16 июня 2019  19:45 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Религия

Евгений Голубинский
 

Евгений Евсигнеевич Голубинский (28 февраля [12 марта] 1834 с. Матвеево Кологривского уезда Костромской губернии — 7 [20] января 1912 Сергиевский Посад Дмитровского уезда Московской губернии) — историк Русской Церкви и церковной архитектуры. Академик Императорской академии наук. Автор ряда фундаментальных исследований по истории Русской Церкви. Считается сторонником позитивизма. 
Родился в семье священника Е. Ф. Пескова, который дал ему фамилию в память о земляке протоиерее Ф. А. Голубинском. 
В 1843—1848 годы обучался в Солигаличском духовном училище; в 1854 году окончил Костромскую духовную семинарию и как лучший ученик был зачислен в Московскую духовную академию на казённый кошт. 
В 1858 году окончил Московскую духовную академию, с 1861 года преподавал в ней историю Русской Церкви. С 1881 года профессор МДА; в 1895 году вышел в отставку. В 1906—1907 годы был членом Предсоборного присутствия. 
Первой работой Голубинского было его курсовое сочинение «Об образе действования православных государей греко-римских в IV, V и VI веках в пользу церкви против еретиков и раскольников» (1859). 
В совершенстве овладев греческим языком, отправился в поездку на греческий восток в 1872—1873 годы, а также в Европу. 
В своём подходе к историческому материалу киевского (домонгольского) периода применил критический историко-сравнительный метод, ранее не использовавшийся применительно к данной теме, сопоставляя имеющиеся свидетельства с византийской церковно-канонической практикой. Прославился своим смелым обращением с легендарными фигурами истории и русской святости. 
Некоторые работы при жизни не были опубликованы по цензурным соображениям. Пользовался поддержкой А. В. Горского, митрополита Макария (Булгакова) и обер-прокурора Д. А. Толстого; всячески противодействовал ему К. Победоносцев. 
В 1902 году был избран в члены Академии Наук. В 1906 году окончательно потерял зрение. 


Преподобный Кирилл Белозерский 

(из неизданной главы "Монашество" 2-го полутома II тома «Истории Русской церкви», готовящейся к изданию в наст. вр.). 

Преп. Кирилл Белозерский[1] родился в Москве, в 1337 г. или около него[2], от неизвестного по имени служилого великокняжеского человека, не особенно, как кажется, большого[3], но находившегося в родстве с весьма знатными боярскими семействами; при крещении он получил имя Космы. Достигнув двадцати-двадцатипятлетней юности, Косма лишился родителей и поступил в дом к боярину Тимофею Васильевичу Вельяминову, одному из знатнейших бояр Дмитрия Ивановича Донского[4], которому родители его пред своей смертью отдали в опеку, как своему родственнику. За добрый нрав, безукоризненное поведение и усердную набожность боярин весьма полюбил взятого им к себе в дом сироту-родственника и когда он – Косма достиг возраста совершенного мужества приблизил его к себе, как равного, сподобил его «и седания на трапезе с собою», а потом сделал его и казначеем своего имения, т.-е. своим вотчинным управляющим или дворецким. Жизнеописатель преп. Кирилла представляет дело так, что первую мысль о пострижении в монашество подала ему смерть родителей. Но должно думать, что такое представление дела несогласно с действительностью. Еще при жизни родителей и за несколько лет до их смерти Косма достиг юношеского возраста, который в XIV веке был времен для вступления [в] брак юношей и того «благородного» сословия, к которому он принадлежал: и однако он не вступил в брак. А это показывает, что еще при жизни родителей, если не принял он положительного намерения постричься в монашество, то колебался над решением вопроса: какую ему жизнь избрать, - семейную ли мирскую или же монашескую. Вообще, необходимо думать, что Косма, наделенный природным расположением к монашеству и природными монашескими наклонностями, начал помышлять о первом тотчас же, как достиг возраста, в котором стал в состоянии помышлять о чем бы то ни было. Что касается до смерти родителей, то она была причиною, что весьма долгое время он не мог привести в исполнение своего намерения постричься в монашество. Боярин Тимофей Васьльевич Вельяминов, к которому Косма поступил в дом, лишившись родителей, потому ли, что весьма полюбил его или по чему-либо другому, решительно не хотел дать ему свое согласие на принятие монашества, а что касается до того, чтобы быть пострижену без согласия боярина, то Косма не находил монаха, который бы отважился сделать это. Таким образом, в продолжение очень многих лет после смерти родителей, не менее как пятнадцати, Косма принужден был оставаться мирским человекам, быв монахом только в своих мыслях и стараясь быть им только в своем поведении[5]. Наконец, после очень многих лет иночествования тайного, в одежде мирянина, Косма дождался монаха, который имел мужество сделать увенчавшуюся успехом попытку сотворить его иноком явным и настоящим. Однажды пришел к Тимофею Васильевичу преп. Стефан Махрищский, весьма уважавшийся им, как и всеми. Косма, вероятно – хорошо по слухам знавший Стефана и имевший основания предполагать в нем особое мужество, припал к нему с слезною и неотступною просьбою постричь его в монашество. Видя горячую искренность желания Космы и провидя в нем избранный сосуд Божий, Стефан решился сделать попытку исполнить его желание. Если сказать о желании Космы боярину, рассуждал Стефан, то он не попустит, чтобы желание было исполнено; если просить его, то он не послушает, - и он (Стефан) «умыслил» поступить иначе, а именно – дать Косме новое имя Кирилл и, не постригая его в монахи, только возложить на него монашеские одежды, с тем, чтобы возвестить боярину о совершенном будто бы пострижении и чтобы в случае его непротиворечия сделанному будто бы делу тотчас же действительно постричь, а в случае его крайнего гнева и требования расстрижения просто снять с мнимо постриженного монашеские одежды.

Поступив таким образом, Стефан пошел к боярину; когда боярин, поклонившись ему, просил у него благословения, от отвечал: «благословляет вас богомолец ваш Кирилл»; на вопрос боярина: «кто такой Кирилл», он отвечал: «Косма, бывший ваш слуга, а ныне ставший монахом»; когда вспыхнувший от гнева боярин начал говорить ему «некая досадительная», т.-е. вероятно – ругать этих вербовщиков в монашество, к которым он причислил его – Стефана, последний, объяснявшийся с боярином стоя, сослался на повеление Спасителя: «идеже аще приемлют вас и послушают, ту пребывайте, а идеже не приемлют вас, ниже послушают, исходящее оттуду и прах их, прилепший ног ваших отрясете пред ними в свидетельство им», и поспешил оставить его – боярина дом; но жена боярина, по имени Ирина, женщина благочестивая и богобоязненная, устрашаясь произнесенных Стефаном слов Спасителя, начала увещевать мужа относительно того, что он оскорбил такого святого мужа и скоро успела достигнуть того, чтобы боярин пожелал примириться с Стефаном: последний был призван; боярин испросил у него прощения, а он в свою очередь испросил прощения у боярина, и Косме предоставлено было исполнить его желание – постричься в монахи. Со страхом и нетерпением ожидавший исхода дела и бесконечно обрадованный благополучным его исходом, Козьма поспешил раздать убогим совершенно все свое имение и остался наг, после чего отведен был Стефаном в Симонов монастырь к его основателю – игумену Феодору, которым и пострижен был в монахи с прежде данным ему именем Кирилла. Пострижение Козьмы-Кирилла имело место не ранее 1380 г., когда ему было не менее 43-х лет от роду[6]. Хотя Кирилл принял монашество в возрасте не юношеском, а зрелом мужеском, но в то время было у нас, в след за Грециею, если не всеобщим, то весьма распространенным обычаем, чтобы новопостригаемые монахи были отдаваемы в духовное руководство, как ученики старцам, пожилым и опытным монахам, - и Кирилл отдан был игуменом Феодором в духовное руководство монаху Михаилу, который потом поставлен был в епископы Смоленские. Старец Кирилла был муж, проходивший великое по Боге житие, упражнявшийся в молитвах, посте, бдениях и всяком воздержании, - и Кирилл, предавший себя в полное ему повиновение и возревновавший его доброму житию: смотря на его протяженные молитвы, на безгневие и любомудрие и на безмерные труды, вознаграждая за потерянное время, старался все то исправить сам; и таким образом во всем повиновался (и подражал) старцу: пост вменял в пресыщение, зимний холод, от которого не хотел защищаться одеждой вменял себе в теплоту, томил плоть свою всяким воздержанием, а сна принимал только мало нечто, и то не лежа, а сидя. Он просил было у старца дозволения есть не каждый день, а принимать пищу через два и через три дня; но старец не дозволил ему этого и повелел есть хлеб с братиями, только не до сытости. Читая по ночам псалтырь, старец приказывал Кириллу класть поклоны и очень не редка это чтение псалтыри одним и полагание поклонов другим продолжалось (через всю ночь?) до самого ударения к заутрене. На все церковные службы Кирилл старался приходить в церковь первым. Во время своих первых монашеских подвигов под руководством старца Кирилл подвергался искушениям от бесов: когда во время исправления или обоими ночного правила Михаил выходил из кельи, то бесы являлись Кириллу в разных странных и страшных образах и пытались ужасать его; а иногда и во время нахождения в келье Михаила, производили вне ее как бы некоторый гром (тутец) и ударяли в ее стену. От всех искушений бесовских Кирилл ограждал себя и освобождался призыванием имени Иисусова, знамением креста и молитвою. Пробыв в научении великого подвижника время немалое, он постоянно вел себя так, что как будто во все время старался вовсе не иметь своей воли, а только одно безрассудительное послушание. После начального учения в подвигах монашеских под руководством старца, каковое учение, вероятно, окончилось вместе с тем, как Михаил был избран в епископы Смоленские, что имело место в конце 1383 – начале 1384 г., Кирилл, по приказанию игумена Феодора, назначен был на послушание служить в хлебной (сам захотел на такое низкое и трудное послушание; если бы не захотел, то не был бы послан). Здесь он носил воду для квашен, рубил дрова и приносил хлебы из хлебной в трапезу. В то же время со всею ревностию упражнялся и в подвигах монашеских: нередко простаивал на молитве по целым ночам, пищи принимал не более того, что совсем не упасть («не свалиться») от голода, а иногда ел лишь столько, чтобы не дать заметить своего поста братиям; пил исключительно одну [воду], и ту не более, как для утоления жажды; вообще старался быть врагом немилостивым своей плоти, поминая апостольское слов, что егда телом немощствую, тогда духом силен есмь [2 Коринф. XII, 10]. 

