, англичане, японцы, румыны, поляки и пр. так и не смогли захватить Россию, объяснялось отнюдь не силой Красной Армии, а тем, что любая оккупационная власть сталкивалась с той же проблемой, что и власть неоккупационная, — с проблемой замирения страны. А уж иностранные-то войска, хорошо обутые и вооруженные, были желанной добычей для всех воюющих сторон, и доставалось им по полной программе. 

МИФ В СВОЕМ РАЗВИТИИ 


«Несколько десятков военспецов, в свое время назначенных Снесаревым в свой штаб, пытались разъяснить Сталину, что надо все-таки уделять внимание столь нелюбимым им "чертежам" и планам. В ответ Сталин приказал местным чекистам "разобраться", и в ночь на 22 августа чекисты, забив арестованными военспецами вместительную баржу, вывезли их на середину Волги и расстреляли, а трупы сбросили в воду». 
(С. Н. Бурин. Григорий Котовский: Легенда и быль.) 
«В 1918 г. в Царицыне по личному распоряжению Сталина затопили в Волге баржу, трюмы которой были набиты пленными». 
(Б. Илизаров. Об историческом гештальте, историческом пространстве и тварях истории.) 
«Сталин — чистейший злодей, который начал свои преступления еще со времен Гражданской войны. Он утопил под Царицыном в баржах всех этих белых генералов, офицеров, которых собрал со всех войск...» 
(Историк Юрий Жуков и журналист Александр Сабов отвечают на вопросы читателей. «Комсомольская правда». 3.12.2002). 
На примере этих трех отрывков исследователь Игорь Пыхалов в своей статье «Легенды и мифы российской интеллигенции» показал, как растет и развивается исторический миф. У Феликса Кривина есть крохотная притча о курочке, которая потеряла перышко, и о том, как эта новость, обойдя все курятники города, превратилась в трагическую историю о том, как десять кур от несчастной любви к петуху выщипали себе все перья и умерли от холода, так что виновница всей этой кутерьмы, когда до нее эта история дошла, долго качала головой в сочувствии несчастным влюбленным. Где же ей было узнать себя? 
Как же все было на самом деле с этой баржой и вообще с Царицыном? 
...Если Сталин собирался и дальше выполнять задание центра, ему поневоле приходилось заняться организацией обороны Царицына — крупного железнодорожного узла и торгового центра Поволжья. Так он напрямую вмешался в дела ведомства Троцкого. Вплотную занявшись обороной, он обнаружил в ее организации все ту же неразбериху и уже привычно начал наводить порядок. (Вообще возникает ощущение, что основная деятельность Сталина в то время — это наведение порядка во всех областях, с которыми он соприкасался.) Воинских частей в Царицыне почти не было, а какие были, находились в состоянии полного раздрая. Трудно сказать, как бы обернулось дело, но, по счастью, в начале июля к Царицыну с боями прорвалась из Донбасса 5-я армия во главе со старым знакомым Сталина — Ворошиловым, с которым они быстро нашли общий язык и начали организовывать оборону уже вдвоем. 
А проблемы возникали самые разнообразные. В Кривой Музге пришлось уговаривать красноармейцев покинуть эшелоны, где оставались их семьи, которых бойцы взяли с собой. На станции Ремонтная — объяснять бойцам, почему в Красной Армии не надо создавать солдатские комитеты. И все время, постоянно вести глухую борьбу с наркомвоеном и его кадрами. 
В начале июля Сталин пишет Ленину: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты... то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе и этот край окончательно потеряем... Вдолбите ему в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получится скандал для Советской власти...» Можно лишь представлять, отголоском какой борьбы послужила эта телеграмма, но это «вдолбите ему в голову» о многом говорит. На следующий день он телеграфирует: «Штаб Северо-Кавказского военного округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши "специалисты" психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как "штабные" работники, умеющие лишь "чертить чертежи" и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям... и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости». 16 июля он пишет: «Две просьбы к вам, т. Ленин: первая — убрать Снесарева61, который не в силах, не может, не способен или не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками-казаками. Может быть, он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он — серьезный тормоз...». Вторая просьба была — прислать штук восемь бронеавтомобилей. Трудно сказать, как насчет автомобилей, но с полномочиями разобрались: 19 июля 1918 года был образован Военный Совет Северо-Кавказского военного округа. Председателем его стал Сталин. Так «пятнадцатый нарком» получил военные полномочия. Ну и, конечно, «снимал командиров» — всех, кого считал неспособным к работе. А 20 июля он стал во главе всего военного и гражданского управления краем. 
В начале августа Сталин сообщал Ленину: «военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти благодаря инертности бывшего военрука, отчасти заговором привлеченных военруком лиц в разные отделы военного округа». Действительно, благодаря пристрастию Троцкого к «военспецам» в штабе скопилось много бывших офицеров. И дело было не в нелюбви Сталина к «планам и чертежам», а в том, что далеко не все из «спецов» были лояльны по отношению к Советской власти. Как впоследствии выяснилось, в штабе действительно существовал заговор, одним из руководителей которого был протеже Троцкого, начальник штаба округа полковник Носович. 
Когда к городу подошли белые, саботаж в штабе стал настолько очевиден, что Сталин приказал арестовать все артиллерийское и часть штабного управления. Заключенных посадили на баржу и... утопили? Да нет, просто держали их на барже, где царицынская ЧК устроила тюрьму. Сам штаб расформировали, организовав оперативный отдел при Военном совете. Возмущенный Троцкий тут же прислал телеграмму, требуя, чтобы штаб оставили работать на прежних условиях, Сталин же написал на телеграмме: «Не принимать во внимание». Такие у них были взаимоотношения. Единственное, чего смог добиться нар-комвоен, так это освобождения с баржи своего протеже Носовича, которого пришлось отпустить, поскольку доказательств его участия в заговоре на тот момент не было. Освобожденный Носович не замедлил перебежать к белым. 
Однако на свободе еще оставалась значительная часть заговорщиков во главе с инженером Алексеевым, присланным в качестве «спеца-организатора по транспортированию нефти с Кавказа». Они собирались поднять восстание и захватить город, чтобы помочь наступающим войскам Краснова. Конечно-конечно, никакого заговора на самом деле не было, это злобная «чрезвычайка» похватала кого попало и выколотила из них признания. Вот только одна незадача: эту историю рассказал в своих мемуарах сам Носович, которому нет никакого смысла врать. 
«К большому сожалению, прибывший из Москвы глава этой организации инженер Алексеев и два его сына были малознакомы с настоящей обстановкой, и благодаря неправильно составленному плану, основанному на привлечении в ряды активно выступающих сербского батальона, бывшего на службе у большевиков при чрезвычайке, организация оказалась раскрытой. Резолюция Сталина была короткой: «Расстрелять». Инженер Алексеев, два его сына, а вместе с ними значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью лишь по подозрению в соучастии в ней, были схвачены чрезвычайкой и немедленно, без всякого суда, расстреляны»62. А что еще прикажете с ними делать в военное время в условиях осажденного города? 
Но это была чрезвычайная мера при чрезвычайных обстоятельствах. А вообще-то, в отличие не только от Троцкого, но и от других большевиков, Сталин отнюдь не увлекался арестами, чему служит доказательством история с солдатскими комитетами. Примерно в то же время в некоторых частях бойцы стали требовать создания солдатских комитетов для контроля за командирами, по поводу чего на станции Ремонтная было созвано совещание. Протекало оно горячо, подогретые бузотерами солдаты не стеснялись в выражениях. В пылу спора Буденный, принимавший участие в совещании, предложил арестовать зачинщиков этой истории и отправить их в Царицын. Сталин выступал, по своему обыкновению, в конце. «Говорил он спокойно, неторопливо, — вспоминает Буденный, — с заметным кавказским акцентом, но очень четко и доходчиво. Подчеркнув роль, которую сыграли солдатские комитеты в старой армии. Сталин затем полностью поддержал меня в том, что в Красной армии создавать такие комитеты не нужно — это может посеять недоверие к командирам и расшатать дисциплину в частях. Предложение арестовать инициаторов этого совещания Сталин отверг. Он сказал, что если поднимется какой-нибудь вопрос, то его надо обсуждать, хорошее принять, плохое отклонить». 
Любопытное свидетельство оставил М. И. Потапов из команды бронепоезда «Брянский». Ему пришлось по делу отправиться к Сталину. «Показав в штабе свой документ, захожу в приемную — там ни души. Потихоньку открываю дверь, заглядываю в кабинет. Вижу, ходит в глубоком раздумье небольшого роста человек. На нем внакидку простая солдатская шинель и обыкновенные сапоги. Приняв его за дежурного, я вышел в коридор и в ожидании закурил. Через некоторое время человек в шинели внакидку вышел из кабинета и прошел в смежную комнату. Возвращаясь, он взглянул на меня и осведомился, кого я ожидаю. Отвечаю, что хочу встретиться с товарищем Сталиным по важному вопросу. Он ответил: 
— Я Сталин, заходите». 
Кстати, косвенно из этого отрывка видно, что скромность в поведении была тогдашним начальникам вовсе не свойственна, иначе не приняли бы наркома за дежурного. Троцкого не приняли бы, это уж точно... 
А отношения с наркомвоеном все обострялись. У Сталина и Ворошилова не сложились отношения с командующим Южным фронтом Сытиным, и они попросили РВС снять Сытина и назначить вместо него Ворошилова. В ответ 3 октября была получена телеграмма: «Приказываю тов. Сталину, Минину немедленно образовать Революционный совет Южного фронта на основании невмешательства комиссаров в оперативные дела. Штаб поместить в Козлове. Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры». 
Письмо было откровенно хамским. Сталин был равен Троцкому по положению, и тот не имел права обращаться с ним как с подчиненным. В ответ из Царицына полетела сердитая телеграмма Ленину. «Мы считаем, что приказ этот, писанный человеком, не имеющим представления о Южном фронте, грозит отдать все дела фронта и революции на Юге в руки генерала Сытина, человека не только не нужного на фронте, но и не заслуживающего доверия и потому вредного. Губить фронт ради одного ненадежного генерала мы, конечно, не согласны. Троцкий может прикрываться фразой о дисциплине, но всякий поймет, что Троцкий не Военный Революционный совет Республики и приказ Троцкого не приказ реввоенсовета республики». Неприкрытое раздражение, уже не в первый раз прорывающееся в адрес Троцкого, лучше всяких рассуждений показывает, какие между ними были к тому времени отношения. И в дальнейшем они не улучшились, отнюдь, просто пока Ленин был здоров и работал, он их мирил, это было одним из его основных занятий — мирить своих вечно конфликтующих между собой подчиненных... 

