26 марта 2019  19:28 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Путешествия

 
 
Владимир Кабаков
 
В поисках снежного барса



И в этот раз, первое, что мы сделали – это пошли купаться на источники. Я, несмотря на сумерки, только чуть отойдя от многочасовой езды, отправился туда, закинув на плечо полотенце. День клонился к вечеру, солнце скрылось за высокими хребтами окружающими Хойтогол со всех сторон. Дорога от домиков шла прямо к двухэтажной лечебнице и после зимы, все казённые здания выглядели заброшенными и неухоженными. Как впрочем и сами источники. Из большой бетонной ванны, похожей на бассейн в небольшом детском саду, через отверстие для слива вытекала вода и остывая, оставляла по пути коричнево-серые потёки осаждающихся на земле минеральных лечебных солей. 
Я, осторожно ступая, перешёл по жёрдочке эту влажную жижу и, пройдя к деревянной избушке, стал раздеваться. Внутри была неглубокая, деревянная ванна, в которой постоянно стояла проточная лечебная водица, втекающая туда в одно отверстие в стене и убегающая в другое, которое можно было заткнуть деревянной же пробкой, чтобы поднять уровень. 
Чувствовал я себя все эти дни отвратительно: немного побаливала голова, а ноги шли с трудом, словно мой «движок» не вырабатывал необходимого количества энергии. Тут сказалось и переутомление от необычных во время поездок на лошадях нагрузок, и акклиматизация, и лёгкое несварение от присутствия на каждом приёме пищи некоторого количества водки... 
Однако делать было нечего, и раз я попал в такую ситуацию, надо было приспосабливаться... 
Раздевшись, подрагивая от наступившей вечерней прохлады и от нездорового озноба, я кое-как спустился в ванну, и, устроившись поудобней, стал растирать лицо и тело руками, стараясь впитать в себя как можно больше целебной влаги. Температура воды, была в районе тридцати градусов и согреться и расслабиться мне по настоящему не удалось. Как только, по окончании водных процедур, я поднялся из воды, мне стало холодно и противный озноб вновь охватил усталое, болеющее, переутомлением тело. 
Торопясь и выстукивая зубами мелкую противную дробь, я торопливо натянул на себя одежду и, всунув ноги в шлёпанцы, поёживаясь, отправился назад в избушку, уныло поглядывая по сторонам и рассматривая следы, оставленные на дороге предыдущими посетителями... 
Утром мы с братом, который сильно хромал,- вчера подвернул ногу, когда лошадь вдруг понесла его в сторону, уже при вдетой в стремя ноге - пошли по дороге и видели несколько следов медведей. Верху, на снежнике, спускающемся длинным белым языком среди гребневых скал, видели в бинокль следы спускающихся по крутому склону медведей. Это немного развлекло нас, хотя идти, даже по дороге, для меня было тяжело. Я чувствовал себя по-прежнему отвратительно, и едва поспевал, за хромающим братцем, тяжело дыша и морщась от боли в коленях... 
Дойдя до развилки, где Сенца раздваивалась, а точнее растраивалась на рукава, мы нашли зимовье. Разведя огонь, вскипятили чай, пообедали, загорая под ярким солнцем, изредка посматривая на крутые склоны окружающих долину гребней гор. Потом, так же не торопясь, мучаясь от привычной уже дурноты и усталости, побрели назад. Где–то посередине, я отстал, и брат, дожидаясь меня, рассмотрел в бинокль следы медведя, который как слаломист, спустился с крутого склона, и проследовал вниз, в густые приречные ельники на противоположном берегу реки Хойтогол. Скатывался по снежнику, зверь, широко раскрыл лапы и оставил заметный даже невооружённым глазом след. Делал он это, скорее всего ночью, когда температура была в районе нуля. Днём же хорошо одетые в меховые шубы медведи спасались от жары в высокогорье, на верху горных хребтов, разделённых тремя речными потоками. Там, наверху, ландшафты были похожи на заснеженную горную тундру, где снег лежал глубокими сугробами, кое-где освобождая выступающие из массива скалы и отдельные островки зелёного мха. И почти всегда, там, на высотах, под необъятным небом, дует ветер, резкий и холодный, сохраняющий минусовую температуру почти всё короткое сибирское лето ... 