Своими ревностнейшими и суровейшими подвигами, начатыми с первой минуты пострижения, преп. Кирилл успел в весьма непродолжительное время столько прославиться, что успел приобрести исключительное уважение такого светильника между монахами, как преп. Сергий Радонежский. Приходя в Симонов монастырь, для посещения своего племянника с его братией, преп. Сергий делал так, что не идя к игумену, прямо отправлялся в хлебную к преп. Кириллу, дыбы вести с ним продолжительную беседу о пользе душевной, так что игумен с братией должны были приходить сюда – в хлебную для первого приветствия своего высокого посетителя. Проведши на послушании в хлебной не малое время, преп. Кирилл послан был игуменом на новое послушание в поварню. Продолжая с исполнением нового послушания упражнение в прежних подвигах, преп. Кирилл достиг теперь состояния слезной сокрушенности (если можно так выразиться): жарясь огнем поварни, он говорил себе: «терпи, Кирилл, этот огонь, чтобы сим огнем мог избежать тамошнего огня», - и получил от Бога такое умиление, что не мог вкушать без слез самого хлеба и сказать одного слова. Слава преп. Кирилла, как подвижника, до того наконец возросла, что он решился сокрыть добродетель, которую имел под видом юродства и начал творить «некая, подобна глумлению и смеху». За это подобное глумлению и смеху игумен начал наказывать его эпитимией поста о хлебе и воде, - иногда сорокадневного, иногда более продолжительного. Преп. Кирилл с радостию исполнял возлагавшиеся на него эпитимии, так как они составляли то, чего он именно желал, и вел себя так, чтобы получать все более и более продолжительные, дабы об его добровольном посте думали как о посте невольном; это продолжалось до тех пор, пока игумен не узнал, с какою целию он ищут эпитимий. В поварне преп. Кирилл должен был подвизаться на людях, и ему пришел помысл уйти в келью, чтобы подвизаться уединенно и стяжать большее умиление. С просьбой об этом он не обратился к игумену, а к Божией Матери, на которую возлагал все свое упование и которой вверял себя со всеми своими помыслами, - и Божия Матерь устроила так, как он желал: игумен захотел написать одну книгу и возложил это дело на Кирилла, для чего он должен был пойти в келлию. В келлии он проводил дни в писании книги, а большую часть ночей в коленопреклоненных молитвах. Против своего ожидания преподобный не имел в келье такого умиления, как в поварне; поэтому, он снова начал просить Божию Матерь, чтобы она возвратила его в поварню, что она и сделала, внушив мысль об этом игумену. На послушании в поварне, считая и с хлебной, преп. Кирилл провел 9-ть лет, и все это продолжительное время было времен злого добровольного страдания, ибо в то время он вовсе не хотел надевать овчинной одежи (носить шубного), в следствие чего было так, что днем он жарился у огня, а ночью мерз от холода. После [13]-летнего приблизительно монашествования преп. Кирилл посвящен был во священники или иеромонахи. Исправляя недельную череду служения вместе с прочими священниками или иеромонахами монастыря, в свободные от службы недели он по прежнему исполнял послушание в поварне. Проведши так довольно значительное время, он начал было безмолвствовать в келье, но основатель и архимандрит (в позденейшее время настоятельства) Симонова монастыря Феодор поставлен был в епископы Ростовские, - это было [в 1387-м году] и на место Феодора был поставлен в архимандриты монастыря он – Кирилл. Не оставляя своих подвигов, со всем усердием начал было проходить преп. Кирилл должность архимандрита: старательно управлял дела монастырские, ко всем братиям – большим и малым относился с одинаковой любовию, всем показывал собою пример смирения; но из весьма близкой к монастырю Москвы топами устремились к прославленному подвигами архимандриту, ища у него душевной пользы, князья и вельможи. Преп. Кирилл увидел, что в сане архимандрита невозможно соблюдать безмолвия и решил отказаться от настоятельства и удалиться в келью. Но пробыв [не]сколько времени в келье, он вовсе не избавился от многочисленных не только из Москвы, но и из всех мест, посетителей, искавших у него душевной пользы; между тем назначенный на его место в архимандриты Симоновские некий Сергий Азаков, видя, как к нему – преподобному стекаются отовсюду толпы посетителей, а он – архимандрит остается как бы в презрении, воспылал против него сильною ненавистию. Тогда преподобный, {не} давая место злу, оставил Феодоров Симоновский монастырь, в котором постригся и столь продолжительное время подвизался, и перешел в другой монастырь, находившийся на Симоновом, который построен был ранее Феодорова и который назывался по отношению к нему древним или старым. Но так как и здесь безмолвствовать было так же неудобно, как и в монастыре Феодоровом, то, выселившись сюда на время, преподобный начал помышлять о таком месте, где бы он действительно мог уединиться от мира для своего подвига. Мысли его привлекал к себе пустынный Белозерский край. Божия Матерь, водительству которой он во всем вверял себя, действительно указала ему в чудесном видении на этот край, как на страну, в которую он должен идти. В то время, как он занимался разведываниями о желаемом для него месте, возвратился из Белозерья сопостриженник его в Феодоровом монастыре монах Ферапонт и на его вопрос: есть ли в Белозерьи места, удобные для уединенного безмолвия, отвечал, что есть весьма многие. Тогда преп. Кирилл, после многолетних подвигов в Москве и имея 60 лет от роду, решился идти в Белозерье, при чем изъявил желание быть его спутником сейчас помянутый Ферапонт[7]. Пришед в Белозерье, Кирилл с Ферапонтом начали искать места, какое им было желательно. Долго их поиски были напрасны, ибо ни в одном из многих, виденных мест Кирилл не узнавал того места, которое было показано ему в чудесном видении. Наконец пришли на то место, на котором был поставлен преп. Кириллом его монастырь; увидав его, он тотчас узнал в нем место, показанное ему в видении, и с словами: «зде покой мой в век века, зде вселюся, яко Пречистая изволи его», остановился в нем. Место это находилось в 37 верстах на юговосток от города Белозерска (нынешнего), на северном берегу озера Сиверского, при впадении в него речки Копани или Свияги, и не в дальнем расстоянии от других двух озер – Долгого и Лунского или Бабьего (в настоящее время монастырь находится в городе Кириллове, - уездном Новгородской губернии, который в 1776 г. был образован из подмонастырной слободы).