Из мифологии: 
Летом 1918 года Ленин попросил Сталина, находящегося в Царицыне, помочь бакинским комиссарам. Шаумян сказал: «Я знаю Кобу по Тифлису, он мне не поможет». Формально Сталин не ослушался Ленина и послал отряд в Баку, но отряд был мал и бессилен что-либо сделать. 
О плохих отношениях между Сталиным и Шаумяном слухи ходят давно. Кстати, при чем тут Тифлис? Они некоторое время вместе работали в Баку, пока сначала один, а потом другой не были арестованы. Впервые о будто бы существовавшем конфликте между ними поведала в 1930 году грузинская эмигрантская газета «Эхо борьбы», издававшаяся известным меньшевиком Ноем Жорданией. В ней рассказали, что членом ЦК партии должен был стать не Сталин, а Шаумян, но Сталин различными не очень чистыми методами убрал Шаумяна из руководства. Та же газета обвинила его в том, что он выдал Шаумяна охранке. 
В СССР это обвинение было озвучено устами старой большевички, бывшего секретаря Шаумяна О. Г. Шатуновской, которая в 60-е годы состояла членом комиссии по расследованию сталинских преступлений и чрезвычайно много об этих преступлениях рассказывала. Шаумян, по ее утверждению, говорил ей, что Сталин является агентом охранки — впрочем, эту тему мы в свое время уже обсуждали. На страницы печати этот рассказ вынесли историки А. Г. Арутюнов и Ф. Д. Волков, об объективности которых мы уже тоже говорили. 
Не будем вдаваться в историю старой партийной склоки, независимо от того, была ли она на самом деле или привиделась Ною Жордании — в любом случае ее от гражданской войны отделяет десять лет. Лучше посмотрим, как все обстояло в 1918 году. А то возникает такое впечатление, что Сталин имел в своем распоряжении миллион солдат, а для Шаумяна пожадничал дать отряд посильнее. 
Все происходило тем же летом 1918 года, когда к Царицыну подступали отряды Деникина и Краснова. К Баку же тогда подступали турки, не замедлившие поживиться в русской смуте. 20 июля Сталин сообщал Шаумяну, что, по его сведениям, народнические фракции бакинского Совдепа добиваются приглашения англичан для защиты от турецких захватчиков. 25 июля это решение было принято, а 31 июля власть от бакинского Совнаркома перешла в руки так называемой «диктатуры Центрокаспия» — выборного органа Каспийской военной флотилии. Диктатура распустила Совет, запретила большевистские газеты. Руководство Совнаркома и другие большевики попытались эвакуироваться в Астрахань, однако их пароход был перехвачен кораблями диктатуры, красные отряды разоружены, а члены Совнаркома арестованы. В середине сентября, когда англичане под натиском турок бежали из Баку, «бакинских комиссаров» освободили, и они попытались снова прорваться в Астрахань, но им опять не повезло — команда парохода взяла курс на Красноводск, где власть была в руках англичан и правительства правых эсеров. 20 сентября двадцать шесть руководителей советской власти в Баку были расстреляны. Позднее англичане и правые эсеры пытались свалить вину друг на друга, точнее, англичане упорно молчали по поводу «инцидента», а правые эсеры утверждали, что решение о расстреле было принято под давлением англичан. 
А теперь любой желающий может положить перед собой карту России и посмотреть, где Царицын, а где Баку. А также попытаться подсчитать, какой отряд надо было послать Сталину, чтобы помочь Шаумяну отбиться от турок и от англичан одновременно. Интересно, всех находившихся в его распоряжении войск хватило бы, или следовало занять у других фронтов? Заодно, кстати, отдав Царицын Краснову и оставив центр без хлеба ради призрачного удовольствия положить бойцов на берегах Каспия. 
Из мифологии: 
После окончания Гражданской войны было решено наградить Троцкого орденом Боевого Красного Знамени как одного из главных военных руководителей молодой республики. Ленин предложил дать такой же орден Сталину. Члены Политбюро удивились: за что же Сталину? Он провалил царицынскую операцию, польская операция и поход на Варшаву чуть не кончились полной катастрофой. Ленин ответил: Сталин очень не любит, когда у кого-нибудь что-нибудь есть, а у него нет. 
В этом сюжете знание истории — просто феноменальное. Конечно, Ю. Борев тут ни при чем — он собрал все сплетни, ходившие в диссидентской среде, только и всего. Но все ж таки наши образованные слои общества могли бы в школе на уроках не Солженицына под партой читать, а учителя слушать. Сталин не провалил царицынскую операцию, наоборот, Царицын тогда удалось отстоять. Он был сдан белым лишь летом 1919 года, когда ни Сталина, ни Ворошилова там и близко не было. 
Откуда же сведения о «провале»? Ну как же? Сталин потеснил Троцкого с занимаемых им позиций, убрал из руководства его людей и достаточно резко отзывался о нем самом — а Троцкий был не склонен прощать обиды, нанесенные его самолюбию, однако отстоять свою линию перед Лениным и ЦК был не в силах. Тогда он посчитался с уевшим его противником «в другое время и в другом месте» — на съезде Советов, где отвел душу, представив в своей речи 10-ю армию, оборонявшую Царицын, в самых черных красках. Чтобы не развивать конфликт дальше, Стачина отозвали из Царицына, а Ворошилова сняли с поста командующего 10-й армией. 
Однако Троцкий тут же получил новый удар по самолюбию: 30 ноября Сталин был назначен заместителем председателя только что созданного Совета рабочей и крестьянской обороны64, в котором председатель Реввоенсовета оказался всего лишь рядовым членом. По-видимому, все, кроме Троцкого, работой Сталина были вполне довольны, потому что практически сразу его вместе с Дзержинским отправили на восток, выяснять причины сдачи Перми. 
А вот у Троцкого было много противников в армии. Накануне VIII съезда РКП(б), который состоялся в марте 1919 года, появилась так называемая военная оппозиция, недовольная, с одной стороны, широким привлечением военспецов, а с другой, репрессиями наркомвоена. Это были достаточно видные большевики и красные командиры, в том числе и соратники Сталина по боям за Царицын Минин и Ворошилов. Прекрасно! В самый разгар Гражданской войны не хватает только еще «войны» на съезде! Чтобы избежать открытого конфликта, Троцкого на время съезда убрали из Москвы, отправив на Восточный фронт. Сталин остался. Нетрудно догадаться, что это не способствовало улучшению их отношений. 
Что же касается вины Сталина в том, что польская операция и поход на Варшаву закончились провалом, то это, извините, просто чушь собачья. Он все время был резко против этого похода, а инициатором его выступил любимый протеже Троцкого командующий Западным фронтом Тухачевский, поддержанный Москвой. 
...Во все время существования России начиная со времен князей одним из самых опасных врагов и самым неуемным агрессором на западе была Польша, за исключением того времени, когда она не существовала как государство, поделенная между Австрией, Германией и Россией. Естественно, поляки мгновенно воспользовались революцией и поражением Германии и Австрии, чтобы обрести столь долгожданную независимость и государственную целостность. Появление государства Польши было одним из результатов версальского мирного договора. Новоиспеченное государство тут же привычно двинуло войска на территорию России — как же, у соседей такая смута, а Польша останется в стороне? Поляки начали захватывать Украину и Белоруссию и остановились, лишь дойдя до Березины. 
В то же время с юга снова начала наступление армия Деникина. Положение было отчаянное. 1 июля 1919 года Троцкий послал Ленину телеграмму: «Ни агитация, ни репрессии не могут сделать боеспособной босую, раздетую, голодную, вшивую армию» и, вернувшись в Москву, подал в отставку. Однако его не расстреляли как дезертира, а принялись уговаривать снова вернуться к управлению армией — и уговорили. 
Белые продолжали наступать, и тогда 5 августа Троцкий представил Совету обороны новый военный план, который предусматривал подготовку наступления на... Индию. Мол, поражение все равно неизбежно, поэтому надо думать о будущем и, раз не вышло в одном месте, попробовать в другом. На полном серьезе он предлагал сформировать корпус из 30 — 40 тысяч всадников, перевести Маркса на туземные языки и заняться революцией в Азии. Как отреагировал Совет обороны на этот бред, история умалчивает. 
По счастью, белая армия находилась примерно в том же положении, что и красная, тоже голодная, выдохшаяся, вымотанная, да еще и деморализованная. Ее продвижение остановилось само собой, по причине того что кончились силы. В начале октября на Южный фронт послали Сталина. Он разработал план наступления, ударной силой которого была Первая конная армия Буденного. Кстати, по поводу идеи создания этой армии наркомвоен и великий специалист по строительству Красной Армии товарищ Троцкий со свойственным ему апломбом заявил: «Товарищ Буденный!.. Вы не понимаете природы кавалерии. Это же аристократический род войск, которым командовали князья, графы и бароны. И незачем нам с мужицким лаптем в калашный ряд». 
Именно Первая Конная армия и стала яблоком раздора между Сталиным и Тухачевским, позволившим последнему свалить неудачу польского похода с больной головы на здоровую. 
Итак, 25 апреля 1920 года польская армия совместно с петлюровцами начала наступление на Украину. Она насчитывала около 200 тысяч человек, что было много по масштабам Гражданской войны, и была превосходно вооружена. Что касается вооружения и экипировки Красной Армии — наверное, можно не объяснять. В начале мая Сталин решением Совета труда и обороны был назначен ликвидатором очередного «прорыва» — председателем комиссии по снабжению армии оружием и налаживанию работы оружейных заводов. А 26 мая его откомандировывают на Украину, на Юго-Западный фронт. 
В июне Красная Армия перешла в наступление и к середине июля вышла к территории Польши. Во многом ей помогало люто ненавидевшее польских панов население захваченных украинских и белорусских земель. Разгром поляков был сокрушительный. И тут, в самый неожиданный момент, впереди снова замаячил призрак мировой революции, в сочетании с амбициями командующего Западным фронтом Тухачевского, сыгравший самую роковую роль в истории Гражданской войны. 
Все это время твердокаменные «марксисты» не уставали ловить каждый всплеск недовольства в Европе, надеясь на то, что вот-вот начнется долгожданная мировая революция. В 1919 году Троцкий, рискуя всем, пытался перебросить войска с фронтов на помощь революционерам в Венгрии и Баварии — по счастью, не получилось. А выход к польской границе все «мировые революционеры» в Москве восприняли как долгожданную возможность распространить революцию на Европу, население которой, конечно же, радостно поднимется на борьбу. Сталин был категорически против того, чтобы переходить границу. Он предупреждал: «Тыл польских войск является однородным и национально спаянным... Конечно, тыл Польши неоднороден в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства и заразить противоречиями разнородный в классовом отношении фронт». 
Но Политбюро, в эйфории от «прорыва в Европу», было глухо к предупреждениям. 2 августа было принято решение объединить Западный и часть Юго-Западного фронтов в единый фронт, наступающий на Варшаву. Сталина, чтобы не мешал, от реализации этого плана отстранили, отправив заниматься Врангелем. Ленин послал ему довольно неуклюжую телеграмму: «Только что провели в Политбюро разделение фронтов, чтобы Вы исключительно занимались Врангелем. В связи с восстаниями, особенно на Кубани, а затем и в Сибири, опасность Врангеля становится громадной и внутри Цека растет стремление тотчас заключить мир с буржуазной Польшей... С главкомом я условился, что он даст Вам больше патронов, подкреплений и аэропланов». 
Кого он хотел обмануть! Сталин прекрасно понял, что его отодвигают в сторону, чтобы не мешал, и ответил беспрецедентно резкой телеграммой: «...Вашу записку о разделении фронтов получил, не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте еще максимум две недели, нужен отдых, поищите заместителя. Обещаниям главкома не верю ни на минуту, он своими обещаниями только подводит. Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов». Разумеется, у него были и свои источники информации в Москве, потому что, когда 4 августа Ленин попросил прислать его заключение о военных перспективах на обоих фронтах, от которого «будут зависеть важнейшие политические решения», Сталин ответил: «...Я не знаю, для чего собственно Вам нужно мое мнение, поэтому я не в состоянии передать Вам требуемого заключения и ограничусь сообщением голых фактов...». Правда, факты сообщил, по своему обыкновению, точно и корректно. 
А самое обидное и нелепое, что после того, как, в точном соответствии с предупреждениями Сталина, поход на Варшаву окончился сокрушительным разгромом, его же постоянно обвиняли в неудаче этой операции. Тут надо несколько отвлечься от самого Сталина и обратиться к личности командующего соседним, Западным фронтом, Тухачевского. У этого человека была своя политика в ведении боевых действий, проявлявшаяся несколько раз на протяжении его военной карьеры. Он был по стилю действий изрядный авантюрист, а по положению в армии — протеже и любимец Троцкого. Поэтому, когда какая-либо из его недостаточно продуманных и подготовленных операций оказывалась под угрозой срыва, он тут же обращался ко всем соседям и к Москве, требуя себе подкреплений — и неизменно получал их, попробуй не дай! 
Как же все получилось летом 1920 года? 
В ходе Июльской операции стремительным ударом Красная Армия выбила поляков из Минска и Вильнюса и погнала их на запад. Казалось, польская армия разбита и полностью деморализована. По плану Варшаву следовало взять совместными усилиями Западного и Юго-Западного фронтов. Но Тухачевский просит у Реввоенсовета республики и главкома внести коррективы в план наступления, уверяя, что можно взять Варшаву силами одного Западного фронта. Что подвигло его на эту авантюру? Легкомыслие ли, или он не хотел ни с кем делиться славой «зачинателя мировой революции?» Главком С. С. Каменев согласился с его планом. Юго-Западный Фронт начал наступление на Львов, удаляясь от варшавского направления. 
И вот тут-то все недостатки «гениального стратега» проявили себя в полной мере. Слишком многого он не учел. Противник оказался не там, где его ожидали, местное население и не думало поддерживать «братьев по классу». Тылы отстали, у войск не хватало продовольствия и боеприпасов, люди и лошади были измотаны многодневным стремительным продвижением. Достаточно оказалось полякам нанести один удар там, где их не ждали, как наши части стремительно покатились на восток. В довершение всего командующий со своим штабом находился глубоко в тылу, и, когда телеграфная связь была прервана, он полностью потерял управление войсками. 
Не привыкший признавать своих ошибок, комфронта тут же свалил неудачу на Главное командование РККА и... соседний, Юго-Западный фронт, который плохо ему помогал. Действительно, Юго-Западный фронт помогал плохо. Приказ о немедленном оказании помощи Тухачевскому — передаче ему Первой Конной — пришел в самом разгаре Львовской операции. Командующий фронтом Егоров, повинуясь, составил проект приказа, но Сталин отказался его утвердить, как несвоевременный, соглашаясь отдать армию лишь после взятия Львова. Тем более, что приказ о передаче армии был отдан лишь 11 августа, а пришел 13 августа, когда войска Тухачевского уже наступали на Варшаву. Ну и чем бы Буденный ему помог? Только лошадей бы загнал на марше. 
Но, естественно, виновным в поражении оказался не Тухачевский с его авантюрным планом и неумелым командованием, а Егоров, Сталин и Буденный. Точнее, виновны они были лишь по мнению глубоко штатских историков, которые усиленно искали «компромат» на Сталина. У военных специалистов на этот счет сомнений не было. Десять лет спустя, уже в 1930 году, во время обсуждения книги В. А. Триандафиллова «Характер операций современных армий» в пылу дискуссии один из присутствующих крикнул Тухачевскому: «Вас за 1920 год вешать надо!» А в 1932 году дискуссия, проведенная в Военной академии им. Фрунзе, положила конец спорам. План был признан порочным, часть вины возложена на Тухачевского, который, впрочем, ничем не поплатился — ни в 1920 году, ни потом... 
Разгром под Варшавой дорого обошелся Советской России — в результате она потеряла Западную Украину и Западную Белоруссию, которые пришлось потом, в 1939 году, забирать обратно, по поводу чего и теперь еще кричат о «советской оккупации». Кроме того, пришлось выплатить репарации в размере 30 миллионов золотых рублей и дать обязательства возвратить военные трофеи и ценности, вывезенные из Польши аж с 1772 года. Это не считая того, что 40 тысяч пленных красноармейцев погибли в польских лагерях. Это к сведению тех, кто уж очень горько плачет о Катыни. 
А Сталин 14 августа был вызван в Москву для выяснения отношений. Он попросил освободить его от должности члена РВС Юго-Западного фронта и получил, наконец, долгожданный отпуск — это был его первый отдых начиная с марта 1917 года. 
И, напоследок, насчет орденов. В прошлой главе мы приводили воспоминания Иосифа Прута о встрече со Сталиным, когда он привез наркому письмо от Кирова. Сцена продолжается так: 
«Сталин прочел письмо. 
— На словах ничего не передавал? 
— Товарищ Киров просил передать, что в боях за Кавказ принимало участие много достойных людей, а орденов Красного Знамени прислали только триста штук. Просит прислать хотя бы еще столько же. 
— Постараюсь. Больше ничего? -Нет. 
— Можете идти. 
Когда Прут уже взялся за ручку двери, Сталин его окликнул: 
— Сколько вам лет? 
— Двадцать, товарищ нарком. 
— Хотите, дам совет, который может пригодиться вам в жизни? Постарайтесь сделать что-нибудь для революции, и если какой-нибудь канцелярист не включит вас в наградной список, то не надо на это обижаться»67. 
Кто хочет, может отнести это на счет виртуозного сталинского иезуитства. 