Возвратившись, мы стали готовить ужин, в ожидании племянника, который один ушёл в вершину Хойтогола в надежде встретить там и добыть гуляющегося медведя. В это время в Саянах у медведей начинается гон и они, ищут себе пару, а потом ходят вместе, как влюблённые, не расставаясь ни на минуту. Ведь соперники, не нашедшие пару, стараются отбить у «жениха» его невесту и потому самцам всегда приходится быть настороже и готовым в свирепой драке отстоять своё право на брачное удовольствие... 
… Был тихий вечер и мы сидели под навесом, вспоминая детали походов сегодняшнего дня, посматривая по сторонам, и в длинные паузы, слушая шум близкого притока Хойтогола, в который, выше по течению, сливались и минеральные лечебные источники... 
Наконец, почти стемнело, и мы решили пойти на поиски затерявшегося охотника. Но в это время Рома сам появился и сев на лавку, тяжело вздыхая от усталости, начал рассказывать, что видел несколько медведей и что первый мишка – самец, обманул его, спустившись сверху вниз, когда охотник с большим напряжением поднялся почти на самый гребень... 
Следующих увиденных на склоне медведей было три – медведица и два небольших медвежонка, как обезьянки лазивших по веткам низкорослых кедров, когда мамаша что-то разрывала в куче ветоши под этими деревцами... 
- Я их сверху видел в бинокль, ну как на ладони... Медвежата, совсем как шустрые человеческие детёныши, норовили залезть на какие-то опасные ветки, а мамаша периодически рыкала на них, предупреждая, что если они её не послушают, то получат взбучку... 
Племянник отпил в очередной раз чаю из кружки, сделал несколько глубоких усталых взохов и продолжил. 
- Я наблюдал эту картинку почти час сверху, с расстояния метров в шестьдесят, лёжа на скалке, которая возвышалась над крутым склоном... За это время, успел сделать несколько снимков, но не знаю, хорошо ли они получились... 
- Потом медведица что-то учуяла и, подгоняя малышей перед собой, ушла вдоль склона, а я, осторожно спустился в долину и пошагал по тропинке назад, видя, что времени до ночи остаётся уже совсем немного – ведь я отшагал туда километров десять- двенадцать и поднялся вверх, почти на уровень нерастаявших снегов... 
... Ужинали мы не торопясь , а потом, уже при свете костра, долго сидели под навесом, за длинным дощатым столом и поглядывая на костёр, пили чай и разговаривали. Вспоминали многочисленные охотничьи истории происходившие здесь же, в горах, или происшествия с лошадьми, когда они лягались, кусались или при переправе, уносимые течением в ледяной воде, переплывали бурные реки со всадниками на спинах. 
Был и такой случай, когда наш приятель на своём малорослом мерине чуть не утонул при переправе ещё ранней весной. Конь потерял дно под копытами и стал выплывать на ближайшую каменистую косу. Всадник, конечно, всеми силами держался за узду, но лошадь выплыв, всё-таки вырвалась и отбежав на сотню метров, спокойно стала пастись среди редкого, прибрежного ельника. А мокрый и несчастный путешественник, клацая зубами от пронзительного холода, выжимал свою одежду. Он рассказал нам, как этот случай внезапно произошёл с ним в довольно безобидной ситуации... 
… А я во время этих разговоров думал, что в таких путешествиях бывают ситуации, когда человеку уже не на кого надеяться, кроме как на самого себя и приходится принимать решения и осуществлять их в одиночку. А ведь многие из нас, горожан, отвыкли от этого самостоятельного бытия и потому боятся любых независимых решений, как огня. «Вот и со мной такое сейчас происходит» – думал я, слушая эти бесконечные истории – воспоминания... 
В эту ночь я крепко спал, когда сквозь сон услышал гул автомобильного мотора, а потом и громкие человеческие голоса, перекрикивающие работу двигателя. Расслышал я и детские и даже женские голоса. Приехавшие искали место для ночёвки и я, быстро одевшись, вышел в ночную темень и предложил свой домик, где я был один, вновь приехавшим, а сам перетащился со спальником, рюкзаком и конской сбруей к брату, чем вызвал его громкое неудовольствие... 