Поставив на месте сень или палатку, Кирилл и Ферапонт начали копать келью в земле; но так как они были несогласны обычаями и Ферапонт не чувствовал в себе готовности к тому тесному и жестокому житию, которого искал Кирилл, то прежде чем было приготовлено постоянное жилище, первый оставил последнего, чтобы не в дальнем расстоянии от него поселиться отдельно (основанный преп. Ферапонтом монастырь, называвшийся по его имени Ферапонтовым, находился в 15 верстах к северу от Кириллова, при озере Бородавском, - по Пахомию – Паском; монастырь закрыт в 1798 г. и в настоящее время остается на его месте его бывшая подмонастырная слобода, известная под именем Ферапонтовой слободы). Поселившись в выкопанной в земле келье, преп. Кирилл начал упражняться в том подвиге, для которого пришел в Белозерскую пустыню. Но диавол, увидевший, что он будет прогнан от места, делал было попытки заставить удалиться самого преподобного. Один раз последний обходил с двумя жившими не в дальнем расстоянии от его кельи и посещавшими его крестьянами окружавшую его жилище местность; вдруг напала на него такая сонливость, что он не мог стоять на ногах и тотчас же должен был прилечь; во сне он услышал громкий голос: «беги, Кирилл», и едва он пробудившись отскочил от места, как на него, и именно – как раз поперек его, упало огромное дерево: познав наветование вражие, преподобный начал молиться Божией Матери, чтобы она отняла от него сон, и молитва его настолько была услышана, что он стал в состоянии проводить без сна многие дни и ночи. Место, выбранное Кириллом для жительства, представляло большой бор и чащу, так что он должен был расчищать его; когда, расчистив его, он собрал сучки от срубленных деревьев (хворост) в кучи и когда он зажег последние, то диавол вдруг напустил такой ветер, что он очутился среди огня; но ему явился некто в образе его опекуна боярина Тимофея Васильевича и с словами: «иди за мной» вывел его из огня невредимым. В непродолжительном времени, после того как преп. Кирилл поселился на своем месте жительства пришли к нему из Симонова монастыря два брата (один по имени Зеведей, другой Дионисий), которые, быв единомыслены ему, желали сожительствовать с ним и по мере сил подражать его высокому примеру: преподобный, весьма обрадовавшись их прибытию, принял их с великою любовию. Вскоре начали приходить к нему и другие, желавшие постричься в монашество и быть его учениками, а также пришло и еще несколько братий из Симонова монастыря, и таким образом около его (Кирилла) кельи в непродолжительном времени после его поселения на месте составилась монашеская община. Появление в известных местностях монастырей и монашеских общин весьма не редко возбуждало в местных жителях чувство вражды к ним, ибо у последних являлось опасение, что монастыри постараются захватить в свою власть окрестные земли. Чувство подобной вражды возбудил и преп. Кирилл в одном из местных жителей, (по имени Андрее, - вероятно помещике, который опасался как бы его поместные земли не были отданы в собственность Кириллу) и он решился было сжечь преподобного в его келье; но его многократные попытки сделать это постоянно оканчивались неудачей, при чем ясно было непосредственное вмешательство промысла Божия, бдевшего над преподобным, и злоумыслитель пришел наконец в сознание и очистил свою совесть искренним раскаянием перед последним (спустя некоторое время он принял монашество в монастыре Кирилловом). Собравшееся около преп. Кирилла братство имело нужду в церкви для молитвы, и братия обратилась к нему с просьбой о построении церкви; но место удалено было от человеческих жилищ и трудно было достать плотников; тогда преп. Кирилл обратился с усердной молитвой к Божией Матери, на которую возлагал свое упование, и Она – нарочитая покровительница (патронесса) преподобного устроила так, что плотники пришил и незваные: они построили церковь во имя Успения Божией Матери. Когда пронеслась в окрестной стране весть, что Кирилл строит монастырь, то между жителями ее распространилось убеждение, что он принес с собой из Москвы многое богатство, каковое убеждение еще более утвердилось, когда узнали, что в Москве он был архимандритом Симонова монастыря. Один из местных жителей, некий боярин, по имени Феодор, желая овладеть мнимым богатством преп. Кирилла, наслал на него разбойников (как должно подразумевать, вошед с последними в сделку относительно дележа добычи); но разбойники, приходив под монастырь по одну ночь и по другую, в оба раза видели кругом его множество людей, часть которых была вооружена луками; думая, что приехал в монастырь какой-нибудь вельможа для молитвы (и что разбойниками была видена его свита), боярин послал в него справиться; но ему принесено было известие, что в монастыре никого не было уже более недели; тогда он пришел в чувство (поняв, что разбойниками были видены охранители монастыря не обыкновенные) и, страшась казни Божией за свой умысел на святого мужа, поспешил к преподобному, чтобы принести ему искреннее покаяние; а преподобный, простив и поучив его, сказал ему: «уверяю тебя, чадо Феодор, что я ничего не имею, кроме этой одежды, которую видишь на мен, и небольшого количества книг»; с тех пор Феодор начал иметь великую веру к преподобному, почитая его не столько как человека, сколько за ангела Божия. 

Собравшаяся около кельи преп. Кирилла монашеская община, после того, как была построена для нее церковь, превратилась в настоящий монастырь. И преп. Кирилл немедленно озаботился тем, чтобы благоустроить свой монастырь посредством введения в нем определенного, имевшего быть строго соблюдаемым, монастырского или монашеского устава. Он не начертал своего устава письменно, а прямо ввел его на практике или на деле, и мы знаем его (устава) подробности лишь настолько, насколько сообщает их его (Кирилла) жизнеописатель[8]. У последнего читаем об этих подробностях устава отчасти как передачу предписаний, отчасти как передачу бывшей действительности: «Было узаконение блаженного Кирилла, чтобы в церкви (на службах) никому ни с кем не разговаривать и никому не исходить из церкви прежде окончания (служб), но всякому пребывать на (церковных) славословиях в своем установленном чине (при отправлении своих, назначенных, обязанностей); также чтобы к евангелию и святым иконам (для целования) подходили соблюдая старшинство, дабы не происходило (при сем) беспорядка. Также и в трапезу исходили (из церкви) по старшинству и по местам (какие занимали за ее столами); в трапезе все сидели по своим местам и молчали, так что никого (из них) не было слышно, кроме одного чтеца; братиям всегда бывали три кушанья (а сам два кушанья), кроме постных дней, когда (поется) аллилуйя (и когда полагалось по два кушанья?); вставая от трапезы, отходили в свои кельи, в молчании благодаря Бога и не уклоняясь на какие-нибудь беседы и не заходя по дороге из трапезы в чужие кельи, кроме великой какой-нибудь нужды. Однажды случилось одному из учеников преподобного, по имени Мартиниану, зайти от трапезы к одному брату некоторой ради нужды; когда увидел его святой, что он уклонился к чужой кельи, призвал его к себе и спросил: куда он шел; когда этот отвечал, что имел дело до брата и потому хотел идти к нему, то святой, как бы укоряя его, сказал: «так ли сохраняешь ты чин монастыря, не мог ли ты пойти сначала в свою келью и совершить должное молитвословие, а потом, если было нужно тебе, пойти к брату»; когда Мартиниан улыбаясь сказал: «если бы я пришел в келью, то не мог бы выйти из ней (потому что, - как должно подразумевать, - это было запрещено), то святой сказал: «так делай всегда, - сперва (прямо) иди в келью, келья (уединенное размышление в келье о монашеских обязанностях) всему научит тебя (т.-е. научит между прочим и тому, чтобы не иметь дел до братьев и поэтому не видеть нужды ходить к ним в кельи). – Был же такой обычай: если кто-нибудь присылал к какому-нибудь брату письмо или гостинец («поминок»), то письмо, не распечатывая, приносили к святому, также и гостинец; равным образом, если кто-нибудь из братий хотел написать куда нибудь письмо, то без отчего разрешения не смел посылать. Монахам не дозволял иметь по кельям ничего собственного и ничего не звать своим, но все иметь, по апостолу, общее, «яко да сего ради не раби будем тем, ихже нарицаем» (? – отрицаемся при пострижении), а серебро и золото совершенно в братии и не именовалось, кроме монастырской казны, из которой получали все, что было потребно. Если кто чувствовал жажду, то шел в трапезу и там с благословением утолял ее; хлеба же или воды или другого чего такового (ни у кого) в келье ни под каким видом не обреталось, за исключением воды для умывания рук, и если случалось, что кто-нибудь приходил в келью к кому-нибудь из братий, то ничего не видел в кельи кроме икон и книг.