Глава 13 
ЛЕНИН И СТАЛИН 


Из мифологии: 
«В 1952 году я работал в журнале "Театр ", и автор какой-то публикации принес мне фотографию: Сталин и Молотов сидят на скамейке в Горках. Фотография была удивительно похожа на знаменитую "Ленин и Сталин в Горках ": та же скамейка, те же позы. Я отправился к главному редактору, драматургу Николаю Погодину. 
Был закат сталинской эпохи, интенсивно шли аресты. Погодин хмуро и нехотя дал указание: 
— Странный монтаж. Надо написать в ЦК или в органы. Часто бывает, что где-то сидит какой-то старой закалки наборщик и протаскивает вредительство... 
Причем тут наборщик, я не понял. Фотографию я печатать не стал и никуда ее не переслал. 
Сейчас я думаю, что это фото и было оригиналом политической фальсификации: в знак великой дружбы Молотова в свое время заменили на Ленина. А автор статьи просто наткнулся на редкий снимок и, ничего не подозревая, приволок его в журнал. 
Бытовой смысл этого анекдота, рассказанного Юрием Боревым, — показать, что на самом деле Ленин и Сталин нисколько не были близки, что Сталин отстоял от вождя на несколько этажей партийной иерархии. Мифологический его смысл — опять же развенчивание Сталина, ибо до самый последних дней, да и сейчас тоже, фигура Ленина - религиозно-харизматическая. «Нет бога, кроме Маркса, и Ильич - пророк его». Удивительная штука - религиозное сознание. Уже и Маркса давно развенчали, и учение его раскритиковано и забыто, а фигура «красного пророка» по-прежнему на пьедестале. Ведь если вдуматься: был ли Сталин близок к Ленину, не был ли... НУ И ЧТО? 

Из сказок дедушки Никиты: 
«Больше всего меня возмущало, да и не только меня, но и других, поведение Кагановича. Это был холуй... Бывало, встанет, горло у него зычное, сам мощный, тучный, и рокочет: "Товарищи, пора нам сказать правду. Вот в партии все говорят: Ленин, ленинизм. А надо говорить так, как оно есть, какая существует ныне действительность. Ленин умер в 1924 году. Сколько лет он проработал ? Что при нем было сделано? И что сделано при Сталине? Сейчас настало время дать всем лозунг не ленинизма, а сталинизма ". Когда он об этом распространялся, мы молчали. Стояла тишина». 
(Хрущев. Т. 2. С. 123) 


Хрущев пишет о «холуйстве» Кагановича с праведным гневом — да как он смеет говорить такое! Действительно, тогда, когда писались эти строки, подобные обвинения звучали жутко, ибо в стране существовал абсолютный культ Ленина. Но сейчас-то мы от этого культа свободны, надеюсь, и можем прочесть все это непредвзято. И, если читать непредвзято, то видишь то, что не было видно раньше, - то, что КАГАНОВИЧ БЫЛ ПРАВ! 
Сталин — самостоятельная фигура нашей истории, и при внимательном изучении фактов видно, что он как государственный деятель несоизмеримо крупнее Ленина. Да, он был, может быть, слабее в теоретической области — но кому сейчас это интересно? Кому вообще интересна эта давно забытая теория и ее адепты? А Россия осталась — та, что в 20-е годы была с сохой, а в 50-е — с атомной бомбой. 
Но есть во всем этом один нюанс. Все это видно сейчас, спустя сто лет. Но это было совсем не так для современников, и не так для самого Сталина, усилиями которого в основном и был создан этот ленинский культ. Сталин в молодости боготворил Ильича. Впервые увидев Ленина, он был поражен тем, что тот — маленького роста, ибо для Кобы с его народным сознанием великий человек должен был быть богатырем. Потом, по прошествии времени, он научился относиться к вождю более сдержанно, хорошо видел его ошибки и недостатки — но изменилось ли его личное отношение к Ильичу? И еще один вопрос — а Ленин-то как относился к Сталину? 

СТРАННОЕ ПИСЬМО 


«...Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности Генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от товарища Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д...» 
Ленин. Из «Письма к съезду». 
В годы начала перестройки, когда Ленин был еще иконой даже для демократов, публикация этого забытого письма произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Как же, САМ ЛЕНИН такое о Сталине написал, да еще предложил снять его с поста генсека, на который сам незадолго до того и назначил! Но, право, давно уже пора перестать относиться к Ленину как к гениальному из гениальных и непогрешимому из непогрешимых, и не надо делать из его слов священное писание. Взысканный монаршей милостью не всегда хорош, а не взысканный не всегда плох. Тем более что сам Ленин как-то раз сказал одному из работников Совнаркома Я. Шатуновскому: «Я плохо разбираюсь в людях, я их не понимаю. Но я этот недостаток за собой знаю и стараюсь советоваться со старыми товарищами, с Надеждой Константиновной и с Марией Ильиничной»68. 
Вот так! В идеях разбирался, а в людях — нет, с женой советовался. Должно быть, в этом свойстве надо отчасти искать причину той странной кадровой политики, когда Ленин, например, создал и отстаивал единство заведомо неработоспособного Политбюро и так боялся дать бой Троцкому. А кто понимал в людях, так это Сталин, хотя, может быть, он и не был таким суперменом по части идей. 
Удивительно не то, что Ленин назвал грубым Сталина, одного из самых выдержанных и терпимых среди большевистской верхушки, на то есть своя причина, о которой ниже будет сказано. Удивительно другое: почему Ленина вообще это волновало? Да и что значит «груб»? Ну да, он ни в коей мере не был той гоголевской дамой, которая не могла сказать: «Этот стакан воняет», а говорила: «Этот стакан плохо себя ведет». Трудно ожидать чистоплюйства от человека, который всю жизнь общался с кем? С рабочими в ячейках, зеками в тюрьмах, крестьянами в ссылках и красноармейцами, которые в смысле манер были хуже всех. С кем поведешься, от того и наберешься—а чего, спрашивается, можно было набраться от этой публики? Впрочем, и сам Ильич, который провел жизнь среди интеллигенции, в смысле утонченности выражений был далеко не подарок — чего стоит одно употребление в документах любимого ленинского словечка «говно». И хотя он и не имел обыкновения материться, однако припечатать словом мог так, что покруче будет любого мата. Да и вообще в речах и даже документах советские вожди того времени не миндальничали, а уж в пылу дискуссии они могли смешать с этим самым любимым ленинским словечком кого угодно, в том числе и товарища по партии, да и по физиономии иной раз врезать могли, были такие случаи... 
Нравы в среде большевиков были еще те, но никого никогда это особенно не смущало. Вот, например, Серго Орджоникидзе. Молотов вспоминает: «На X съезде были выступления против того, чтоб его избрать в ЦК, — он груб, с ним нельзя иметь дело и тому подобное. Ленин выступил в его защиту: «Я его знаю как человека, который предан партии, лично знаю, он у меня за границей был...» Из зала кричат, мол, зачем он рукоприкладством занимается? Ленин отвечает: «Что вы от него требуете? У него такой характер вспыльчивый. Темперамент очень большой, и вы учтите, он плохо слышит на одно ухо»... Это 1921 год, Серго все время на фронтах, время горячее и сам горячий был, и я допускаю, что он мог кому-нибудь дать по затылку». И ни слова осуждения — что, мол, нельзя так... О Сталине кто-нибудь когда-нибудь сказал, что он рукоприкладствует? Он даже не кричал никогда, ни у кого под носом не махал пистолетом... 
Что же касается такого свойства, как капризность, то тут абсолютным чемпионом был Троцкий, с которым по этой части не могли соперничать не только большевистские наркомы, но и оперные примадонны. Этот человек был хронически всем недоволен, все ему было «не по размеру». Так, он дважды наотрез, причем, как пишет его биограф И. Дейчер, «категорично и довольно надменно», отказывался от должности заместителя председателя Совнаркома (в то время как Сталин безропотно принимал любое поручение, которое на него взваливали). Не говоря уж о его привычке демонстративно читать романы на заседаниях Политбюро. Да и вообще постоянными личными разборками, демонстративными уходами в отставку в то время блистали все, не исключая и самого Ленина, и Сталин был в этом отношении далеко не самый выдающийся, а уж в партийных дискуссиях соратники вели себя далеко не аристократично. И вдруг то, что у других в обычае, у Сталина стало недостатком. В чем же дело? 
Из мифологии: 
Камо погиб а 1922 году в Тбилиси при загадочных обстоятельствах. Он был сбит машиной (чуть ли не единственной в городе), когда ехал на велосипеде. Еще в те годы существовало подозрение, что он был устранен Сталиным: Камо хотел пробиться в Горки и освободить Ленина из-под домашнего ареста. 
Впрочем, одно свидетельство о сталинской «грубости» имеется, но в глазах Ильича оно стоит всех прочих, вместе взятых. Здесь нам не обойтись без хронологии ленинской болезни. Первый серьезный приступ случился у него в мае 1922 года. Болел Ильич до сентября, потом вернулся к работе, но ненадолго. 25 ноября 1922 года у него наступило ухудшение состояние здоровья, он упал в коридоре своей кремлевской квартиры. Врачи настаивали на покое и постельном режиме, однако Ленин все время его нарушал. Ильича отправили в Горки на отдых, и вернулся он оттуда 12 декабря, но уже 13 декабря ему снова стало хуже, начались кратковременные параличи — все говорило о прогрессирующей серьезной болезни мозга. 16 декабря наступил частичный паралич. Врачи категорически запрещали какую бы то ни было работу, но как заставить Ленина соблюдать их указания? И вот 18 декабря пленум ЦК принял решение: «На т. Сталина возложить персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки». Это и был вышеупомянутый «домашний арест». 
Почему именно на Сталина возложили соблюдение «тюремного режима»? Тут можно много порассуждать о его политических талантах, макиавеллиевской хитрости, благодаря которой он выбил себе эту привилегию, но привилегия-то сомнительная, и что-то другие члены Политбюро не горели желанием брать на себя такую ответственность. Почему не Зиновьев — ведь старый соратник, «российский Энгельс»... Но дадим лучше слово очевидцам. 
«В последний период Ленин был очень близок со Сталиным, — вспоминал Молотов, — и на квартире Ленин бывал, пожалуй, только у него». Когда Ильича отправили в Горки, Сталин бывал у него чаще, чем все остальные члены Политбюро, вместе взятые. А вот что вспоминает Мария Ильинична Ульянова: 
«В. И. очень ценил Сталина. Показательно, что весной 1922 г., когда с В. И. случился первый удар, а также во время второго удара в декабре 1922 г. В. И. вызывал к себе Сталина и обращался к нему с самыми интимными поручениями, поручениями такого рода, что с ними можно обратиться лишь к человеку, которому особенно доверяешь, которого знаешь как истинного революционера, как близкого товарища. И при том Ильич подчеркивал, что хочет говорить именно со Сталиным, а не с кем-либо иным»69. 
Но не только близость к Ленину стала причиной такого поручения. Можно было быть абсолютно уверенными: если за режим вождя будет отвечать Сталин, то режим этот будет соблюдаться, чего бы это ни стоило. А цена оказалась высока: роль «надзирателя» испортила его отношения с Лениным, и если Ленину эти отношения были безразличны, то для Сталина все было не так... 