Тем не менее, всё вокруг скоро затихло и я уснул, теперь уже до утра, на новом спальном месте. Утром выяснилось, что ночью, в четыре часа, приехали из Орлика, на большом «ЗИЛе», в сопровождении троих бурят, водные туристы из Ангарска, среди которых были девушка и мальчик лет двенадцати, которым я и уступил место, в хорошей, протопленной ещё с вечера, избушке. 
У костра, собираясь ставить чай, я тотчас познакомился с симпатичным туристом в спортивной экипировке. Это был Николай Сергеев, один из инструкторов частной туристической фирмы, которая организовывала водные маршруты для туристов из европейской части России и из-за рубежа. Буряты на большом «ЗИЛе», уже уехали, а команда осталась на источниках с намерением через несколько дней начать сплав по Сенце... 
После завтрака, взяв с собой «перекус» и водички в пластиковой бутылке, отправился по набитой тропе в сторону перевала, который выводил к вулкану Перетолчина, где я уже успел побывать в предыдущую поездку в Саяны. Подъём был крутым и я шел не спеша, насторожённо поглядывая по сторонам, надеясь увидеть на склонах. тёмную фигурку медведя ... 
… Большой, совершенно чёрный, медведь шёл по дороге вдоль реки, изредка останавливаясь и принюхиваясь к запахам цветущей зелени, появившейся в этой большой высокогорной долине совсем недавно. Его томило и подгоняло новое чувство внутреннего беспокойства, которое мешало делать всё так привычно и монотонно. Даже свежая зелень теперь мало привлекала его внимание, и что-то новое, горячащее кровь, заставляло его безостановочно передвигаться с места на место, в поисках новой самки-подруги. Ему казалось, что с прошлогоднего лета прошла почти вечность и чувство вожделения и страстной истомы, возрождалось в нём в который уже раз с такой силой, что хотелось реветь на всю округу и драться с соперниками, за обладание ею... 
Этот крупный зверь, обычно спокойный и осторожный, на время утратил чувство опасности, а возбуждаемая инстинктом размножения, агрессивность, выливалась в необъяснимые логикой рутинной жизни действия... 
Несколько дней назад этот медведь спустился с высокогорного плоскогорья в долину и тут же встретил небольшой табун лошадей, пасущийся на луговине, неподалеку от человеческого жилья, от которого на всю округу, пахло стойлом домашней скотины и печным дымом... 
Может быть, медведь, бредущий вдоль широкой луговины, и вынюхивающий следы медведицы, не обратил бы внимания на лошадей, однако их паническое бегство возбудило в нём инстинкт преследования, а накопленные за весну силы, придали ему дополнительный импульс. Он вдруг рванулся с места, забыв обо всем, чему его научил опыт предыдущей таёжной жизни и с необычной для трёхсот килограммового тела скоростью, на длинных прыжках, быстро настиг ближнюю, к нему, стреноженную лошадь. Та, пыталась скакать, однако связанные по диагонали ноги, мешали согласованным привычным во время скачки движениям. Вскидывая голову с развевающейся по шее чёрной гривой, обезумев от ужаса приближающейся смерти, лошадь, сделала несколько неловких прыжков, и настигаемая лохматым, страшно пахнувшим хищником, громогласно заржала — завопила, выкатив чёрные глаза из орбит, и вдруг, рухнула на мягкую, зеленеющую травку, запутавшись в крепкой треноге свитой из нескольких слоёв бичевины... 
Медведь, не ожидавший такой лёгкой добычи, набросился на бьющуюся, защищающуюся копытами и зубами лошадь, ударом громадной лапы с длинными чёрными когтями, разорвал брюхо, из которого с громким шипением вырвался горячий воздух. Он убил её в течении минуты, вторым мощным ударом, зацепив мотавшуюся в полу беспамятстве, голову. Потом он вцепился всей пастью в загривок и и отпустил жертву, только тогда, когда смертельные судороги перестали сотрясать, умершую уже плоть... 