Таким образом (братия) свободны были от всего (от всяких забот), имея одно только попечение, чтобы превосходить друг друга любовию и смирением и как можно ранее приходить (в церковь) на пение. Также и на работы монастырские, если какие когда случались, отходили со страхом Божиим и совершали их, работая не как человекам, но как Богу или как бы стоя пред Богом, и не было между ними празднословия или разузнавания и пересказывания мирских вестей, но каждый из них в молчании соблюдал свое любомудрие, а если кто хотел и говорить, то ничего иного, как (что либо) от Писания на пользу прочим братиям, в особенности не знающим Писания. Что касается до уряжения («устроения») их жизни (относительно монашеских подвигов), то оно было весьма различно, ибо блаженный каждому из братий (смотря по его нравственным силам и душевным расположениям) давал «образ и меру правилом». Те из бартий, которые умели какое-нибудь рукоделье, делая что-нибудь, относили в казну, себе же никто ничего не делал без благословения, ибо, как мы сказали выше, все имели из казны, - одежду и обувь и прочее, что относится к телесной потребности. Сам преподобный отнюдь не терпел видеть на себе какую-нибудь красоту одежную (в одеже), но ходил просто в одеянии разодранном и многошвенном (многозаплатанном). Молил всех и запрещал всем, отнюдь не иметь своего мудрования и быть готовым ко всякому послушанию, дабы таким образом плод приносился Богу, а не своей воле последовали. – Был у блаженного Кирилла и такой обычай: по окончании утреннего славословия и по совершении своего обычного правила приходил в поварню, чтобы посмотреть, какое будет утешение братии, и молил блаженный служителей, чтобы сколько возможно старались делать к братскому упокоению, иногда же и сам помогал им своими руками к учреждению братий, и таким образом всячески старался об упокоении братии. Что касается до меду или другого (хмельного) пития, от которых пьянство (которые производят опьянение), то отнюдь не повелевал быть в монастыре, и таким образом посредством этого устава блаженный отрезал Змиеву главу пьянства и совершенно исторг его корень, и уставил, чтобы не только при его жизни не было в монастыре меду или другого пьянственного питья, но и особенно по его преставлении. Когда случались в монастыре какие-нибудь недостатки, а братия просили святого послать к каким-нибудь христолюбцам, чтобы просить у них нужного братиям: то он не допускал этого, говоря: если Бог и Пречистая забудут нас на месте сем, то напрасно мы и живем (потому, очевидно, живем недостойным образом), и таким образом утешал братий и учил их не просить милостыни у мирских. – Был у святого ученик по имени Антоний, великий по Боге житием и рассуждением в иноческих и в мирских: его посылал блаженный Кирилл однажды в году купить, что было нужно к телесной потребе братиям, т.-е. одежу, обувь, масло и прочее, и потом уже из монастыря не исходили, если только не случалось какой-нибудь нужды; если же кто из мирских присылал милостыню, то принимали ее, как посланное от Бога, благодаря Бога и пречистую Его Матерь. – Однажды пришла (в монастырь) княгиня благочестивого князя Андрея (Дмитриевича), по имени Аграфена, в области супруга которой было то место, где теперь монастырь; будучи весьма благочестива и милостива и имея великую веру к иноческому чину, а в особенности к блаженному Кириллу, она хотела учредить братию рыбным столом; но святой не повелел есть рыбы, потому что был великий пост; княгиня, как благочестивая, молила его, чтобы позволил братии есть рыбу, но он никак не дозволил этого, говоря: если я сделаю это сам, то буду разоритель монастырского устава, по сказанному: еже созидаю, сия сам и разоряю; начнут и после моей смерти говорить: сам Кирилл повелел в пост есть рыбы; это делал святой, - прибавляет от себя жизнеописатель, - чтобы никоим образом не разорился монастырский обычай, а особенно уставленное святыми отцами[9]. 

Устав общежительный, требующий для своего введения многих так сказать приспособлений: постройки зданий (поварни, хлебной, трапезы, келарской, рухлядной, житницы) и устроения способов снабжения братии пищей, одеждой и обувью, не мог быть введен вдруг, а только в течение более или менее продолжительного [времени]. А поэтому и историю введения этого устава преп. Кириллом в его монастыре должно представлять так, что он немедленно по образовании монастыря приступил к введению в последнем нашего устава лишь настолько, насколько это он (устав) позволял (заведение ежедневного богослужения, предписание правил относительно поведения братии) и что совершенно ввел он его не скорее, как в продолжение лет пяти-шести. 

Мы видели выше, что говорит жизнеописатель преп. Кирилла о способе приобретения им необходимых для братии жизненных потребностей, именно – что один раз в году он посылал одного из братий закупать одежду, обувь, масло и прочее. Странно, что жизнеописатель не говорит прямо о хлебе, который составлял главную жизненную потребность. Это как будто заставляет предполагать, что для получения хлеба преп. Кирилл вел с своей братией собственное хлебопашество (если только не предполагать, что хлеб доставляем был ему натурою его окрестными почитателями). Преп. Кирилл вовсе не имел собственных денег, и поэтому в том или другом размере приобретал он жизненные потребности посредством покупки, он покупал их на деньги, которые получал от своих почитателей и вообще от благотворителей или иначе, - что денежная милостыня почитателей и благотворителей была одним из главных средств содержания преп. Кирилла с его братией. Составляет весьма недоуменный и весьма не легко разрешимый вопрос то, что читается у жизнеописателя преп. Кирилла о нехотении последнего приобретать монастырю села или вотчины. «Один боярин, по имени Роман Иванович, - рассказывает жизнеописатель, - имея великую [веру] к пречистой Богоматери и Ее угоднику Кириллу, давал в монастырь всякий год по 50 мер хлеба; потом он надумал совсем отдать монастырю в полное владение то село, хлеб с которого доставлял ему, и послал святому грамоту на село; святой, получив грамоту, начал размышлять в себе: если захочем владеть селами, то будут у нас заботы, могущие нарушить безмолвие братии и из нас самих должны будут быть посельские и распорядители («рядники»: нарядчики), но лучше жить так, без сел, ибо душа одного брата дороже всякого имения; поэтому отослал грамоту назад к боярину и с нею отправил к нему свое послание, в котором писал: «изволилось тебе, человече Божий, дать село к монастырю – дому Пречистыя для пропитания братии; но – теперь даешь ты по 50 мер хлеба, давай, если хочешь, по 100 мер братиям, и этим мы будем довольны; селами же своими владей сам, ибо оне ни потребны ни полезны братии»[10]. – «Один боярин, по имени Даниил Андреевич, - еще рассказывает жизнеописатель, - имея великую веру к пречистой Божией Матери и к блаженному Кириллу, захотел по своей смерти придать село монастырю Пречистой, и пришел некий брат монастыря, по имени Феодосий, и известил святого, что боярин предает по смерти своей село их монастырю, говорил преподобному, чтобы он, если хочет, послал осмотреть, что есть в том селе; но святой не захотел принять села и сказал: я не желаю сел при моей жизни, а после моей смерти, как хотите, так и делаете»[11]. – Таким образом, в сейчас приведенных нами рассказах жизнеописателя положительно утверждается, что преп. Кирилл не принимал сел и что при его жизни монастырь не владел ими. Между тем мы положительным образом и несомненно, из официальных свидетельств, знаем, что преп. Кирилл приобретал села и даже приобрел их значительное количество[12].

Трудность составляет то, как примирить жизнеописателя с опровергающими его и не подлежащими никакому сомнению свидетельствами. Пахомий писал житие преп. Кирилла в самом его монастыре и со слов монахов, которые еще застали его в живых и следовательно которые хорошо должны были знать, приобретал или не приобретал он села; да если бы и не со слов подобных монахов, то в монастыре всегда долженствовало быть известным всем и каждому на основании дарственных и крепостных грамот (купчих крепостей), что преп. Кирилл приобретал села: с какой же стати монахи Кириллова монастыря положительно уверяли Пахомия, что он – преп. Кирилл не приобретал и не принимал сел? В ответ на этот вопрос могут быть сделаны два предположения: или что монахи Кириллова монастыря умышленно, т.е. заведомо ложно или лживо хотели создать преп. Кириллу славу нестяжателя, или что они говорили Пахомию о нестяжательности преп. Кирилла настоящую правду, только эта нестяжательность представлена у последнего, по умышлению ли (так сказать) монахов или его собственному, в форме не совсем соответствующей действительности. Предполагать первое о монахах Кириллова монастыря и именно – еще бывших учениках самого преп. Кирилла мы совершенно не находим возможным и поэтому считаем единственно вероятным второе[13]. Что касается, до этого второго, то должно думать, что преп. Кирилл по своим убеждениям и мыслям был нестяжатель или противник вотчинновладения монастырей, - что если он приобретал монастырю села, то уступая только настоятельным желаниям в сем отношении большинства своей братии и что меньшинство братии Кириллова монастыря, современное Пахомию и державшееся убеждений преп. Кирилла и хотело представить его (Кирилла) в житии на самом деле тем, чем быть он только хотел бы (т.е. нестяжателем). Сомнение в том, действительно ли прилично и полезно и вообще надлежит монастырям {владеть} вотчинами, возбуждено было у нас несколько ранее преп. Кирилла, а в разрешение сомнений даваемы были людьми авторитетными ответы, что совершенно не прилично, не полезно и не надлежит. Преп. Афанасий Высотский, ученик преп. Сергия Радонежского и основатель Серпуховского Высотского монастыря (по просьбе Серпуховского князя Владимира Андреевича Донского) спрашивал митр. Киприана (в [1390-1405 гг.]: как ему быть с селом, которое князь (сейчас помянутый) дал его монастырю, и получил от митрополита [ответ], что крайне хорошо было бы, если бы он, имея твердое упование на Бога относительно пропитания, нашел возможным отказаться от села, ибо пагуба для чернецов владеть селами[14]. Мог быть утвержден преп. Кирилл в своих убеждениях именно ответом Киприана Афанасию; мог он быть утвержден в них помимо Киприана писаниями отеческими; а мог наконец он дойти до них и сам собою, ибо для человека, который способен мыслить самостоятельно, возвышаясь над примерами и данной действительностью, не особенно трудно увидеть и понять, что совершенное отрицание от всего, что в мире, каково есть монашество, и притяжение от мира, наиболее так сказать мирского, его сел и имений, составляет непримиримое противоречие. Если преп. Кирилл поступал не так, как мыслил, то вероятно, что он видел себя к этому вынужденным, - что оставаясь и оставляя свой монастырь при одном средстве содержания – уповании на Бога и на Матерь Божию он опасался иметь слишком ограниченное число учеников и что таким образом он решался как бы пожертвовать собою другим, не возвышавшимся до его убеждений и мыслей. Для чего те современные Пахомию монахи Кириллова монастыря, которые диктовали ему житие преп. Кирилла, хотели представлять последнего нестяжателем не только по убеждениям, но и на самом деле, это не совсем понятно. Во втором из приведенных нами рассказов преп. Кирилл говорит монаху Феодосию: «я при моей жизни не ищу сел, а после моей смерти, делайте, как хотите», и можно было бы подумать, что монахи, диктовавшие Пахомию житие преп. Кирилла, хотели преподать этими словами (как и вообще обоими рассказами) наставление современным себе монастырским властям, слишком усердно заботившимся о приобретении сел: но монастырским властям, которые имели у себя в руках и хранили дарственные грамоты и купчие крепости на села, принятые от дарствователей и приобретенные посредством купли преп. Кириллом, напрасно было бы преподавать наставления. Вероятнее поэтому думать, что представлять дело так, как оно действительно было, т.е. что преп. Кирилл был противником вотчиновладения только по своим убеждениям и мыслям, но не в своем поведении, они считали предосудительным для его памяти, так как в этом случае они могли опасаться, что он будет признан читателями жития за человека слабого, не имевшего сил противиться наклонностям большинства своих монахов. Когда монахи устами Пахомия рассказывают два действительные случая неприятия преп. Кириллом предлагавшихся ему сел, то в виду положительной и несомненной известности нам того, что преп. Кирилл не отказывался от принятия сел, по видимому, надлежит думать, что эти два случая сочинены монахами. Но нам решительно не представляется вероятным думать этого, и мы полагаем, что случаи действительно имели место и только были случаями исключительными: преп. Кирилл мог уклониться от принятия сел именно от упомянутых двух бояр или потому, что опасался стать чрез это в нежелаемую для себя зависимость от них или потому, что считал их дарствователями недостойными. 