Из мифологии: 
В середине 1926 года Сталин заставил Марию Ульянову написать на пленум ЦК и ЦКК письмо о том, что в последний период жизни у Ленина не было разногласий со Сталиным и их связывала дружба. 
Интересно, как технически Сталин мог заставить сестру вождя сделать такое заявление? Не иначе, пригрозил ей через десять лет, когда устроит репрессии, стереть в лагерную пыль. И так запугал, что она не только на пленуме выступила, но и в своих личных записках сей факт отразила - ведь цитируемый текст был найден в бумагах Марии Ильиничны после ее смерти. Кстати, там были и весьма неприятные для Сталина записи, но никто их не вымарал из документа. 
...Но вернемся к соблюдению режима. Естественно, получив такое поручение, Сталин взялся за него с обычными своими беспощадностью и педантизмом. Ильич использовал эти его свойства все время, давая самые сложные поручения, а вот теперь вождю пришлось испытать их на себе. Надо сказать, что ему это очень не понравилось. Ленин настаивал, раздраженно требовал, чтобы ему позволили работать. Он и вообще-то был человеком нервным и вспыльчивым, но в здоровом состоянии умел сдерживаться, а теперь дал себе волю. 
И снова слово Марии Ильиничне: «Врачи настаивали, чтобы В. И. не говорили ничего о делах. Опасаться надо было больше всего того, чтобы В. И. не рассказала чего-либо Н. К., которая настолько привыкла делиться всем с ним, что иногда совершенно непроизвольно, не желая того, могла проговориться... и вот однажды, узнав, очевидно, о каком-то разговоре Н. К. с В. И., Сталин вызвал ее к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, очевидно, что до В. И. это не дойдет, стал указывать ей, чтобы она не говорила с В. И. о делах, а то, мол, он ее в ЦКК потянет. Н. К. этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.». 
На самом деле речь шла не о «разговоре» — откуда бы Сталин о том узнал, — а о том, что Крупская разрешила Ленину продиктовать письмо Троцкому. Вот оно, это письмо: «Тов. Троцкий, как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением. Я предлагаю не останавливаться и продолжать наступление». Любителей во всем видеть интригу придется разочаровать: письмо касалось не взаимоотношений в Политбюро, а внешней торговли. Но для того чтобы Ленин смог продиктовать это письмо (кстати, стенографистки не было, и его записала сама Крупская), он должен был получить соответствующую информацию, то есть Надежда Константиновна, вопреки запрещению врачей, все-таки говорила с ним о делах. Она, кстати, не была согласна с врачебными предписаниями, в первую очередь потому, что с ними был не согласен Ленин, и как-то раз даже предложила ему смотреть на свое положение как на пребывание в тюрьме. Так что не стоит удивляться, отчего так рассвирепел Сталин. 
Молотов рассказывает об этом немножко иначе, но надо учитывать, что с тех пор прошло больше пятидесяти лет... «Сталин провел решение секретариата, чтобы не пускать к Ленину Зиновьева и Каменева, раз врачи запретили. Они пожаловались Крупской. Та возмутилась, сказала Сталину, а Сталин ей ответил: "ЦК решил и врачи считают, что нельзя посещать Ленина". — "Но Ленин сам хочет этого!" — "Если ЦК решит, то мы и вас можем не допустить". И продолжает: «Сталин был раздражен: "Что я должен перед ней на задних лапках ходить? Спать с Лениным еще не значит разбираться в ленинизме!" Мне Сталин сказал примерно так: "Что же, из-за того, что она пользуется тем же нужником, что и Ленин, я должен так же ее ценить и признавать, как Ленина?". 
Ну не любил Сталин Крупскую, и все тут! Может быть, раздражала она, может быть, просто не уважал. А собственно, что мы знаем о жене Ленина? 
На следующий день Крупская написала жалобу, адресовав ее Каменеву: «Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова... Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зиновьеву. - Е. П.), как более близким товарищам В. И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз... Я тоже живая и нервы у меня напряжены до крайности». 
Из сказок дедушки Никиты: 
«Я сейчас точно не могу припомнить, какой возник повод для ссоры. Вроде бы Сталин прорывался к Ленину, а Надежда Константиновна охраняла Ильича, чтобы его не перегружать и не волновать его, как рекомендовали врачи...»(Хрущев Н. Т. 2. С. 120.) 
Это к вопросу о том, как грубо и беспардонно врет Никита Сергеевич. И ведь наверняка его версия пошла в народ, и многие именно по ней судили о том, что, собственно, произошло в Горках. 
Итак, что же было дальше? 24 декабря на совместном совещании врачей и оставшейся части Политбюро (кроме Троцкого) был выработан следующий режим: «1. Владимиру Ильичу предоставляется право диктовать ежедневно 5-10 минут, но это не должно носить характер переписки и на эти записки Владимир Ильич не должен ждать ответа. Свидания запрещаются. 2. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений». Ответственным за этот режим был опять же Сталин. Едва ли это сильно порадовано Ильича, да и Сталина тоже — но приказ есть приказ. 
В тот же день Ленин стал диктовать свое знаменитое «Письмо к съезду», где говорится о «необъятной власти» Сталина, — еще бы, эту власть он смог почувствовать на себе! А 4 января он внезапно потребовал продиктованное 24 декабря письмо и добавил знаменитый отрывок о «грубости» Сталина. Тут может быть только одно объяснение: либо он узнал о конфликте Сталина и Крупской, либо «посоветовался» с ней о характере Сталина. Ну и что та могла по этому поводу сказать? 
Однако инцидент, который сам по себе не стоил выеденного яйца, получил еще и дальнейшее продолжение. 5 марта, узнав, наконец, от жены подробности конфликта, Ленин выходит из себя и пишет Сталину письмо: «Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она вам и выразила согласие забыть сказанное (Сталин и Крупская к тому времени помирились. — Е. П.), но, тем не менее, этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения». 
Володичева, секретарь Ленина, передала письмо из рук в руки. «Сталин прочел письмо стоя, тут же при мне, лицо его оставалось спокойным. Помолчал, подумал и произнес медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, делая паузы между ними. "Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь". (Так вот по какому поводу были произнесены эти слова! А у нас представляют дело так, словно он сказал это о "Письме к съезду"! — Е. П.) И продолжал: "Я не медик, я — политик. Я Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская — член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость"». 
Действительно, письмо Ленина жестокое и злое — чего стоит одно язвительное «уважаемый» в начале. А кроме того — Сталин мог этого не знать, но копии были отправлены Зиновьеву и Каменеву. 
Сталин, действительно, извинился. 7 марта он пишет: «Т. Ленин! Недель пять назад (? - Е. П.) я имел беседу с т. Надеждой Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: "Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича" и пр. (Не стоит забывать, что у врачей были основания. Новый приступ болезни произошел у Ленина на следующий день после того, как он приступил к работе. — Е. П.). 
Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое против Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считаю своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть. 
Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя "вина" и чего, собственно, от меня хотят». 
Вот, собственно, и все факты. Естественно, люди, поднаторевшие в политике, тут же найдут здесь множество извилистых ходов и сложных интриг. Но дело-то чисто бытовое, и любой человек, хотя бы раз в жизни разбиравший чужой семейный скандал, легко поймет, что произошло. Скорее всего, Сталин, который тоже был человеком горячим, хотя и умел сдерживаться, вышел из себя и... не то что наговорил Крупской лишнего или, как говорят, обматерил ее, но просто поговорил с ней тем тоном, каким он разговаривал, когда злился, — а, как вспоминают, общение с разозлившимся Сталиным было не для слабых нервов. Поэтому-то он и не понимал, в чем его вина, а Крупская «рыдала и каталась по полу». 
Вот и ответ на то, откуда взялось беспокойство о «грубости» у человека, который никогда не был озабочен манерами товарищей по партии, даже если они доходили до откровенного мордобоя. Жену обидели! 
И напоследок обратимся к воспоминаниям Кагановича. В то время в среде партийцев вся эта история отнюдь не была тайной, хотя бы уже потому, что она была известна Зиновьеву и Каменеву, а через них и прочим. «Мне Сталин однажды сказал по поводу письма Ленина, — вспоминает Каганович: "А что я тут могу сделать? Мне Политбюро поручило следить за тем, чтоб его не загружать, чтоб выполнять указания врачей, не давать ему бумаги, не давать ему газет, а что я мог — нарушить решение Политбюро? Я же не мог! А на меня нападают". Это он с большой горечью говорил мне лично, с большой горечью. С сердечной такой горечью». 


«ОТРАВИТЕЛЬ» 


В высших партийных кругах Грузии упорно распространялся слух, что Ленин не умер, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, данный ему Сталиным. Слух этот передавался в разный вариантах — то Сталин дал Ленину яд по его настойчивому требованию, чтобы избавить от адских мук, то этот яд Сталин дал Ленину через своего агента врача (называли даже имя). Был и такой вариант — Сталин разыскал для Ленина в Грузии народного целителя, а на самом деле этот целитель не лечил, а залечивал Ленина ядовитыми травами. Интересно, что во всех вариантах слухов неизменно присутствует яд, будто Сталин так и ездил к Ленину с флакончиком яда. 
А. Авторханов. Убил ли Сталин Ленина? 
Ленин был человеком вспыльчивым и нервным. Пока все было хорошо, эти качества давали ему тот особый «ленинский» тонус, которым он так прославился. Но стоило вождю заболеть, как эти качества тут же обратились против него. У Ленина было поражение мозга, инсульт — это такая болезнь, при которой нельзя сказать точно, долго ли еще проживет человек и в каком состоянии он будет находиться. Одни люди почти полностью поправляются, у других болезнь идет по нарастающей. Конечно, после первого удара может последовать и второй, но когда — через десять дней или через десять лет, — не скажет никто. 
Ленин всегда отличался отменным здоровьем и, как любой здоровый человек, психологически тяжело переносил болезнь. Можно сказать, что идея самоубийства не оставляла его с самого начала заболевания. Впервые он обратился к ней еще в мае 1922 года. Мария Ульянова вспоминает: «Зимой В. И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю когда, но как-то в тот период В. И. сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Ст. обещал. Почему В. И. обратился с этой просьбой к Ст.? Потому что он знал его за человека твердого, стального, чуждого всякой сентиментальности». 
А теперь попрошу у читателя терпения и извинения за очень длинную цитату. Мария Ильинична рассказывает, как это было: 
«30 мая (1922 г. — Е.П.) Владимир Ильич потребовал, чтобы к нему вызвали Сталина... указывал, что Сталин нужен ему для совсем короткого разговора, стал волноваться, и пришлось выполнить его желание. Позвонили Сталину, и через некоторое время он приехал вместе с Бухариным. Сталин прошел в комнату Владимира Ильича, плотно прикрыв за собой, по просьбе Ильича, дверь. Бухарин остался с нами и как-то таинственно сказал: "Я догадываюсь, зачем Владимир Ильич хочет видеть Сталина" (вот ведь язык без костей! — Е. П.). Но о догадке своей он нам на этот раз не рассказал. 
Через несколько минут дверь в комнату Владимира Ильича открылась и Сталин, который показался мне несколько расстроенным, вышел. Простившись с нами, оба они — Бухарин и Сталин — направились... к автомобилю. Я пошла проводить их. Они о чем-то разговаривали друг с другом вполголоса, и во дворе Сталин обернулся ко мне и сказал: "Ей (он имел в виду меня) можно сказать, а Наде (Надежде Константиновне) не надо". И Сталин передал мне, что Владимир Ильич вызвал его для того, чтобы напомнить ему обещание, данное раньше, помочь ему вовремя уйти со сцены, если у него будет паралич. "Теперь момент, о котором я вам раньше говорил, — сказал Владимир Ильич, — наступил, у меня паралич и мне нужна Ваша помощь". 
Владимир Ильич просил Сталина привезти ему яду. Сталин обещал, поцеловался с Владимиром Ильичом и вышел из его комнаты. Но тут, во время нашего разговора, Сталина взяло сомнение: не понял ли Владимир Ильич его согласия таким образом, что действительно момент покончить счеты с жизнью наступил и надежды на выздоровление больше нет? "Я обещал, чтобы его успокоить, — сказал Сталин, — но если он в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? И выйдет как бы подтверждение его безнадежности?" (Чуждый всякой сентиментальности? — Е. П.). Обсудив это, мы решили, что Сталину надо еще раз зайти к Владимиру Ильичу и сказать, что он переговорил с врачами и последние заверили его, что положение Владимира Ильича совсем не так безнадежно, болезнь его не неизлечима и что надо с исполнением просьбы Владимира Ильича подождать. Так и было сделано». 
После второго удара, который случился в декабре, Ленин снова обратился к Сталину с той же просьбой. Сталин снова обещал, и снова обманул. Однажды в гостях у Горького он рассказал об этом: 
«— Ленин понимал, что умирает, — говорил Сталин, — и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия. 
"Вы самый жестокий человек в партии, — сказал Ленин, — вы можете это сделать". 
— Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так я и не дал... О просьбе Ленина я тогда же доложил на Политбюро. Ну конечно, все отвергли его просьбу». 
И действительно, есть записка членам Политбюро, датированная 21 марта 1923 года. 
«В субботу 17 марта т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном "просьбу Вл. Ильича Сталину" о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н. К. говорила, между прочим, что Вл. Ильич "переживает неимоверные страдания", что "дальше жить так немыслимо", и упорно настаивала "не отказывать Ильичу в его просьбе". Ввиду особой настойчивости Н. К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В. И. дважды вызывал к себе Н. К. во время беседы со мной и с волнением требовал "согласия Сталина"), я не счел возможным ответить отказом, заявив: "Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование". В. Ильич действительно успокоился. Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК». 
Но сохранилась и еще одна записка, судя по содержанию, первая. Датирована она тем же числом, адресована Зиновьеву и Каменеву. «Только что вызвала меня Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в "ужасном" состоянии, с ним припадки, "не хочет, не может дольше жить и требует цианистого калия, обязательно". Сообщила, что пробовала дать калий, но "не хватило выдержки", ввиду чего требует "поддержки Сталина"». Что, по мнению Крупской, должен был сделать Сталин? Отравить ее мужа, раз у нее не хватает на это сил? 
Записку в Политбюро надо правильно понимать. Почему Сталин вдруг пишет в будущем времени: «У меня не хватит на это сил? Я вынужден отказаться от этой миссии». Смысл прост: он заранее категорически отказывается от возможного «партийного поручения» провести эвтаназию. «Не смогу, не буду! — говорит он. — И не пытайтесь заставить». Действительно, обстоятельства были таковы, что Политбюро вполне могло принять решение ускорить смерть Ленина, и Сталин категорически отказывался быть исполнителем. Что оставалось делать Политбюро, как не отказать Ильичу в его просьбе, — ведь иначе «миссию» пришлось бы выполнить кому-то из них, раз «самый жестокий человек в партии» отказывается. Кому? Каменеву? Зиновьеву? Троцкому? 
«Помню, насколько необычным, загадочным, не отвечающим обстоятельствам показалось мне лицо Сталина. Просьба, которую он передавал, имела трагический характер, но на лице его застыла полуулыбка, точно на маске. Несоответствие между выражением лица и речью приходилось наблюдать у него и прежде. А в этот раз оно имело совершенно невыносимый характер», — вспоминал Троцкий. Конечно, тут Сталин промахнулся. Надо было не забыть надеть на лицо похоронное выражение, какое бывает у столоначальника, извещающего о тяжелой болезни директора департамента, — и все было бы в порядке, никто бы не возмутился. Впрочем, тогда Троцкий написал бы о лицемерии — уж как обхаять, он всегда найдет. Казалось бы, записку Сталина Политбюро нельзя понимать двояко — а посмотрите, какой извращенный смысл придал происходящему Троцкий: 
«Если у Сталина был замысел помочь работе смерти, то остается вопрос: зачем он сообщил о просьбе Ленина членам Политбюро? Он, во всяком случае, не мог ждать поддержки с их стороны, наоборот, был уверен, что встретит отпор, прежде всего с моей стороны... (Поддержки в чем? Отпор в чем? Да он вообще записку-то читал, или просмотрел бегло между страницами романа? — Е.П.) Поведение Сталина в этом случае кажется загадочным, необъяснимым только на первый взгляд. В тот период Сталин был еще далек от власти. Он мог с основанием опасаться, что впоследствии в теле будет обнаружен яд и что будут искать отравителя. Гораздо осторожнее было при этих условиях сообщить политбюро, что Ленин хочет отравиться. Политбюро решило вопрос о доставке ему яда отрицательно, но Ленин мог получить яд другим путем. 
Политбюро отнимало у него возможность выполнить просьбу Ленина (действительную или мнимую) легально. Но в этом не было и нужды. Если Ленин обратился к нему, то не в официальном, а в личном порядке, рассчитывая, что эту услугу Сталин окажет ему охотно. Передать больному яд можно было разными путями через очень надежных людей в окружении. При Ленине были члены охраны, среди них люди Сталина. Могли дать яд при таких условиях, что никто не знал бы о характере передачи, кроме Ленина и его самого». 
Не кажется ли вам, что где-то мы такую логику уже встречали? Ну конечно же, это стиль рассуждений когорты «сталиноведов» — Авторханова, Волкогонова и иже с ними. Сначала дать теорию, посыл: «Сталин властолюбив», или «болезненно подозрителен», или «параноик» — а потом в русле этой теории интерпретировать факты. Язык, как известно, без костей, и при известной ловкости объяснить можно все что угодно. Так вот, оказывается, откуда ноги растут — это метод незабвенного товарища Троцкого! 
Но кто бы что ни говорил и ни писал, Сталин категорически наотрез отказался быть исполнителем, даже если Политбюро и пойдет навстречу просьбе Ильича, — и Политбюро, естественно, в этой просьбе отказало. Ленин ему этого так и не простил. 