Выпустив мёртвую лошадь из железной хватки своих длинных клыков, зверь фыркая и дрожа от возбуждения, отошёл на несколько шагов от убитой им жертвы, остановился, принюхался, послушал лай возбуждённых собак, в недалеком человеческом жилье, и потом, как-то неловко, боком подошёл к добыче. Он понюхал выпавшую на траву ещё горячую и вонючую требуху, потом переступил ближе к голове и стал фыркая объедать хрящи лошадиных длинных ушей... 
И в предыдущие годы во времена гоня, он уже несколько раз нападал на скот, безнадзорно пасущийся посередине таёжной долины. Но каждый раз, он, почему-то не трогал ничего больше, кроме лошадиных ушей. В похрустывании хрящей ему, наверное, чудилось некое предзнаменование будущей встречи с очередной избранницей его медвежьей страсти, когда настигаемая им после долгих ухаживаний, медведица, как-то по особому начинала хрустеть валежником в кустах, привлекая его внимание... 
Собаки, привязанные у бурятского стойба, хозяина этих угнанных с таким шумом лошадей, лаяли всё яростней и медведь, словно очнувшись от временного забытья, вдруг ощутил неведомую опасность исходящую и от этого лая и от этого близкого запаха человеческого жилья! 
Человека, он боялся и ненавидел ещё с тех времён, когда эти незнакомые слабые существа, передвигающиеся на двух конечностях, прячущиеся за стволами деревьев, подкрались на горном склоне к ним – его матери и годовалому брату и стали стрелять, громом выстрелов, нарушая таёжную тишину. Тогда, ему удалось убежать, скатившись в страхе в горную расселину и по ней достигнуть глухого, почти непроходимого ельника... Там он и провёл эту страшную ночь, впервые один, в ожидании возвращения медведицы и своего брата. Но ждал он напрасно и после нескольких дней тоски и нерешительности, ушёл за дальние перевалы и поселился в местах, где эти двуногие жестокие существа бывали очень редко... 
... Тропа, ведущая по крупноствольному кедрачу в гору, поднималась на гриву зигзагами и я , делая частые остановки и задыхаясь, медленно поднялся к гриве, отделяющей долину Хойтогола, от долины, в которой были расположены лечебные источники... 
Сверху, во все стороны открылвались замечательные виды, и, присев на упавший ствол, я долго разглядывал противоположный склон спускающиеся к речке, высматривая на нём пасущихся медведей, а может быть и коричнево-шоколадных изюбрей – о барсе я уже перестал думать... Однако время было уже около двенадцати и потому склоны были пустынны. Звери, давно уже ушли в глухие распадки, на отдых после длинной тёмной ночи и утренней кормёжки... 
Насладившись этими замечательно дикими панорамами горной тайги, я поднялся и продолжил путь в долину, посередине которой, бежала, прыгала по камням, небольшая горная речка. 
Тропа петляла среди непроходимых зарослей невысокого кустарника и постепенно, минуя нерастаявшие ещё неглубокие снежники, привела меня к руслу водного потока. Обходя снежники, продираясь сквозь густые кусты низкорослых зарослей полярной берёзы, я медленно брёл всё вперёд и вперёд, глубоко вдыхая целебный горный воздух, напоенный ароматами цветов и листвы одевшей стволы деревьев и кустов совсем ещё недавно. Шум белопенного потока заглушал все посторонние звуки и только где-то далеко на гребне противоположного склона грустно и многозначительно куковала кукушка... 
Вскоре тропу перегородили каменистые осыпи и, осторожно балансируя, я медленно преодолел их, старясь не сломать ноги, и не разбить голову при неловком падении. Вслед за этим, пришлось переходить глубокие влажные снежники, от которых мои брюки промокли почти до колен, а в резиновых сапогах, сбились в ком мокрые портянки. Но, стараясь не обращать внимания на эти досадные мелочи, медленно продвигался по речной долине, все ближе и ближе к перевалу в Долину Вулканов... 
Остановившись в очередной раз передохнуть на противоположном склоне, приметил красивое место, на некрутом подъёме, заросшем низким кустарником и зелёным мхом, и решил, что дойду туда, там посижу, погреюсь на солнышке, а потом уже буду возвращаться назад, к избушкам. Так я и сделал... 