Итак относительно средств содержания основанного преп. Кириллом монастыря надлежит думать, что в первое время средствами этими были добровольные приношения (милостыни) почитателей преп. Кирилла и вообще благотворителей, усердствовавших к монашеству, а потом вместе с ними и на первом перед ними месте доходы с собственных недвижимых имений. Так как число братий в монастыре у преп. Кирилла было не особенно велико – по вероятной причине, о которой скажем ниже: то надлежит думать, что монастырь не испытывал никакой нужды и в первое время и что потом его средства были более, чем достаточны. 
В Белозерской пустыне и в своем Белозерском пустынном монастыре преп. Кирилл прожил 30 лет, пришед в пустыню 60-летним старцем и дожив в ней до глубокой старости 90-летней. В весьма непродолжительное время после его прибытия в пустыню собралась к нему община людей, желавших с ним и под его руководством монашествовать и подвизаться. Эта община скоро превращена была им в настоящий монастырь, а в монастыре он тотчас же начал вводить общежительный [устав]. Таким образом, лет пять-шесть прошло в устроении монастыря, а за тем в продолжение 25-ти он игуменствовал в благоустроенном монастыре. 

Игуменство преп. Кирилла должно быть представляемо как ревностнейшее и вседушнейшее руковождение людей по избранному ими исключительному пути в царство небесное. Жизнеописатель преподобного со слов его бывших учеников говорит об его игуменстве: «Общему житию совершитель и всем всяк, по апостолу, быв (-л), да всех приобрящет, да всех спасет, да всех Богови приведет, да со дерзновением речет к Владыце своему: се аз и дети, еже (sic) ми дал еси; всех бо яко отец любяше, о всех печашеся, о всех полезная промышляше и всех яко свой уд миловаше; всех душевныя струпы обязоваше, всех (от) телесных недуг исцеляше, всем от злоб согнитие очищаше, всем любовный пластырь тех вередом прилагаше, всех маслом милования помазоваше; не бяше тогда (в игуменство Кирилла) скорбяща или оскорбляема, аще бо некто и малодушен или ленив, но той собою исправляше, собою образ даяше, и иже нань всуе гневающемуся благоуветлив беяше, и аще кто тому пререковаше, долготерпением и молчанием того к любви привлачаше»[15]. 
Быв игуменом своего монастыря, со всем усердием заботившимся о приведении к Богу всех своих учеников, преп. Кирилл вместе с сим продолжал оставаться и тем, чем был прежде, - усердным учителем мирян. Когда он жил в Москве, к нему притекали искать у него душеспасительных бесед и поучений преимущественно жители Москвы. После того, как переселился в Белозерье, он стал учителем мирян так сказать всероссийским: он прославился теперь на всю Россию, и – по словам жизнеописателя – «мнози от различных стран (областей) и градов прихожаху к святому, хотяще видети его и пользоватися от него»[16]. 
За свою высокую святость преп. Кирилл еще при своей жизни удостоился от Бога обильного дара чудотворений, чему жизнеописатель приводит многие примеры и о чем он вообще говорит: «Многа изрядная чудеса бываху (по молитвам святого), - лукавых бесов отгнания, недугом различным исцеления, слепым очесы разрешения, лишенным разума целомудрия с Богом податель (-даяние)»[17]. Слава преп. Кирилла, как чудотворца, столько же широко была распространена по всей России, сколько и его слава, как учителя[18]; это видно из того, что присылал к преподобному просить его молитв о чудесной помощи даже князь Белевский, живший от него на другом конце России и отделенный от него пространством более чем 20-ти дней пути[19]. 

Почувствовав приближение смерти, преп. Кирилл написал послание к Белозерскому князю Андрею Дмитриевичу, в котором просил его, чтобы он – князь имел к его – Кирилла монастырю такую же любовь после его смерти, какую имел при его жизни, и в особенности просил и со слезами молил о том, что составляло его главные предсмертные заботы, а именно – чтобы он – князь не попустил в чем нибудь быть разорену тому чину общего жития, который им – Кириллом был установлен в монастыре. Об этом последнем преп. Кирилл писал князю: «И по моем еси животе имел любовь и веру к монастырю Пречистыя и свой привет сыну моему Иннокентию (которого он оставлял вместо себя игуменом монастыря) и ко всей братии, которые имут по моему преданию житии и к игумену повиновение имети; а иже не восхощет по моему убогому житию житии в монастыри том, - имет нечто от общаго жития и чина разаряти и игумену не повиноватися, о сем убо тебе, своего господина и духовнаго сына моего, благословляю и со слезами молюся, да не попустиши сему тако бытии, но паче ропотники и раскольники, иже не хотящеи игумену повиноватися и по моему жит(ь)ицю житии, прочее из монастыря изгонити, яко да и прочая братия страх имут»[20]. Последним увещанием умиравшего преп. Кирилла к братии было, чтобы они имели любовь между собою, чтобы не было между ними никоторых раздоров и сваров и чтобы ничего не было разорено у них от общего жития. Скончался преп. Кирилл, имея, как мы сказали выше, 90 лет от роду, 9 Июня 1427 г. 
Мы передали рассказ Пахомия о преп. Кирилле без всяких собственных комментариев. В рассказе этом преп. Кирилл изображается далеко не так, чтобы мог быть созерцаем читателем, как живое лицо, и не вполне со всеми своими качествами и свойствами. Пред очами учеников преп. Кирилла, нет сомнения, со всею ясностию предносился образ их исключительно-замечательного и великого учителя, и должно думать, что они сделали все от них зависевшее, чтобы Пахомий мог начертать этот образ со всею ясностию и полнотой. Но последний, как уже мы говорили выше, писал жития святых («пек» их) очень поспешно и небрежно. Написать было поручено ему правительством – великим князем и митрополитом, и он постарался написать житие, которое бы могло быть принято за хорошее, т.е. которое бы могло быть принято за хорошее, т.е. которое было бы достаточно обширным. Но эта обширность жития весьма относительна, так что сравнительно с нею житие могло бы быть обширнейшим, и Пахомий достигает этой весьма относительной обширности таким образом, что берет главным образом те данные биографии преп. Кирилла, которых литературное изложение было наиболее легко, именно – его чудеса, рассказы о которых (весьма не трудные в литературном отношении) и составляют значительнейшую часть жития. Даже внешнюю историю преп. Кирилла он излагает нисколько не удовлетворительным образом. Главное в этой внешней истории составляет переселение преп. Кирилла в Белозерье, основание им здесь монастыря и почти 30-летнее игуменствование в монастыре; но его речи об основании монастыря и об игуменстве из рук вон недостаточны и так сказать небрежно-ничтожны. О московской жизни преп. Кирилла Пахомий говорит более обстоятельно; но и здесь, если бы мы не знали положительным образом, что пишет человек, пользовавшийся рассказами современников и учеников, никак бы этого не подумали, а напротив думали бы, что пишет кто-то очень поздний, располагавший в своих руках очень скудными сведениями. 
Но если Пахомий вовсе не заботится о том, чтобы начертать живой настоящий образ преп. Кирилла; то по крайней мере указывает некоторые черты этого образа. А затем последний может быть восстановлен при помощи памятников, которые оставил после себя преп. Кирилл, и при помощи следов, которые он оставил по себе в истории нашего монашества. 