Из легенд оппозиции: 
После убийства Кирова некая Е. Лермоло оказалась в тюрьме и познакомилась там с арестантом, оказавшимся личным шеф-поваром Ленина. Он проработал при Ильиче больше года, и, по его словам, здоровье вождя начало улучшаться. И вот что было дальше... 
«...Незадолго до наступления новогодних праздников — зима была лютая — Надежду Крупскую по какому-то неотложному делу неожиданно вызвали в Москву. Она отсутствовала три дня, и за это время здоровье Ленина резко ухудшилось. Когда Крупская увидела Ленина, она ахнула, так плохо он выглядел. Естественно, был назначен особый уход, и Ленин поправился... 
Примерно десять дней спустя Надежду Крупскую снова вызвали в Кремль... На этот раз она отсутствовала дольше, и Ленину снова стало хуже. (А где Мария Ильинична-то была- или она подкуплена Сталиным? - Е.П.) Когда Волков однажды утром принес ему чай, Ленин выглядел очень расстроенным. Он не мог говорить. Он подавал Волкову какие-то знаки, но тот не понимал, что Ленин хочет. Только после длительных расспросов Волков наконец понял, чего Ленин хочет. Он просил Волкова любым путем добраться до Кремля, сказать Крупской, что чувствует себя хуже, попросить ее бросить все дела и вернуться в Горки. Ленин предупредил Волкова не звонить Крупской, а повидаться с ней лично». 
Выбраться из Горок Волкову не удалось. И вот что было дальше. «21 января 1924 года, в одиннадцать утра, как обычно, Волков принес Ленину второй завтрак. В комнате никого не было. Как только Волков появился, Ленин сделал попытку приподняться и, протянув обе руки, издал несколько нечленораздельных звуков. Волков бросился к нему, и Ленин сунул ему в руку записку. Едва Волков повернулся, успев спрятать записку, в комнату, по-видимому привлеченный нарушением тишины, ворвался доктор Елистратов, личный терапевт Ленина. С помощью Волкова он уложил Ленина на подушки и ввел ему что-то успокоительное. Ленин утих, глаза у него были полуприкрыты. Больше он их ни разу не открыл. 
В записке, начертанной неразборчивыми каракулями, было сказано: "Гаврилушка, меня отравили... Сейчас же поезжай и привези Надю... Скажи Троцкому... Скажи всем, кому сумеешь"». 
Вот ведь удивительно — из века в век, из тысячелетия в тысячелетие этот вид фольклора нисколько не меняется. В свое время красочно и с подробностями рассказывали о чудесном спасении царевича Димитрия, рассказывали, как Годунов отравил дочь Федора Иоанновича, как иноземцы подменили царя Петра и пр., и пр. Двадцатый век породил Гаврилу Волкова и чекиста Штейна. Интересно, какие легенды родятся в двадцать первом? 


ЧУЖОЙ 


Из легенд оппозиции: 
...Однажды, когда к нему пришли жаловаться на Сталина, Ленин с раздражением воскликнул: «Я, конечно, знаю, что Сталин туп и груб, но поймите же, не могу же я как гувернантка, все время следить за ним! У меня есть дела и поважнее!» 
Другой раз, в беседе с Ногиным, Ленин выразился еще определеннее: «Несчастье Сталина в том, что он любит простые истины, не понимая того, что очень часто такие истины являются самыми сложными. Кроме того, он все перебарщивает и все пересаливает. Если бы судьба сделала его кашеваром в казарме, Сталин бы каждый день пересаливал бы солдатские щи и каждый день солдаты выливали бы ему эти щи на голову. Впрочем, даже такая экзекуция не сделала бы из Сталина хорошего кухаря. 
Легенды легендами, но все-таки: как Ленин относился к Сталину? Мы очень мало знаем об этом, Ильич был человеком не то чтобы сдержанным, но в некоторых случаях скрытным. Однако кое-какие свидетельства прорываются. Достаточно вспомнить, например, его письмо пятнадцатого года с попытками узнать фамилию Кобы, который к тому времени был первым человеком в России. Это, как выразился в свое время Ленин, «ничтожные мелочи», но очень хорошо характеризующие отношение Ленина и к России вообще, и к Сталину в частности. 
А вот свидетельство одного из тех немногих людей, что были непосредственными свидетелями происходящего — Марии Ульяновой. «Раз утром Сталин вызвал меня в кабинет В. И. Он имел очень расстроенный и огорченный вид. "Я сегодня всю ночь не спал", — сказал он мне. "За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь". Мне стало жаль Сталина. Мне казалось, что он так искренне огорчен. 
Ильич позвал меня зачем-то, и я сказала ему, между прочим, что товарищи ему кланяются. "А", — возразил В.И. "И Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что он так любит тебя". Ильич усмехнулся и промолчал. "Что же, — спросила я, — передать ему и от тебя привет?" "Передай", - ответил Ильич довольно холодно. "Но, Володя, — продолжала я, — он все же умный, Сталин". "Совсем он не умный", — ответил Ильич решительно и поморщившись. 
...Как В. И. ни был раздражен Сталиным, одно я могу сказать с полной убежденностью. Слова его о том, что Сталин «вовсе не умен», были сказаны В. И. абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся, которое он и передал мне». 
Живая картина, не правда ли? И свидетельство, которому трудно не доверять. Пусть Ленин был зол на Сталина и за жесткий режим, и за обман с цианистым калием. Но откуда такое пренебрежение? Как объяснить ленинское «самый жестокий человек в партии»? Почему не Троцкий — вот кто прославился совершенно умопомрачительной жестокостью во время войны. А что значит «вовсе не умен?» 
Все объясняется очень просто, если вспомнить о такой вещи, как корпоративность. Все-таки Сталин был чужим в партийной верхушке. Они принадлежали к высшим слоям общества, он был выходцем из народа. Они почти всю свою революционную жизнь прожили за границей—он работал в России. Они общались со своим братом-интеллигентом, он — непосредственно с пролетариатом, от имени которого все и творилось. Наконец, они были теоретики, он — практик. 
Кстати, и пресловутое «умен — не умен» получает в этом свете совершенно простое объяснение. Молотов, когда Чуев просил его оценить того или иного политического деятеля, неизменно оценивал его лишь с одной точки зрения: сколько тот внес нового в марксистскую теорию. Ясно, что Вячеслав Михайлович не сам это придумал, он просто воспроизвел те критерии, которые в то время существовали. И не стоит забывать, что «внутренняя партия», ее ядро, по-прежнему была организацией, орденом политиков-теоретиков. А Сталин никоим образом к ним не относился, так что, несмотря на все свои практические таланты, был все-таки некоторым образом «человеком второго сорта», как дворецкий, которого ценят, но в гостиную не пустят. Обойтись без него нельзя, но он «вовсе не умен», «груб» и непредсказуем. 
Есть яркая иллюстрация к теме «свои — чужие». По этому поводу у Сталина с Лениным произошла очень характерная размолвка, которая, как в капле воды, показывает не просто разницу, а антагонизм этих двух вождей партии большевиков. Снова слово Марии Ульяновой. 
«Мне рассказывали, что, узнав о болезни Мартова, В. И. просил Сталина послать ему денег. "Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря", — сказал ему Сталин. В. И. был очень расстроен этим, очень рассержен на Сталина». Естественно, Мартов был для Ленина хоть и врагом в политике, но своим по жизни, по духу. Равно как своим был и Троцкий — как бы вызывающе себя ни вел, что бы ни творил, корпоративная солидарность интеллигентов-революционеров мешала выступить против него. Но у Сталина ее не было — точнее, он был из другой корпорации. Отсюда, кстати, и слова о грубости. Тут можно привести смешной пример из науки о поведении животных. Кошка с собакой дерутся не потому, что они так уж друг друга не любят, — просто у них разная этика. Так, собака машет хвостом, когда она дружелюбно настроена, а кошка — когда собирается напасть, и т.п. И то, что казалось грубостью интеллигенту, не воспринималось в этом качестве простыми людьми. Для образованного человека матерное слово оскорбительно, а заводской цех без мата работать не может. И никто не обижается. Вот и все. 

ПОСЛЕДНИЙ ЖЕСТ 


Рано утром 21 декабря 1924 года в квартиру Сталина вбежал Бухарин и сообщил: только что позвонила Крупская и сказала, что умер Ленин. Все они тут же отправились в Горки. По воспоминаниям В. Д. Бонч-Бруевича, когда они вошли, Сталин был впереди всех. «Он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки. Лицо его бледно, сурово, сосредоточенно. Порывисто, страстно вдруг подошел Сталин к изголовью. "Прощай, прощай, Владимир Ильич... Прощай!" И он, бледный, схватил обеими руками голову В. И., приподнял, нагнул, почти прижал к своей груди, к своему сердцу и крепко поцеловал его в щеки и в лоб... Махнул рукой и отошел резко, словно отрубил прошлое от настоящего...» 
Многие вещи в политике можно понимать — и понимают! — двояко. Самый свежий пример — взрывы в Москве и Нью-Йорке. Одни придерживаются общепринятой версии: взрывы домов и уничтожение Всемирного торгового центра — террористические акты. Другие, из тех, что не верят ни во что, кроме беспредельности зла в человеке, считают их провокациями спецслужб — ФСБ и ЦРУ — чтобы оправдать в глазах общественного мнения расправу с Чечней и с Афганистаном. И доказывать здесь что-либо бессмысленно, ибо это вопрос веры. 
Точно так же и с этим прощанием. Одни будут считать, что это — точно рассчитанная работа на публику, и таких большинство, ибо в глазах народа политики вообще не люди, а вычислительные машины. А кто-то, может быть, и посчитает все это правдой. Конечно, дико предположить, что человек, являющийся без пяти минут главой государства, может делать что-то не напоказ, что он вообще может иметь какие-то чувства, — но жизнь человеческая так разнообразна, и чего только в ней не бывает... 