Перейдя речной поток, в одном месте перекрытый громадными валунами, рассыпанными посередине быстрого течения, я стал по небольшой ложбинке, подниматься все выше и выше к границе растительности, где ближе к вершине были только камни и мелкая щебёнка. Каждый шаг давался с трудом и к тому же приходилось выбирать самый чистый и безопасный путь, а для этого, иногда, приходилось идти поперёк склона, отыскивая мало заросшие места или преодолевая крутой склон, поросший невысокими кедровыми деревьями с хвоей, странного жёлто-зелёного цвета. То тут, то там, моё внимание привлекали жёлтые, яркие соцветия горного рододендрона и совсем мелкие цветочки незнакомых мне прежде растений. 
Тайга здесь обладала замечательно разнообразным набором цветов и кустарников. Это заставляло меня искать причину такого разнообразия. Как в таком суровом климате выживали эти красивые, иногда по южному ярко раскрашенные, цветники, трудно было себе представить? И, тем не менее, это росло и жило здесь, несмотря на суровый климат горной тундры! 
Не будь этой, можно сказать пышной таёжной растительности, горная тундра, поражала бы своим однообразием и аскетизмом. Она таковою и была, но только располагалась на несколько сот метров выше по склонам, господствуя над полого спускающемся дном долины... 
Между тем я начал уставать. С непривычки громко и часто колотилось сердце, и к тому же, немного заболела голова – высота над уровнем моря составляла здесь около двух километров... 
Наконец, выбрав подходящую площадку, сел в хрустнувший подо мною мох-ягель и расслабившись, вытянув руки за голову, прилёг на землю и закрыл утомлённые ярким солнечным светом, глаза. Некоторое время, словно в забытьи, я лежал так не думая ни о чём и только чувствуя блаженную усталость, обычную для свободного человека, наконец-то оставшегося в совершенном одиночестве среди равнодушной и величаво-гордой природы... 
...Медведь, спустившись по крутому, заснеженному гребню с вершины хребта, где он устраивал свои днёвки, во время жаркого полудня, ночью шёл по руслу широкой, по весеннему полноводной реки, ненадолго сворачивая в горные распадки, в поисках следов своей будущей избранницы. Он был хозяином здешних мест, и кроме двуногих существ ему здесь ничто не могло угрожать. Самцы-медведи не представляли для Черного, так мы назовём нашего героя, никакой опасности, потому что он был самым сильным и самым опытным бойцом во всей многокилометровой горной тайге. Он прожил на свете уже около десяти лет и последние лет пять во всех схватка с соперниками, отважившимися биться с ним за обладание самкой, он, Чёрный, выходил победителем. А последние годы и вообще никто из медведей самцов не рисковал вступать с ним в единоборство и потому самки автоматически становились его «добычей»... 
Но сумасшествие медвежьего гона рано или поздно заканчивалось и Чёрный, заложив в недра медведицы гены своего потомства, возвращался к себе за перевал на плоскогорье, где и проводил оставшуюся часть лета и осени перед залеганием в берлогу... 
… Когда я открыл глаза, то заметил, что солнце переместилось по горизонту на несколько диаметров, и остановилось в зените. «Наверное уже полдень»- подумал я и, сев поудобнее, стал рассматривать скальники, на противоположной стороне долины. Там, где дно долины резко поворачивало и исчезало в гигантских скальных разломах, высокий обрыв заканчивался острым гребнем, за которым начинался склон в Долину Вулканов. 
Там, с той стороны, склон спускался в долину реки и я помню, как по весне, ближе к полудню, оттуда с громким шумом скатывались вниз небольшие каменные осыпи – земля нагревалась от солнечных лучей, верхний слой грунта оттаивал от ночных заморозков и камни сыпались сверху, увлекая за собой нижележащие. Набрав скорость они с громким щёлканьем, высоко подскакивая, летели до самого дна долины и там, успокаивались, засыпая очередной участок начинающей зеленеть пологой луговины, спускающейся к водному потоку... 