Преп. Кирилл был великий подвижник: во всем том объеме, какой только был доступен для сил его физической природы, он подвизался продолжительными молитвами и частыми поклонами, бдением, постом и суровыми физическими трудами (в хлебной и в поварне Симонова монастыря). Но он подвизался не одним только внешним образом; он так сказать соединял в себе двойного подвижника. Известно, что у греческих монахов с древнего времени были два вида подвижничества: подвижничество внешнее, состоявшее в сейчас нами указанном, и подвижничество внутреннее, состоявшее в постепенном очищении, усовершении и возвышении помыслов души и возведение их к единому богомыслию, и получившее в позднейшее время свое особое название умного делания. В Симоновом монастыре и вообще в Москве преп. Кирилл несколько раз удалялся для безмолвия в келлию. Под этим безмолвием нельзя разуметь ничего иного, как внутреннее подвижничество. О пребывании преп. Кирилла в поварне Симонова монастяря Пахомий говорит: «и тамо больши (чем прежде в хлебнее) воздержашеся, в памяти всегда имея огня неугасимаго и вечнаго мучения и ядовитаго червия, и на огнь часто взирая глаголаше к себе: «терпи, Кирилле, огнь сей, да сим огнем тамошняго возможеши избежати», и от того толико умиления дарова ему Бог, яко ни самаго того хлеба могущу ему без слез вкусити или слова проглаголати»[21]: а по Иоанну Лествичнику успехам внутреннего подвижничества всего более помогает непрестанная память смерти, а слезы сокрушения и умиления составляют то, чем инок, трудящийся в подвиге внутреннего делания, должен размягчать свою душу[22]. Между рукописями, собственноручно написанными преп. Кириллом, до сих пор сохраняется в его монастыре Лествица сейчас помянутого Иоанна Лествичника: но Лествица представляет собою ни что иное, как руководство для инока к внутреннему подвижничеству. Таким образом, собственно не преп. Нил Сорский, но преп. Кирилл Белозерский был водителем у нас умного делания, а Нил, позднейший ученик Кирилла, был только его продолжателем и так сказать специализатором подвига. Не задаваясь мыслью о том, чтобы собрать вокруг себя исключительных людей, желавших подвизаться подвигом умного делания, как потом задался этою мыслию Нил, а желая быть руководителем людей, желавших обыкновенным образом монашествовать, при чем умное делание, как таковое и нарочитое, оставлялось бы на волю произволящих, преп. Кирилл основал на Белозерье не скит, как Нил, или не несколько (не ряд, не известное количество скитов), а обыкновенный общежительный монастырь. Но обыкновенный общежительный монастырь он основал такой, который был бы возможно истинным и возможно совершенным этого рода монастырем, так чтобы люди, желавшие монашествовать в нем, монашествовали не лжою, а всею правдою. Он ввел в монастыре общежитие нисколько не ослабленное и не облегченное, но строгое и безусловное, так чтобы никто из монахов не имел в келье совершенно ничего своего, со включением и самой воды для питья и за исключением лишь книг для душевного назидания и икон для молитвы. Он ввел в монастыре те отеческие порядки, чтобы монахи, предавшие себя в его руководство, не имели от него – игумена совершенно никаких тайных дел и помыслов и чтобы он мог надзирать над ними и печься о них так сказать в каждом их шаге и в каждой их мысли (запрещение писать и принимать письмо без ведома его – игумена и запрещение принимать поминки или гостинцы; запрещение хмельного пития). Относительно выхода монахов из монастыря[23], относительно келейного провождения ими своеговремени и относительно внешней чинности их поведения в церкви, в трапезе (строго о ненарушимости поста) и во время общих работ были также введены преп. Кириллом самые строгие правила, взятые из наиболее строгих отеческих уставов. Несполна передавая устав, введенный преподобным в его монастыре, Пахомий ничего не говорит о том, были или не были требуемы от постригавшихся в нем так называемые вклады и были ли в нем соблюдаемо между монахами равенство; но необходимо думать, что вклады, вовсе и ни под каким видом не быв требуемы, если и были принимаемы, как добровольные, то нисколько не давали приносившим их никаких преимуществ и что между монахами было соблюдаемо самое полное равенство и что согласно с предписанием устава патр. Алексея, введенного у нас преп. Феодосием Печерским, преподобный отец игумен работал (всякие работы) прежде всех с усердием и радостию, подавая пример духовным своим детям (I-го т. 2-я полов., стр. 515/621). Мы сказали выше, что братство монастыря преп. Кирилла было не особенно многочисленно: в минуту его смерти братии в монастыре было 53 человека[24]. Такую сравнительную немногочисленность братства, не смотря на всю славу преп. Кирилла, должно по всей вероятности объяснять именно неумолимой и нисколько с его – Кирилла стороны не послабляемой строгостью его устава, т.е. что слишком мало находилось людей, которые бы имели призвание и желание монашествовать, как того своим уставом предписывал и как того на самом деле требовал он – Кирилл. Пахомий в одном месте жития дает знать, как о бывавших случаях, что постриженные монахи или желавшие постичься в монахи приходили в монастырь с намерением монашествовать в нем, и что увидев его порядки, уходили из него, чтобы искать себе других монастырей[25]. Однако преп. Кирилл, введши в своем монастыре самый строгий общежительный устав, игуменствовал над монахами своего монастыря не таким образом, чтобы просто говорить им: вот вам устав; хотите во всей точности исполнять его живите у меня, не хотите исполнять его, идите вон. Он ввел в своем монастыре самый строгий общежительный устав не потому, чтобы он был человек жестокий и чтобы он хотел мучить людей, а потому что он блы тот евангельский воистину израильтянин, в котором не было льсти (Иоанн. 1, 47). Монашество не может быть тем или иным, более строгим или менее строгим; оно может и должно быть только известынм одним, всякое ослабление которого есть привнесение фальши, лжи и обмана: преп. Кирилл и ввел у себя в монастыре именно тот устав, который был уставом истинного, нисколько не ослабленного и не фальсифицированного или не подделанного монашества.

Но истинное руководительство людей состоит не только в том, чтобы неопустительно (неукоснительно) требовать от них исполнения чего нибудь, но чтобы отечески, с возможною любовию и заботливостию, воодушевлять и поощрять их и каждого из них к исполнению строгих требований, чтобы непрестанно и неустанно возбуждать и поддерживать их силы, чтобы вдыхать в них мужество и бодрость (энергию). Таков именно и был преп. Кирилл как игумен монахов, желавших монашествовать с ним истинным и нисколько не подделанным монашеством: он ввел в своем монастыре тот строгий монашеский устав, которые есть единственно истинный таковой устав; но он был руководителем своих братий в исполнении строгого и единственно истинного устава, как это сообщает Пахомий в общем, приведенном нами выше, отзыве о нем в сем отношении, наиревностнейшим и отечески наипопечительнейшим и любвеобильнейшим. Если бы Пахомий, не ограничиваясь одним общим обзывом (и за который ему, конечно, все таки спасибо), вошел в некоторые подробности, то, мы уверены, это были бы подробности очень назидательные. Таким образом, преп. Кирилл лично был великим подвижником, и притом подвижником исключительным, который подвизался сколько внешними подвигами умерщвления плоти, столько и внутренним подвигом усовершения духа; а как основатель и игумен монастыря, он с одной стороны ввел в своем монастыре самый строгий и самый настоящий общежительный устав, а с другой стороны усердно руководил своею братиею в истинном монашествовании по этому настоящему уставу. Дав своему монастырю устав, жизнь по которому была бы подлинным (а не подделанным или искаженным) монашествованием, преп. Кирилл, конечно, не мог требовать от своих учеников, чтобы все они были более, чем настоящими монахами, подобно ему самому великими подвижниками. Но если не всем ученикам, то избраннейшим из них естественно было стремиться к тому, что соревновать учителю и стремиться подражать его примеру. А если это так, то должно предполагать, что в монастыре преп. Кирилла между его учениками водворилось по его примеру подвижничество двойное – внешнее и вместе внутреннее. А если это последнее, то подвиг внутренний или так называемого умного делания должен был явиться особенностию учеников Кирилловых против других наших монахов, тщавшихся о подвизании. Но мы думаем, что ученикам Кирилловым должна быть усвояема и другая важная особенность, наследованная ими от учителя. Ничего не говорит Пахомий об умственном образовании преп. Кирилла, кроме того стереотипного, что в отрочестве он извык божественному писанию[26], но есть весьма большая вероятность считать его исключительным ревнителем просвещения в том смысле, как оно понималось тогда, т.е. в смысле начитанности в отеческих творениях: пришедши из Москвы в Белозерье, он говорит хотевшему было ограбить его через разбойников боярину Феодору: «веру ми ими, чадо Феодоре, яко ничто не имею в жизни сей, разве ризы сея, юже не мне видиши, и мало книжиц»[27]; в своем уставе он совершенно ничего не дозволяет монахам иметь в келлиях, кроме икон и книг[28]; из записей не сохранившихся от него до настоящего времени рукописях известно, что кроме него самого занимались у него писанием книг по крайней мере три человека[29], при чем об одном из писцов свидетельствуется, что он написал много книг[30]; наконец и весьма быстрое возрастание библиотеки Кириллова монастыря указывает на стимул, данный в сем отношении самим преподобным[31]. Таким образом, есть вся вероятность предполагать, что нарочитая любовь к просвещению преп. Кирилла передалась от него и его ученикам и что эти последние более или менее отличались от других наших монахов и сим вторым качеством. В конце XV – первой половине XVI века монахи Кириллова монастыря и малых пустынь его окружавших (так называемого Заволжья) заявили себя людьми просвещенными, на с примесью к просвещению плевел еретичества: плевелы еретичества должно производить от Жидовствующих, а то, что составляло в просвещении чистую пшиницу с очень большой уверенностию должно возводить к самому преп. Кириллу. 