Глава 14 
«ГОСУДАРСТВЕННИКИ» И «РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ»: КТО КОГО? 

Вернемся теперь, после этого лирического отступления, несколько назад, в 1921 год. Война закончилась, исчезла внешняя вынуждающая сила, сплачивавшая большевиков против смертельной опасности. И сразу же с уменьшением давления проявились разногласия, отложенные «на потом». Собственно партия, или, пользуясь терминологией Оруэлла, «внутренняя партия», проявила отчетливую тенденцию по любому поводу вступать в бесконечные дискуссии, подавая дурной пример партии «внешней». То есть ничего нового-то не происходило, процесс этот шел с самого начала существования партии, в бесконечных дискуссиях проходила вся ее жизнь, не исключая и военного времени, — но во время войны спорили как-то между делом и по не слишком глобальным поводам. А теперь словесная река вырвалась, наконец, из теснины и разлилась на просторе. 
Первым вестником нового жизненного этапа — еще, кстати, до окончания войны, стала «дискуссия о профсоюзах». Часть видных большевиков, размышляя о том, как организовать государство после победы в войне, выступила за передачу верховной власти профсоюзам. Троцкий тут же потребовал заодно их чистки и всеобщей милитаризации. (У него был свой интерес, он рассчитывал играть в этих милитаризованных профсоюзах ведущую роль.) Очередной теоретический спор, делов-то! — мало ли глупостей уже предлагали и еще будут предлагать. Охота в такое время заниматься такими проектами! 
Но, как без труда догадается хоть немного продвинутый в реальной политике человек, дело-то было совсем не в профсоюзах. Вот ведь интересно — когда в наше время в верхах происходит какое-нибудь новое назначение или изменение, политическое ли, партийное или какое другое, то все правильно понимают происходящее: идет борьба за власть. И спрашивают не кто что предлагает, а кто чью руку держит и в чьей команде шагает. А как речь заходит о двадцатых годах, так словно туман глаза застит. Кто бы об этом времени ни писал, сразу же начинает разбираться, кто что говорил, кто на каких позициях стоял, кто был неправ и в чем именно, и так там, в этом идеологическом болоте, и остается. 
На самом деле все было куда проще. Как писал эмигранту Илье Британу кто-то из видных большевиков (подозревали, что Бухарин): «Помните, когда пресловутая дискуссия о профсоюзах угрожала и расколом партии, и заменой Ленина Троцким (в этом была сущность дискуссии, скрытая от непосвященных тряпьем теоретического спора...)»76. Вот именно: тряпье теоретического спора —а суть-то совсем иная, самая банальная борьба за власть была сутью как этой, так и последующих дискуссий. И партийные массы, как мы увидим далее, прекрасно это понимали. 
Надо сказать, что время для верхушечных разборок было самое неподходящее. Да, война закончилась — ну и что с того? Семь лет войн и революций отбросили Россию на добрых полстолетия назад. Сельское хозяйство давало 65% продукции от уровня 1913 года, промышленность—всего лишь 10%. Железнодорожный транспорт агонизировал. Недовольные продразверсткой крестьяне поднимали восстание за восстанием. Голод в Поволжье унес миллионы жизней. Положение было хуже некуда, но выходить из него предполагаюсь по-разному. 
Психологически тогдашних большевиков можно поделить на «революционеров» и «государственников». Первые — нормальные, чистопородные смутьяны-радикалы — не видели для себя ни малейшего интереса в какой бы то ни было экономической прозе. Возиться с промышленностью, сельским хозяйством и прочей экономической дребеденью им было смертельно скучно, как скучно было бы путешественнику-землепроходцу работать председателем колхоза. Это были по сути своей че гевары, горевшие желанием «раздувать мировой пожар на горе буржуям», нести знамя социалистической революции в Европу, которая почему-то задерживалась с выступлением. Поэтому их совершенно не интересовали никакие экономические проблемы, они хотели одного — продолжать делать революцию. 
«Государственники» же — некоторое количество случайно оказавшихся в этой лихой компании нормальных людей — собирались заняться приведением в порядок страны «Мировая революция»? Ну ладно, может быть, но это когда-нибудь потом... Едва ли нашелся бы в то время среди большевиков человек, который не верил бы в мировую революцию, но эти верили в нее как в светлое будущее, а не в то, чем надо заняться срочно и немедленно. 
Главой «революционеров» был Троцкий, взгляды которого несколько позже вылились в теорию «перманентной революции», суть которой ясно видна из названия. И вечный бой, покой нам только снится! Победу большевиков в России он считал «недоразумением» и мог примириться с ней лишь как со ступенькой к долгожданной революции на Западе, которую он готов был приближать и разжигать любыми способами, вплоть до вооруженной интервенции. В середине 1930-х годов троцкизм дошел до совершенно безумной теории о том, что в России вообще все «неправильно», что надо вернуть ее в капитализм, «дорастить» до состояния, соответствующего промышленно развитой державе по Марксу, и потом вместе с Западом вести к революции. Но это будет потом. А пока что Троцкий рассматривал мир как «передышку» перед «последним и решительным боем» и проявлял полное отсутствие интереса к какому бы то ни было мирному строительству, тем более что не был в принципе способен ни к какому созидательному труду. 
Однако в то время авторитет добывался не созидательным трудом, а митинговыми талантами, и авторитет у Троцкого был чрезвычайно велик. Он опирался на «молодых» партийцев, вступивших в партию в годы гражданской войны. Молодежь сама по себе не любит рутинной работы, зато легко находит «упоение в бою и бездны мрачной на краю», не задумываясь, что другие поколения, может быть, хотят совсем другого. Большинство молодых партийцев не знали, что до 1917 года Троцкий был меньшевиком и главным противником Ленина. Для них он был прежде всего победоносным наркомом, портреты которого висели на каждом углу. Сам же Лев Давидович видел себя, конечно, только на первых ролях. «Я не гожусь для поручений, — писал он впоследствии в автобиографии. — Либо рядом с Лениным, если бы ему удалось поправиться, либо на его месте, если бы болезнь одолела его». 
Основным «государственником» в большевистских верхах был Сталин, практический ум которого двигался не от теории к теории, а от задачи к задачи. Если же надо было что-то теоретически обосновать, то он, вооруженный изобретенным им «творческим марксизмом» и семинарским образованием, мог без труда придумать обоснование «по Марксу» для всего, что бы ни происходило в стране. 
Посередине же находился Ленин — странный персонаж, кажется, находивший одинаковое удовольствие как в теоретизировании, так и в решении конкретных задач. Он был чистый интеллектуал, мозг которого равно питался как воздушной сладостью идей, так и черным хлебом повседневности. Сей «абсолютный разум», не останавливавшийся ни перед чем ради реализации своих идей, чистопородный теоретик и такой же чистопородный авантюрист, был, однако, тоже малопригоден к практической работе, правда, по другой причине. Пять лет тяжелой работы по управлению государством уложили его в могилу. Сталин же выдержал тридцать пять лет — пять при Ленине и тридцать после него. 
Людей, способных к практической работе, в партии было мало, ценились они на вес золота и пахали на них, как на волах. Убедившись, что Сталин справляется с работой в двух наркоматах, значение которых после войны намного выросло, Ленин решил нагрузить его еще одним «маленьким порученьицем» — взвалить на его плечи партию. Пока шла война, до партийных дел у ЦК, что называется, руки не доходили, организационной работой, аппаратом занимался секретариат в меру своего секре-тарско-письмоводительского умения. Собственно, то, что называлось РКП(б), вообще трудно было назвать партией. Ее теоретическую подкованность превосходно передает умилительная сцена из фильма «Чапаев». «Василий Иваныч, ты за большевиков или за коммунистов?» — «Я — за Интернационал!» — «А за какой ты Интернационал, за второй или третий?» — «А за какой Ленин!» Если таков командир, каковы же были у него бойцы?! 
Единство и сплоченность партии были под стать политической грамотности. Однако, пока шла война, рядовому партийцу достаточно было не путать красных и белых — большего от него не требовалось, все сложные дискуссии проходили в «верхах» и его не касались. Но в условиях мирного строительства этого становилось недостаточно, ибо любые спорщики прежде всего апеллировали к массам, совершенно задурив голову рядовому составу. Надо было хоть как-то организовывать ту странную субстанцию, которая именовалась партией большевиков, а как и кому эти авгиевы конюшни можно поручить? И вот в апреле 1922 года, по инициативе Ленина, в партии вводят должность генерального секретаря, на которую избирают Сталина. Кроме него в секретариате работали Молотов и Куйбышев. Это уже были далеко не «письмоводители». 
Сейчас много спорят, повысили этим избранием (точнее, назначением — не будем лукавить) статус Сталина или, наоборот, «задвинули» его на незначительную должность в угоду его противникам. Ну, во-первых, он по-прежнему был членом Политбюро, никто его оттуда не убирал, равно как не снимал и с двух его наркоматов. А во-вторых, организационный и технический руководитель партии, при том что партия руководила всем и контролировала все, при хорошей работе мог стать фактическим главой государства — и стал! Если бы он работал спустя рукава, то так и остался бы секретарем, как его предшественники, — но работать спустя рукава Сталин не умел. 
Кстати, по замыслу Ленина, этот пост был далеко не техническим. До Сталина Секретариат возглавлял Молотов, и должность его называлась «ответственный секретарь». Молотов вспоминает: «Я встретился с Лениным. Мы с ним побеседовали по ряду вопросов, потом гуляли по Кремлю. Он говорит: "Только я вам советую: вы должны как Секретарь ЦК заниматься политической работой, всю техническую работу — на замов и помощников. Вот был у нас до сих пор Секретарем ЦК Крестинский, так он был управделами, а не Секретарь ЦК! Всякой ерундой занимался, а не политикой!"». 
Сталин «ерундой» не занимался. Всем известна фраза Ленина: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть», сказанная всего лишь черед восемь месяцев после этого назначения. Однако этот пост, когда на него избирали Сталина, не предполагал никакой «необъятной» власти — ее не имел Крестинский, не имел Молотов. А Сталин вдруг взял и «сосредоточил»! Надо же, как это ему удалось! 
А так же, как и все удавалось, — он просто начал работать. Стал привычно наводить порядок, создавать работоспособный аппарат. В службе информации, в учете и статистике, как и везде в государстве, царил невообразимый хаос, и, по требованию Сталина, секретари обкомов и губкомов стали писать в ЦК закрытые доклады, в которых освещали все стороны жизни своего региона. Конечно, этим должно было заниматься специальное ведомство, но Сталина ведь не назначали наркомом этого ведомства! 
Но этого было мало. Он учредил еще и службу информаторов, которые делали то же самое, только неофициально, и, таким образом, получая информацию из разных источников, мог ее перепроверять. Наладил он также и проверку исполнения постановлений. Организовал партийную учебу, ибо образованных людей в партии кое-как хватало, чтобы закрыть посты секретарей губкомов, а с уездными секретарями была уже просто беда. Из них всего 5% имели высшее образование и 8% — среднее, остальные — как придется, в том числе имелись и вовсе неграмотные. Надо было проводить «чистки», ибо к правящей партии кто только не примазывался. Наконец, на всех уровнях партию сотрясали склоки — но тут даже и Генеральный секретарь был бессилен, ибо в этом задавало тон само Политбюро. 