А здесь, была тишина и только ветерок волнами пролетал над вершинами невысоких кедрушек, издавая шуршание. Разглядывая гигантский обрыв, я пытался представить себе катаклизм, способный вспучить из недр земли эти гигантские скалы и гранитные лбы, нависающие многотонной громадой над засыпанным валунами, дном каменной расселины, образованной движением расплавленных масс гранита во времена извержений древних вулканов... 
Прошло более часа, прежде чем я очнувшись, оторвавался от увлекательного зрелища, и решил прервать эту вселенскую тишину и неподвижность. Тронулся в обратный путь, стараясь передвигаться уже по пройденным участкам горного рельефа, заросшего кустарником и покрытого промытыми бурной весенней водой расщелинам. 
Идти вниз было намного легче и быстрее и потому через полчаса я уже переходил речку, а потом, миновав опасный участок каменных валунов, скатившихся с крутого склона и заполнивших всю низинку до самой текучей воды, вновь вышел на глубоко протоптанную в песчанике, тропу. Тающие под жарким солнцем снежники, перегораживающие тропу, значительно просели и я, преодолел их без особого труда. Добравшись до гребня, на закрайке частого кедровника, ещё раз посидел, осматривая противоположные склоны в бинокль, но ничего не обнаружив, быстро спустился по крутой тропе к источникам... 
Шагая по зелёной травке между корпусами санатория, ещё раз увидел зайца, проскакавшего в сторону шумящей речки и подумал, что во время гона, все животные теряют осторожность, и уверены в собственной быстроте и силе. Однако, будь со мной ружьё и я мог бы, очень легко добыть этого «скакуна» на ужин...
На базе, кроме Коли никого не было, и мы поели с ним, сидя за столом и после чая, решили сходить в вершину Хойтогола... 
Дорога шла по левому берегу реки среди кедрачей, перемеживающихся большими полянами заросшими кустарником высоким, частым и потому почти непроходимым. Сюда на зорях приходили кормиться крупные изюбри – самцы и одного из них я даже видел в прошлое посещение Хойтогола. Это были сильные, быстрые звери весом за двести килограммов , с большими развесистыми рогами, которыми они бились во врем гона, защищая свой «гарем», состоящий из нескольких олених маток. Сейчас, в жаркие длинные дни начала лета, олени после кормёжки уходили в тенистые чащобы и дневали там, спасаясь от жары и начинавших надоедать, комаров... 
Пройдя километра два, мы вышли на крутой берег речки и остановившись в красивом месте, с прекрасным круговым обзором, обдуваемые прохладным ветерком начинавшимся над белоснежными полями нерастаявшего снега, в широких долинах под перевалом, развели костёр из сухих веток кедра и поставили кипятить чай... 
Кругом было чисто, просторно, дышалось легко и свободно. Коля, любуясь окружающей панорамой, стал вспоминать свои многочисленные водные экспедиции в Восточной Сибири и в окрестностях Байкала. Он вспомнил свой поход с иностранцами на рафтах по Лене, от самых её истоков, начинающихся в десяти километрах от Байкала. 
- Тогда, – рассказывал он, – мы преодолели по пути множество завалов и заломов и добрались до Качуга дней за десять, измотанные и продрогшие от непрерывно льющихся с неба потоков дождя... Вот где было противно и тяжело вылезать из палаток, чтобы продолжать этот бесконечный водный путь по мало проходимой бурной реке... А здесь – божья благодать! Чисто, светло и тепло, - продолжал он... - В такие моменты жизнь становится подлинным праздником и кажется, что счастье совсем близко и никогда не уйдёт от нас... Увы... Это самообман и потому я особенно ценю часы и даже минуты вот такого внутреннего равновесия на фоне праздника природы, который бывает не так уж часто в этих местах... 
Попив, не спеша, сладкого ароматного чая, мы продолжили путь. Коля по дороге, стал рассказывать о своей службе в армии, о том как ему надоела эта бесконечная армейская муштра и лицемерие командиров, которые от скуки запивали всё больше и больше, при этом преследуя подчинённых за малейшую провинность. Эти годы, он и сегодня вспоминал с негодованием... 