Но должны быть указаны и еще нравственные совершенства, которые отличали преподобного и которые должны были более или менее передаться и его ученикам, чтобы потом преемственно продолжаться если не во всех его учениках (в смысле монахов его монастыря), то в избраннейших между ними. Первую и основную нравственную заповедь христианства составляет любовь к ближним, без стремления соблюдать которую тщетно соблюдение всех других заповедей: и преп. Кирилл, всею истиною стремясь быть истинным христианином, довел себя до того, чтобы, как нарочито говорит о нем Пахомий, питать ко всем любовь нелицемерную[32]. Если все вообще христиане должны стараться быть истинными христианами, то тем более монахи, - и преп. Кирилл всего более заботился о том, чтобы поселить в своей братии чувство взаимной любви: при своем отшествии от жизни он обнадеживал братию благоволением Божиим к своему монастырю, если они – братия будут иметь любовь между собой[33]. Истинный монах всего менее должен быть человекоугодником и его учительное слово всего менее должно быть гнилым и льстивым. От преп. Кирилла сохранились до настоящего времени три учительные послания к князьям бывшим почитателями его и благодетелями его монастыря (см. выше стр. 160-161 и 164), и послания эти доказывают, что он поучал так, как подобает истинному монаху, - с необиновением и дерзновением: вел. кн. Василия Дмитриевича он несмущаемо увещевает показывать свою любовь и милость к согнанным от него с княжения Суздальским князьям, «занеже, господине, - прибавляет он, как истинный учитель, - ни царство ни княжество ни иная кая власть не может нас избавити от нелицемернаго суда Божия». Бегание всякой тщетной славы человеческой составляет одну из главных монашеских добродетелей, - и преп. Кирилл был преисполнен этой добродетели. Звенигородско-галичский князь Юрий Дмитриевич, крестник преп. Сергия Радонежского и почитатель монашества, весьма желал видеть преп. Кирилла для духовного с ним собеседования, и так как преподобный не хотел ехать к князю, поелику для монаха выход из монастыря есть дело запрещенное[34], то последний сам решился ехать к нему. Преп. Кирилл, услышав о намерении князя приехать в его монастырь, написал ему послание, в котором самым решительным образом отговаривает его от его путешествия, так как оно могло бы создать ему – Кириллу тщетную похвалу человеческую. Он пишет князю: «А что еси, господине князь Юрьи, писал ко мне грешному, яко издавна жадаю видетися с тобою; сего господине, Бога ради не мози того учинити, что ти к нам ехати; занеже, господине, вем, яко нечто моих ради грехов то искушение приидет на мя, аще поедешь ко мне; занеже, господине, известую ти, не мочно ти нас видети: покиня, господине, и монастырь, да ступлю прочь, куды Бог наставит. Понеже, господине, вы чаете мене здесе, что аз добр и свят; ано, господине, въистину всех есми человек окояннее и грешнее и всякого студа исполнен. И ты, господине, князь Юрьи, не подыви на нас о сем: понеже, господине, слышу, что божественное писание сам в конец разумееши и чтешь, и ведаешь сам, каков нам вред приходит от похвалы человеческия, наипаче же нам страстным. Аще кто, господине, въистинну свят и чист сердцем, ино и тем поврежение бывает от тоя тяготы. А нам, господине, еще всякой страсти повинным, велика спона души от того, еще, господине, сам сего поразсуди: понеже твоея вотчины в сей стране нет, и только ты, господине, поедешь семо, ино вси человеци начнут глаголати: «Кирила дъля токмо поехал». Был, господине, здесе брат твой князь Андрей, ино, господине, его вотчина, и нам пришла нужда: нельзя нам ему, своему господину, челом не ударити. А ты, господине, Бога ради не учини того, что ти к нам ехати»[35]. 