«ТРИУМВИРАТ» ПО КРЫЛОВУ: ЛЕБЕДЬ, РАК И ЩУКА 


Журналист Юрий Кашук обнаружил во Владивостокской газете «Бандит» напечатанные в 1922 году прозорливые стихи некоего Ло-ло: 
Я твердо знаю, что мы у цели, 
Что неизменны судеб законы, 
Что якобинцы друг друга съели, 
Как скорпионы. 
Безумный Ленин болезнью свален, 
Из жизни выбыл, ушел из круга. 
Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, 
Вали друг друга! 
Стихи и вправду прозорливые, но справедливы не только по отношению к якобинцам, а носят характер универсального закона. Достаточно вспомнить, какая кровавая свара разгорелась в XVIII веке вокруг российского престола, или перечитать Марка Твена «Как я баллотировался в губернаторы». Так что если чему и удивляться, то не тому, что внутри Политбюро шла борьба, а тому, что оно вообще могло работать. Состояло Политбюро из пяти человек, поименно: Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев и Каменев, и было устроено точно по Крылову. Троцкий все рвался в облака — делать мировую революцию, Сталин пятился назад, к утраченному государственному порядку, а Зиновьев и Каменев тянули в ту воду, что толклась в ступе теоретических дискуссий. Пожалуй, только железная воля и авторитет Ленина могли привести эту компанию к хотя бы приблизительно единому знаменателю. И, когда Ленин заболел и отошел от дел, противоречия сразу стали антагонизмом. Реально на роль «наследника Ильича» претендовали трое из четверых: Зиновьев, Троцкий и Сталин. 
Если подходить к делу формально-теоретически, то Зиновьев мог считаться «наследником номер один». Он играл ведущую роль в мировом коммунистическом движении, будучи председателем Коминтерна. В течение десяти лет он сопровождал Ленина, даже жил вместе с ним в шалаше в Разливе. То есть это был как бы российский «Энгельс» при российском «Марксе». Но до роли первого лица Григорий Евсеевич недотягивал. В теории он был начетчиком, в жизни человеком слабым и даже внешне неприятным — толстый, с бабьим лицом, визгливым голосом и истеричным характером. Кроме того, он слишком запятнал себя предательством в 1917 году, о чем все помнили, как помнили и о том, что Ленин тогда назвал их с Каменевым проститутками. 
Правда, Зиновьев был как бы един в двух лицах: за его спиной стоял Каменев, действительно крупный интеллектуал. Но одного ума для управления государством мало. Каменев тоже был слаб как человек и плох как организатор, да он и не стремился к власти, предпочитая позицию за спиной Зиновьева. А за ними обоими маячила тень ленинградской партийной организации. 
Очень колоритно о них вспоминал Молотов. Так, о Зиновьеве: «Он часто выступал. Любил выступать и умел это делать, срывая аплодисменты. В таких случаях они кажутся оратору большим фактором. А оказалось, что он не такой глубокий человек, как, скажем, Сталин или даже Каменев. Так сложилось, что в литературе имена Зиновьева и Каменева идут рядом. Но это совершенно разные люди, хотя Каменев идеологически накачивал Зиновьева. Зиновьев — писучий, говорливый, язык у него, как говорится, без костей. Каменев посолиднее, поглубже и оппортунист последовательный. Зиновьев пел, так сказать, на Каменева, поораторствует, бывало, очень революционно, а потом уже Каменев вступает в бой. Зиновьев был трусоват. Каменев — тот с характером. Он руководил фактически Зиновьевым. Но Зиновьев считался над Каменевым — тот его помощник, советчик. Зиновьев главный...» 
Все ж таки едва ли как Зиновьев, так и Каменев действительно хотели быть на первых ролях. Свое отношение к власти они уже достаточно хорошо показали в сентябре 1917-го. Другое дело иметь почет, хорошее место, возможность сколь угодно печатать свои писания, участвовать в дискуссиях, наслаждаясь собственной гениальностью, — и, упаси Марксе, никакой серьезной работы! Ну, и сидели бы себе тихо — кто бы их тронул! Но их подвела страсть к партийным интригам. 
Реально самой сильной фигурой в партии кроме Сталина был Троцкий. Будучи меньшевиком, он до 1917 года все время выступал против Ленина и его команды с правых, умеренных позиций. К большевикам Троцкий попал почти случайно, войдя в партию в составе группы «межрайонцев», и, оказавшись в их среде, начал поддерживать Ленина. Потом каким-то загадочным образом стал считаться «левее левых» — но лишь потому, что основным его занятием была критика всего, что исходило от власти, а критиковать Политбюро в начале 1920-х годов выгоднее всего было слева, с позиций «за что боролись?!» Но главным его политическим убеждением, принципом, страстью была жажда власти и жажда самоутверждения. Помните, Волкогонов писал: «Я не знаю ни одного русского революционера, который бы так много, подробно, красочно говорил о себе...». 
Авторитет у него был высоким. Участники революции помнили, что именно Троцкий склонил на их сторону петроградский гарнизон, и никогда не подсчитывали его реальный вклад в работу. (Чуев спросил Молотова: «Троцкий большую роль сыграл?» «Большую, — ответил Молотов, — но только агитационную роль. В организационных делах он мало принимал участия, его не приглашали, видимо...».) Во время Гражданской войны он был нар-комвоеном, стоял во главе армии и флота: как стоял — это другой вопрос. Подведомственная ему армия выиграла войну, а чьими усилиями — это, опять же, другой вопрос. Наконец, он был лучшим оратором в партии, да и вообще считался одним из лучших ораторов XX века и имел колоссальную митинговую популярность. 
И опять слово Молотову: «Ленин понимал, что с точки зрения осложнения дел в партии и государстве очень разлагающе действовал Троцкий. Опасная фигура. Чувствовалось, что Ленин рад бы был от него избавиться, да не может. А у Троцкого хватало сильных, прямых сторонников, были также и ни то, ни се, но признающие его большой авторитет. Троцкий — человек достаточно умный, способный и пользовался огромным влиянием. Даже Ленин, который вел с ним непримиримую борьбу, вынужден был опубликовать в "Правде", что у него нет разногласий с Троцким по крестьянскому вопросу. Помню, это возмутило Сталина как несоответствующее действительности, и он пришел к Ленину. Ленин отвечает: "А что я могу сделать? У Троцкого в руках армия, которая сплошь из крестьян. У нас в стране разруха, а мы покажем народу, что еще и наверху грыземся!"». Сталин не спорил с Ильичом, но, взяв власть, перестал заигрывать с Троцким, и результат превзошел все ожидания: Лев Давидович, бессильный справиться со своей неуемной жаждой власти, тут же наделал глупостей и, проигрывая бой за боем, в итоге оказался в Мексике на положении эмигранта. 
Пока Ленин был работоспособен, он как-то ухитрялся привести эту разношерстную компанию к хотя бы относительному единению. Но в мае 1922 года он тяжело заболел и фактически отошел от руководства страной, ненадолго вернувшись лишь осенью — до следующего приступа. Странное наступило время. Пока вождь был жив и мог, хотя бы гипотетически, поправиться, схватку за власть проводить было попросту неприлично, и в Политбюро царила атмосфера ожидания. Откровеннее всех вел себя несдержанный Троцкий. Он фактически отошел от работы, даже присутствуя на заседаниях Политбюро, не участвовал в обсуждении, а демонстративно читал английский или французский роман, либо же выискивал ошибки и оговорки у других членов Политбюро, чтобы затем обрушиться на них с язвительной критикой. И чем дальше, тем меньше было надежды, что Ленин когда-нибудь вернется в свой кремлевский кабинет. 
Итак, как мы уже знаем, в конце декабря — начате января 1923 года Ленин чувствовал себя плохо, был нервным, подозрительным и, находясь в таком состоянии, он обрушился на Сталина. Что любопытно, в компании с Иосифом Виссарионовичем под обстрел ленинского раздражения попал и «великорусский шовинизм». 30 декабря, в день открытия I съезда Советов СССР, Ленин продиктовал письмо о национальных взаимоотношениях, в котором рассуждал о том, «как действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды», опять же со шпилькой по адресу Сталина. Письмо было спровоцировано инцидентом в Грузии, главным героем коего стал Серго Орджоникидзе, которого Ленин так защищал незадолго до того. 

Из мифологии: 
У телеграфиста грузинского ЦК Кобахидзе было пятеро детей, семья ютилась в лачуге. Он обратился за помощью к представителю центра Орджоникидзе — тот отказал. «Твои лошади живут лучше, чем мои дети, —рассердился Кобахидзе. — Ты ишак Сталина!» Орджоникидзе дал ему пощечину». 
Насчет «ишака Сталина» и пятерых детей в лачуге история умалчивает. Известно, что Кобахидзе, один из национал-уклонистов, в пылу спора обвинил Орджоникидзе, возглавлявшего краевой комитет ВКП(б), в коррупции. Горячий Серго в ответ дал обидчику по физиономии — а что, еще Ленин, оправдывая его, говорил, что у него «характер вспыльчивый», — вот он и вспылил. Серго вообще подраться любил, он и на Молотова, с которым дружил, тоже как-то в пылу дискуссии кинулся — потом еще Киров их мирил. Из инцидента же с Кобахидзе возникла крупная партийная склока, ее пришлось расследовать Сталину и Дзержинскому, и они, не питая ни малейшей симпатии к грузинским националистам, что называется, «прикрыли» Серго. Кстати, в этом конфликте отчасти и Ленин виноват — надо было ему сразу конкретизировать, кому можно морду бить, а кому нельзя, а то и запутаться недолго: в одном случае Ильич мордобой оправдывает, а в другом — наоборот. 
Но что здесь самое замечательное — так это ленинская логика. Грузин грузину врезал, инцидент расследовали грузин и поляк и никакого политического криминала не нашли, кроме обычной распущенности, а из всего этого почему-то получился «великорусский шовинизм». Правда, со Сталиным по части «держиморд» у Ленина были давние счеты, они не сошлись во взглядах на национальную политику СССР. Ленин хотел устроить союз на началах полной автономии, а Сталин продавил федеративный принцип. По поводу чего Ленин утверждал, что самые худшие великорусские шовинисты получаются из «инородцев». Отчасти он прав, по части русофобии не то что грузинам, но даже полякам и украинцам куда как далеко до среднего русского интеллигента. У них нелюбовь к России осознанная и разумная, имеются счеты и претензии, а у нашей «совести нации» она какая-то прямо желудочная. 
Этим инцидентом неприятные сюрпризы со стороны Ленина не закончились. В мае 1924 года, за пять дней до открытия XIII съезда партии, Крупская передала в ЦК конверты со всеми работами Ленина, надиктованными в период болезни, сказав, что Ленин просил огласить «Письмо к съезду» после своей смерти на съезде партии. Доказательств этому никаких не было, да и само письмо представляло собой машинописный экземпляр, даже не подписанный. Тем не менее со вдовой вождя спорить не стали, документы приняли, разве что «письмо» не стали читать с трибуны и произвели оглашение по делегациям. Строго говоря, серьезно повредить «Письмо» могло только Сталину, однако предложение Ленина заменить генсека съезд не стал даже обсуждать, и все делегации без исключения высказались за Сталина. Что любопытно, в его защиту горячо и страстно выступил Зиновьев. Тем и закончилась история с завещанием, воскресшая в годы перестройки как сенсация и ни в коей мере не являвшаяся таковой в то время, когда она произошла. 