Когда мы возвратились на «базу», там уже приготовили ужин и мы с удовольствием разделили трапезу, состоящую из супа и каши с тушёнкой. За ужином стали разговаривать о медведях, о том зачем и почему люди убивают таких симпатичных зверей. И я вспомнил, как в первый раз медведь напал на меня и не будь у меня с собой ружья, то я вполне мог послужить ему калорийной пищей. 
Все слушали мой рассказ с заметным интересом. Ведь здешняя тайга, мало чем отличалась от тайги Забайкальской, в которой и происходил этот случай... 
Тогда медведь, которых там так же много как и в Восточном Саяне, напал на меня, когда я приблизился к останкам оленя, задавленного медведем и почти съеденного им. Я не стал стрелять, когда увидел медведя, и только тогда, когда он встал на дыбы и пошёл на меня, потряхивая тяжёлыми лапами с «вмонтированными в них, длинными острыми когтями, спустил курок и возможно ранил его. После этого медведь бросился наутёк... 
- Здешние охотники-буряты, добывают медведя круглый год – продолжал я, прихлёбывая чай из кружки, и поглядывая на разгоревшийся костёр. – Поэтому медведи в округе бояться человека и на него не нападают. Но если бы не эта охота, то вполне возможно, что медведи вытеснили бы человека из тайги, нападая на него при каждом удобном случае. Именно человек безоружный, самая лёгкая добыча для такого крупного хищника. Верить в его благодушие или терпение – смертельная ошибка новичков в тайге. В Англии медведи, как и волки, уничтожены поголовно несколько столетий назад фермерами и, судя по всему, никто об этом до сих пор не жалеет... 
Наши разговоры продолжались до полуночи, после все пошли спать, а я долго не мог заснуть, вспоминая детали множества опасных встреч с медведями... 
… Чёрный, спустившись как обычно в долину уже в сумерках, некоторое время шёл по дороге, направляясь в вершину реки Сенцы. Именно там в это время жировали после поста в берлоге, многие его сородичи и конечно холостые медведицы... Перейдя вброд большой и шумный ручей, он, как большая собака, отряхнул со своей чёрной, мохнатой шкуры воду, и потом освежённый прохладной ванной, отправился далее... 
Свернув направо, после дорожной развилки, поднявшись на невысокую гривку, медведь остановился и стал медленно втягивать воздух своими чёрными влажными, подвижными ноздрями. До него внезапно донёсся запах дыма и это был не запах пожара, а печной запах сгоревших дров в металлической печке. Это говорило о присутствии в этих местах человека... Чёрный уловил также запах лошадиного пота и вспомнил, как на днях, убил стреноженного мерина и ощутил на языке вкус ушей от этой крупной, но бестолковой добычи... 
Какое–то время он решал, как ему поступить дальше, но потом, словно что-то вспомнив, резко повернул назад, сошел с дороги, продрался через кусты к реке и перешёл её - где пешком, а где прыжками, разбрызгивая вокруг себя воду и едва касаясь крепкими лапами каменистого дна в глубоко и сильно текущей речке... 
... Он избегал встреч с человеком, о которых ему напоминала кроме давних воспоминаний, ещё и пуля, застрявшая в заднем стегне несколько лет назад во время внезапной встречи медведя с всадником. Это случилось тоже на дороге и человек стрелял по нему метров со ста двадцати, из карабина, прямо из седла. Это и спасло Чёрного. Лошадь под всадником почуяв матёрого зверя беспокоилась, всё порывалась пойти вскачь и это мешало охотнику точно прицелиться. А времени привязать лошадь и только после стрелять, у него не было. 
Ранение было лёгкое, но боль в зарастающей ране долго беспокоила Чёрного. Так что о коварстве и способности человека убивать на расстоянии, он знал хорошо... 
Да к тому же, он ещё не разыскал матки, и напор инстинкта продления рода, начинал ему мешать и отвлекал от всего остального. Будь с ним медведица, он, Чёрный может быть и отважился бы убить одну лошадь из тех, что паслись стреноженные неподалеку от избушек в Хойтоголе. А сейчас все его мысли и действия зависели от того, как скоро он встретит в здешней тайге, свою долгожданную избранницу... 
(Продолжение следует) 
Свернуть