[1] Житие преп. Кирилла написано по поручению вел. кн. Василия Васильевича Темного и митр. Феодосия Пахомием Сербином, см. выше стр. [179]. Мы имеем житие под руками в рукописи библиотеки Моск. дух. Академии XVI в., фундамент отд. № 94 (майско-июньская Четь-Минея, написанная в Троицком Сергиевом монастыре в 1558 г.), лл. 187-207 об. [По другой рукописи той же библиотеки XV-XVI вв. (№ 13/208) житие напечатано в приложении к работе свящ. В. Яблонского Пахомий Серб и его агиографические писания. СПб. 1908 г., стрр. I-LXIII Приложений]. 
[2] Пахомий говорит, что преп. Кирилл скончался в 1427 г., имея 90 лет от роду, из чего следовало бы, что он родился в 1337 г.. Но можно думать, что эти 90 лет представляют у Пахомия круглое число, при чем не обозначен некоторый недостаток или некоторый излишек, ибо как будто он вообще употребляет круглые числа, когда говорит, что преп. Кирилл пришел в Белозерье «летом шестидесятым (от роду), пребысть же на месте том (в своем Белозерском монастыре) лет тридесять, яко всех лет жития его бытии лет девятьдесять», - ркп. л. 201 об. fin [у Яблонского стр. XLVI]. 
[3] Боярин Тимофей Васильевич, о котором сейчас, взяв осиротевшего после смерти родителей Косму (Кирилла) в дом к себе, не определил его на государственную службу, а сделал его своим казначеем: из этого и можно заключать, что отец Космы (Кирилла) был служилый человек не особенно большой (хотя с другой стороны боярин мог не определить Космы (Кирилла) на государственную службу и потому, что этот последний, в следствие своих особых расположений, не хотел идти на нее). 
[4] Тимофей Васильевич (Вельяминов, - Арцыбашев, стр. 132 прим. 938 (боярин Протасий иначе назывался Вениамин) и стр. 122 прим. 871; от двух братьев его произошли боярские фамилии Воронцовых и Вельяминовых) был внук боярина Протасия, который при Иване Даниловиче Калите, в год смерти св. Петра, был Московским наместником («бе устроин старейшина граду»; тысяцкий, - Арцыбашев, стр. 132 прим. 938) и который упоминается в житиях последнего. До 1380 г. он имел сан окольничего и как таковой известен тем, что в числе послухов или свидетелей, скрепивших первую духовную грамоту Дмитрия Ивановича Донского, писанную ок. 1371 г., стоит на первом месте (Собр. госудд. грамм. и договв. т.I, стр. 51), - что в Вожской или Вожжинской битве с Татарами 1378 г. он командовал одним крылом великокняжеского войска (Никон. лет. IV, 80, 102-103; Воскресен. т. VIII, стр. 33 нач.) и что в Куликовской битве 1380 г. он был великим воеводою всего собственно московского (великокняжеского) войска (Арцыбашев ibid.). Под второй духовной грамотой Дмитрия Ивановича Донского, писанной в 1389 г., он подписался в качестве его боярина, каковым стал, вероятно, тотчас после Куликовской битвы, на втором месте (уступая первое место знаменитому Дмитрию Михайловичу Волынскому-Боброку, - Собр. госудд. грамм. и договв. I, 62). Старший брат Тимофея Васильевича Василий Васильевич, умерший в 1374 г. был последним московским тысяцким [см. Никоновск. лет. IV, 39]. Сам Пахомий говорит о нашем боярине: «бяше бо предиреченный Тимофей окольничей у великого князя Димитрия, богатством и честию паче инех превъсходя тогда», - л. 188 [у Яблонского стр. V]. Если Косма лишился родителей в правление Дмитрия Ивановича Донского, то ему было тогда, как повидимому должно понимать Пахомия, принимая, что он родился в 1337 г. не менее 25 лет, ибо Дмитрий Иванович вступил на великокняжеский престол в 1362 г.; во всяком случае Пахомий дает знать, что Косма лишился родителей не ранее, как уже при наступлении лет юности, т.-е. не ранее как году на 18-20-м. Не совсем понятным для нас образом он выражается: «таже и посреди время прииде и родителя его (Космы), земная оставльше, к Богу отходят (л. 188 sub fin., у Яблонского стр. V); может быть, в природной ему сербской речи выражение «посреди время» значит что-нибудь определенное, но в сербских словарях, которые мы имеем в своем распоряжении (Караджича и Данчича) мы не могли этого найти. 
[5] Из Симонова монастыря, в котором монашествовал первоначально, преп. Кирилл удалился в Белозерье, имея 60 лет от роду; но в Симоновом монастыре он прожил никак не более и, вероятно, несколько менее 20 лет. 
[6] Монах Михаил, которому отдан был в духовное руководство, как ученик старцу, новопостриженный Кирилл, в конце 1383 – начале 1384 г. был поставлен в епископы Смоленска: но Кирилл находился под его руководством, как кажется, не более лет трех-четырех. 
[7] (На Белозерье обратил первое внимание, как на область, где могут быть заводимы монастырями земли, Феодор Симоновский. (Ферапонт, сообщивший о нем Кириллу, был послан Феодором), а видение Кирилла показывает, что он думал о Белозерьи). – [О месте Пахомий пишет: «место же оно, идеже св. Кирилл вселися, бор бяше велий и чаща и никому же ту от человек живущу; место убо мало и кругло, но зело красно, всюду яко стеною окружено водами; глаголют же тако, яко тамо живша земледелца некоего Исаию именем близ места того, идеже ныне монастырь есть Пречистыя, пред многими леты пришествиа блаж. Кирилла звон велий слышашесь от места того, но яко и певцы поющее бяху. Сеи же не единому Исаии звони и гласы слышахуся, но и многым окрест места того живущим; тем же и прихождаху мнозии во время звона, хотящее известно уведети откуда и звони и песни. Но сиа ушесы слышаху, очима же ничтоже можаху видети, но токмо дивляхуся и не просту бытии вещь познаваху». По изданию Яблонского стрр. XVI-XVII]. 
[8] Что Кирилл Белозерский не оставил письменного устава: 1)сам Кирилл в грамоте к кн. Андрею Дмитриевичу не говорит об уставе; 2) в предсмертн. увещании к братии не говорит; 3) преп. Иосиф дает знать, что Кирилл не писал устава; 4) Грозный в послании в Кириллов монастырь не говорит об уставе; 5) а главное – устав непременно сохранился бы. 
[9] Ркп. л. 193 об. fin. sqq [у Яблонского стр. XXV-XXVI]. 
[10] Ркп. л. 198 об. sub fin [у Яблонского стр.XXXVI]. 
[11] Ркп. л. 202 об. [у Яблонского стр.XLIX]. 
[12] См. Ключевский [Жития святых, стр.] 160; в Акт. Ист., т. I, № 163, стр. 299, царскую тарханную грамоту Кириллову монастырю 1556 г., в которой перечисляются села и деревни и вообще земли, приобретенные преп. Кириллом посредством получения в дар или посредством покупки; также в Акт. Юридич. 1838 г., № 72, стр. 119, купчую крепость преп. Кирилла на одну деревню. В своей духовной грамоте, как она напечатана в Акт. Историч. т. I, № 32, стр. 62, преп. Кирилл обращается с просьбой к Белозерскому князю Андрею Дмитриевичу: «А что еси, господине, подавал свое жалование, грамоты свои дому пречистей Богородици и моей нищете, чтобы то, господине, жалование и грамоткы неподвижны были: как и доселе, господине, при моем животе, так бы, господине, и по моем животе было; занеже, господине князь великый, нам твоим нищим нечим боронитися противу обидящих нас, но токмо, господине, Богом и Пречистою Богородицею и твоим, господине, жалованием нашего господина и господаря». Но в этой просьбе, как кажется, идет речь не о крепостных грамотах на вотчины, а о жалованных грамотах, ограждавших монастырь в тех или других отношениях от посягательств на него княжеских чиновников (при этом впрочем главнейшее, в чем монастыри искали себе у князей ограждения от их чиновников – отстранение последних от суда принадлежавших им – монастырям крестьян, дает основание предполагать, что были у монастыря преп. Кирилла при его жизни и вотчины). 
[13] (Пахомий Серб говорит о нестяжательности Кирилла Белозерского со слов немногих монахов Кирилловских-нестяжателей). 
[14] Акт. Ист. т. I, № 253, стр. 480 [Памятники А.С. Павлова coll. 263-265]. 
[15] Ркп. л. 206 об. [у Яблонского стр. LXI]. 
[16] Ркп. л. 195 об. [у Яблонского стр. XXVII]. 
[17] Ркп. л. 206 об. [у Яблонского стр. LXI]. 
[18] Житие: «Слышана же бяше быша святаго преславная чудеса не токмо в окрестных монастырю святаго, но и (в) далече суща (-щих) в чужих странах», - ркп. л. 196 об. [у Яблонского стр. XXIX]. 
[19] Князя Михаила, именно – Васильевича, праправнук Михаила Всеволодовича Черниговского, известного мученика, пострадавшего от Татар в 1246 г.. Князь присылал к преп. Кириллу просить его молитв о разрешении неплодства своей супруги. Преподобный обещал князю троих детей: по Родословным книгам у Михаила Васильевича действительно была трое детей – два сына и одна дочь (бывшая в замужестве за князем Васильем Ивановичем Патрикеевым Косым, в монашестве Вассианом). 
[20] Мы привели место из послания, как оно читается в житии, - ркп. л. 201; в Акт. Ист., т. I № 32, стр. 62, оно читается несколько иначе (Читаемое в послании по Акт. Ист. о непорушении грамот в житии выпущено, потому что это место противоречило бы утверждаемому в житии, будто преп. Кирилл не приобретал и не принимал сел). 
[21] Ркп. л. 190 [у Яблонского стр. XI]. 
[22] Архангельский А.С. [Нил Сорский и Вассиан Патрикеев, Спб., 1882 г.], стр. 161. 
[23] Сам не хотел выйти из монастыря по просьбе Юрия Дмитриевича. 
[24] Ркп. л. 200 об. fin. [у Яблонского стр. XLIII]. 
[25] «Мнози, говорит он, от различных стран и градов прихождаху к святому, ови хотящее видети святаго и пользоватия от него, инии же изволяюще сожительствовати с ним. Святый же, яко прозорливый дар имея, еще тем входящим в монастырь, прозорливым оком разсмтряяше тех и к братиям же ту прилучившимся поведаше, яко сей брат хощет с нами жительствовати, сей же хощет прочее (прочь) ити», - ркп. л. 195 об. [у Яблонского стр. XXVII]. 
[26] Ркп. л. 188 [у Яблонского стр. V]. 
[27] Ib. л. 193 об. [у Яблонского стр. XXI]. 
[28] Ib. л. 194 fin. [у Яблонского стр. XXIII]. 
[29] Христофор, бывший вторым его преемником на игуменстве, Мартиниан, бывший игуменом Ферапонтовским и потом Троице-Сергиевским, и некий Феогност, см. в Чтениях Общ. Ист. И Древн., 1860 г. Кн. 2, статью «Обозрение рукописей собственной библиотеки преподобного Кирилла Белозерского» (о последнем стр. 21). 
[30] Пахомием в житии, - ркп. л. 202 [у Яблонского стр. XLVII]. 
[31] Геннадий Новгородский к Иоасафу Ростовскому в Описании Синодд. ркпп. №№1-3, стр. 137. У дьякона Кудрявцева [История правосл. Монашества в северо-восточной России со времен преп. Сергия Радонежского, М. 1881 г.] стр. 202 прим. 
[32] Ркп. л. 206 об. [у Яблонского стр. LXI]. 
[33] Ib. л. 201 [у Яблонского стр. XLIV]. 
[34] Пахомий в житии, - ркп. л. 202 sub fin. (если только отговор Кириллом князя от путешествия в монастырь не смешивает он с отказом Кирилла ехать к князю [у Яблонского стр. XLVII-XLVIII]. 
[35] Акты Исторические, т. I, Спб. 1841 г., № 27, стр. 56. Амвросия еп. История иерархии IV, 411-412. – Общая характеристика Кирилла у Пахомия, л. 206 об. [у Яблонского стр. LX-LXI]. 
Свернуть