В КЛЕТКЕ СО ЛЬВАМИ 


Не стало Ленина, и «лебедь, рак и щука» потянули каждый в свою сторону. В самом сложном положении оказались Зиновьев с Каменевым. С одной стороны, растущее влияние и методы управления Сталина им не нравились, а с другой, они еще больше боялись Троцкого с его призраком военной диктатуры. Недовольные некоторыми назначениями Сталина они, сидя в Кисловодске на отдыхе, послали ему письмо с упреками, на что Сталин ответил им с солдатской прямотой: «С жиру беситесь, друзья мои». Кстати, он по курортам не ездил, хотя крепким здоровьем не отличался. 
Тем же летом, на прогулке в горах, они, забравшись в какую-то пещеру в компании с Лашевичем, Евдокимовым и -Ворошиловым, стали обсуждать положение в партии, предаваясь извечному русскому вопросу, что делать. Родилась идея, которую поддержали все, кроме Ворошилова: создать новый партийный секретариат из Троцкого, Сталина и кого-нибудь третьего — Каменева, Зиновьева или Бухарина. Читай: Сталин будет работать, Троцкий саботировать а «третий» заниматься демагогией. Однако идея резко не понравилась как Сталину, которому хотелось хотя бы в секретариате обойтись без дискуссий, так и Троцкому, не желавшему делить необъятную власть секретаря ЦК ни с кем, даже с тем, кто эту власть создал. Сталин заявил, что он готов очистить место без шума и дискуссии, от чего все участники категорически отказались. Демократия демократией, но и работать ведь кому-то надо! 
Ленин был еще жив, когда произошла первая настоящая схватка за власть. 1923 год был годом, когда, казалось бы, начали сбываться самые смелые мечты «революционеров». Германию сотрясал жесточайший кризис, в котором наши теоретики увидели долгожданную революционную ситуацию, и Коминтерн начал всемерно помогать немецкой «революции» — организационно, технически, оружием и советниками, в общем, всем, чем мог. Троцкий и Зиновьев вызвались поехать в Германию, чтобы самолично организовывать восстание. Можно себе представить, что бы из всего этого получилось, если бы туда отправился, например, «демон революции» со всеми своими амбициями или председатель Коминтерна Зиновьев. И без того его орлы никому не подчинялись и творили, что хотели, им там только босса и не хватало! 
Еще в сентябре на пленуме ЦК Троцкий потребовал разработать календарную программу подготовки и проведения германской революции. Пленум отверг его идею, однако 4 октября 1923 года Политбюро все-таки утвердило дату. Германская революция должна была начаться 9 ноября. Военная комиссия ЦК разработала план мобилизации Красной Армии на помощь германскому пролетариату. Может статься, что РККА и способна была победить немецкую армию, численность которой условиями Версальского мира была установлена в сто тысяч человек, но ведь в Германию пришлось бы прорываться через Польшу, которая только что торжественно разгромила Красную Армию. Впрочем, этим никто не смущался, какая такая Польша — мировая революция начинается! 
По счастью, «германский красный октябрь» торжественно провалился. Из всего победоносного немецкого пролетариата восстание поднял только Тельман в Гамбурге. Оно началось 23 октября и было очень быстро разгромлено. В назначенный же Политбюро день, по иронии судьбы, в Мюнхене состоялся «пивной путч» Гитлера, который провалился столь же победоносно, как и «красный октябрь». А узнав в начале января, в каком развале находится Красная Армия, Сталин сказал: «Если бы Бог нам не помог... и нам пришлось бы впутаться в войну, нас распушили бы в пух и прах!» 
Но вернемся к битве за власть. В начале октября, в напряженнейшее время, когда в любой момент могла разразиться война, Троцкий направил в секретариат ЦК письмо с очередной порцией гадостей по поводу политики партии. Впрочем, к гадостям Троцкого все уже привыкли, однако на этот раз произошло нечто новенькое: одновременно с его письмом в ЦК поступило так называемое заявление 46-ти, с теми же требованиями «разворачивать мировую революцию и т.д.». Вот чего в эти дни партии остро недоставало, так это дискуссии! Поэтому такое выступление в то время, когда в любой момент могла начаться война, было воспринято как предательство. Но все же в самый разгар подготовки германской революции пришлось собирать пленум, и не какой-нибудь, а объединенный ЦК и ЦКК, и все-таки устраивать дискуссию. В начале 1924 года были подведены итоги: в поддержку ЦК выступили 98,7% членов партии. Зря Ильич так боялся раскола, это был бы не раскол, а «откол»! Откольчик, ма-а-аленький такой... Авторы письма получили по голове и притихли. Но ненадолго. 
После смерти Ленина процесс пошел дальше, и вскоре уже все переругались со всеми. Отношения Сталина с Зиновьевым и Каменевым достигли такой остроты, что в августе 1924 года Сталин снова подал в отставку, так и мотивируя эту просьбу — невозможностью совместной работы с ними. С другой стороны, Троцкий в своей статье «Уроки Октября» обрушился на Зиновьева и Каменева — но тоже получил по голове, причем гораздо сильнее, чем год назад. Самые мягкие Среди его противников из партийных масс требовали убрать Троцкого из Реввоенсовета, самые непримиримые — исключить из партии, в том числе этого требовали ленинградцы (Ленинград был вотчиной Зиновьева). Склока в верхах рядовым партийцам, не получавшим от нее, в отличие от верхушечной оппозиции, ни малейшего удовольствия, надоела до смерти. 
Но вместо того чтобы воспользоваться ситуацией и разобраться наконец с этим «перманентным дезорганизатором», Политбюро — а ситуация в нем зависела в основном от Сталина — ограничилось тем, что сняло его с поста наркомвоена. Это было крупной ошибкой, которая привела впоследствии к трагическим последствиям и послужила одной из причин того, что в народе называют «тридцать седьмым годом». 
Если что и могло быть хуже, чем Политбюро образца 1921 года, так это его состав в 1925 году. К прежним, уже притершимся друг к другу «закадычным врагам» добавились еще Бухарин, Рыков и Томский. Идейным вождем новых троих членов был Бухарин. Он почему-то считался вождем «правых» в партии, хотя его взгляды были куда левее сталинских. Впрочем, он постоянно менял свои теоретические позиции, одно лишь было неизменно — он видел Россию как плацдарм и резерв для будущей мировой революции. Правда, он был в то время еще и за укрепление крестьянского хозяйства и даже бросил лозунг «Обогащайтесь!». 
Казалось бы, Политбюро должно было разделиться на «правых», «триумвират» (Сталин, Зиновьев, Каменев) и героя-одиночку Троцкого, который будет гордо стоять над схваткой. Однако все вышло не так. В августе ленинградцы внезапно объединились против Сталина. На октябрьском Пленуме они выступили с теоретическим обоснованием своей позиции, однако присутствующие быстро разобрались в ситуации. Когда после длиннейшей двухчасовой речи Каменев сделал вывод, что «товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба. Мы против единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя!», в зале послышались выкрики: «Вот оно в чем дело!» «Раскрыли карты!». В общем, и эта атака провалилась. Так же закончились и другие нападки на Сталина, в каком бы сочетании ни объединялись оппозиционеры. 
Масса партийцев отнюдь не была слепой толпой, замороченной марксизмом. Это были нормальные, практичные люди, которые понимали, что к чему, и прекрасно видели теоретический разнобой оппозиции, каждый из представителей которой говорил свое, да еще и чуть ли не каждый год меняя позиции. В 1925 году Сталин смеялся над этим их свойством: «Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич — третье, Сокольников — четвертое. Но, несмотря на разнообразие, все они сходились на одном. На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа - реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их — вопрос о Секретариате. Это странно и смешно, но это факт». 
Позиция Сталина в отличие от теоретических рассуждений его противников была предельно ясной. Что-что, а говорить просто и понятно он умел! Кроме того, он показал себя и опасным противником в дискуссиях, мастером полемики «с переходом на личности». От его убийственного остроумия досталось многим. Выглядели эти выпады примерно так: 
О Радеке: «Есть люди, которые имеют язык для того, чтобы владеть и управлять им. Это — люди обыкновенные. И есть люди, которые сами подчинены своему языку и управляются им. Это — люди необыкновенные. К такого рода необыкновенным людям принадлежит Ра-дек. Человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиняться своему собственному языку, не будет в состоянии знать, что и когда сболтнет язык...». 
О Каменеве: «Каменев взял на себя труд доказать, что основная статья Ленина (1915 г.), трактующая о возможности победы социализма в одной стране, не касается будто бы России... Каменев взял на себя этот сомнительный труд для того, чтобы прочистить, таким образом, путь Троцкому... Грубо говоря, Каменев взял на себя роль, так сказать, дворника у Троцкого, прочищающего ему дорогу. Конечно, печально видеть директора Института Ленина в роли дворника у Троцкого не потому, что труд дворника представляет что-либо плохое, а потому, что Каменев, человек, несомненно, квалифицированный, я думаю, мог бы заняться другим, более квалифицированным трудом. Но он взял на себя эту роль добровольно, на что он имел, конечно, полное право, и с этим Ничего не поделаешь...». 

О Зиновьеве: 
«Зиновьев хвастал одно время, что он умеет прикладывать ухо к земле, и когда он прикладывает его к земле, то он слышит шаги истории. Очень может быть, что это так и есть на самом деле... Но одно все-таки надо признать, что Зиновьев, умеющий прикладывать уши к земле и слышать шаги истории, не слышит иногда некоторых "мелочей". Может быть, оппозиция и умеет действительно прикладывать уши к земле и слышать такие великолепные вещи, как шаги истории. Но нельзя не признать, что, умея слышать великолепные вещи, она не сумела услышать ту "мелочь", что партия давно уже повернулась спиной к оппозиции, а оппозиция осталась на мели... Что же из этого следует? А то, что у оппозиции, очевидно, уши не в порядке. Отсюда мой совет: уважаемые оппозиционеры, лечите свои уши!» 
Народу это нравилось. Во-первых, в его словах была хотя и грубая, но правда, а во-вторых, здорово сказано! Однако едва ли осмеянные Сталиным противники когда-либо могли его простить. 
1926 год принес с собой новое в поведении оппозиции. Во-первых, она наконец объединилась. Под новым «заявлением 13-ти» стояли подписи Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова, Крупской и др. Да, и Крупской — странно было бы, если бы она после скандала со Сталиным выступила на его стороне, и странно было бы, если бы оппозиция не использовала такой козырь! Один лишь Бухарин был на стороне Сталина —пока что... 
Во-вторых, Троцкий стал разыгрывать провокационную карту — он поставил на Политбюро вопрос об антисемитизме, совершенно по классическому принципу, сформулированному в известном анекдоте: «Если Иванова посадили за воровство, то он просто вор, а если Рабиновича — то это антисемитизм». Поскольку подавляющее большинство оппозиционеров были евреями, то Лев Давидович представил дело так, что борьба с оппозицией была проявлением антисемитизма. Сталин стал его опровергать, заявив, что ЦК борется с оппозицией не потому, что они евреи, а потому, что оппозиционеры. По поводу чего мы имеем роскошный образчик провокационной логики Троцкого: «Каждому политически мыслящему человеку была совершенно ясна намеренная двусмысленность этого заявления... "Не забывайте, что руководители оппозиции — евреи", — вот настоящий смысл слов Сталина, опубликованных во всех центральных газетах». Трудно сказать, знали ли народные массы о национальности Зиновьева, Каменева, да и самого Троцкого, с их русскими псевдонимами, однако после этого заявления внимание масс к национальности партийных верхов было привлечено всерьез и надолго, и число антисемитов, думаю, выросло изрядно. 
Вообще история с антисемитизмом и борьбой с ним очень напоминает пресловутое американское равноправие черных и белых. Тут я могу сослаться на себя. Никогда в жизни не страдала ни расизмом, ни национализмом, но в последнее время я стала ловить себя на стойком отвращении к неграм. А все эта американская политкорректность. Когда в каждом фильме один из главных героев непременно негр, то постепенно это начинает очень сильно раздражать и вызывает обратный эффект. Хорошо, что в те времена не было телевидения, а то товарищ Троцкий довел бы дело до погромов. 
Третье новое, что появилось в поведении оппозиции, было только что забытым старым. Они начали нелегально печатать свои воззвания на чем попало, вплоть до пишущих машинок. 
И вот свершилось то, что рано или поздно должно было свершиться. Оппозиция «достала» партийцев. В самом деле — работы по горло, надо восстанавливать хозяйство, создавать армию, а тут в верхах черт знает что творится, свистопляска какая-то. На очередных обсуждениях в партийных ячейках Москвы и Ленинграда лидерам оппозиции просто не давали выступать. Впервые в жизни Троцкий, один из величайших ораторов XX века, провалился — его слова перекрывал рев толпы. Еще повезло, что не побили... Туда же, куда Троцкого, послали и остальных ораторов. Из 87 тысяч присутствовавших на собраниях в этих двух городах за оппозицию проголосовало 496 человек. И не надо искать здесь тоталитарную партийную дисциплину, все было куда проще. Потихоньку восстанавливалась промышленность, поднималось сельское хозяйство, все это прекрасно видели, и оппозиция выглядела просто кучкой крикунов, мешающей Сталину и его команде работать. Как оно на самом деле и было. 
Но так деятельность оппозиции проявлялась практически, однако у нее была и теоретическая, точнее, мировоззренческая подоплека. В 1926 году Сталин сформулировал принципиальное разногласие между генеральной линией и столь любимой нашими господами демократами оппозицией. «В чем состоит эта разница? В том, что партия рассматривает нашу революцию как революцию социалистическую, как революцию, представляющую некую самостоятельную силу, способную идти на борьбу против капиталистического мира, тогда как оппозиция рассматривает нашу революцию как бесплатное приложение к будущей, еще не победившей пролетарской революции на Западе, как "придаточное предложение" к будущей революции на Западе, как нечто, не имеющее самостоятельной силы». 
Неудивительно, что господа перестроечные демократы так возлюбили оппозиционеров — они ведь тоже не видят в России самостоятельной ценности, рассматривая ее как придаток западной экономики. Впрочем, привычка «задрав штаны, бежать за Западом» — это не Явлинские с Собчаками придумали, и не Троцкие с Каменевыми, это свойство старое, вековое свойство русских «верхов» смотреть на Запад преданными собачьими глазами, повернувшись к родной стране, пардон, противоположной частью и ощущая себя по причине таких предпочтений элитой среди ничего не понимающего быдла. Ну точно та Дуня, что позавчера в город приехала, а сегодня в очереди разоряется: «Понаехали тут! Деревня!» 
И пусть хоть один человек, прочитавший изложенное в этой главе, скажет, что эту оппозицию не пытались убедить, подчинить партийной дисциплине, хоть как-то к делу приспособить. Пытались. Не вышло. И не могло выйти никогда по одной очень простой причине: деятели оппозиции были сплошь «революционеры», а «революционер» не может быть приспособлен к делу по причине абсолютной деструктивности всей своей деятельности. Ну не выйдет из пулемета нужная в хозяйстве вещь, на какой бок его ни положи! Из него можно только стрелять. Так и революционер — он может только делать революцию, ни на что иное он не пригоден. 
Ну хорошо, допустим, дали бы Троцкому власть. И что? Чем бы все кончилось, вполне можно предугадать. Всенародным бунтом при попытке всеобщей милитаризации всего, либо войной при прорыве Красной Армии на помощь мировому пролетариату. А после неудачи по первому или второму типу — поход на Индию, после чего, положив конный корпус где-нибудь в песках Афганистана, Лев Давидович отправился бы в эмиграцию, побежденный, но не сломленный, и занялся разработкой теории мировой революции. Собственно, этим все и кончилось, только с меньшими потерями для Советской России и с большей рекламой для самого Троцкого, за спиной которого не было позорного поражения, ибо злодей Сталин не дал ему осуществить свои гениальные планы. 
Так что не надо утверждать, что Сталин стал главой государства с помощью интриг. Коварства, давления на партию и обмана масс, стравливания между собой противников и прочих макиавеллиевских штучек. Противников его стравливать не надо было — сами передерутся. Обманывать рядовых партийцев тоже нужды не было, те прекрасно видели, что это за публика. Достаточно было дать им волю, возможность показать себя во всем блеске. Сталин все-таки нажил себе на этом деле болезнь желудка, поскольку воевал со старыми товарищами по партии, соратниками Ленина. Но что поделаешь! 
Потерпев столь сокрушительное поражение, оппозиция, однако, и не думала смиряться, как того требовала партийная дисциплина. Она пошла по конспиративному пути. Дело это было привычным — до революции только такой работой и занимались! Начали проводить подпольные сходки — в лесу, на кладбищах, на конспиративных квартирах, выставляли патрули для охраны. Вскоре была создана настоящая параллельная партия, имевшая свои ячейки, райкомы, обкомы. Отделения этой партии имелись в Москве, Ленинграде, Харькове, Одессе, в Грузии, на Урале, в Сибири. Создавали подпольные типографии. В общем, они явно поступали, как в том анекдоте: «Уехал в Женеву. Начинаю все сначала». Но об этом — как-нибудь в другой раз, если Бог приведет написать еще книгу... 

(Продолжение следует) 

Свернуть