19 сентября 2019  05:21 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэзия

 
Сергей Аверинцев
 
Сергей Сергеевич АВЕРИНЦЕВ (1937 - 2004) - ведущий специалист в области истории и теории литературы, филолог, культуролог, библеист, литературный переводчик и поэт. Родился 10 декабря 1937 года в Москве. В 1961 году окончил МГУ. Работал в Институте истории и теории искусства (с 1966 г.) и в Институте мировой литературы АН СССР. С 1987 г. - член-корреспондент РАН. 

*** 
…Всуе мудрецы 
об адамантовых учили гранях, 
о стенах из огня, о кривизне 
пространства: тот незнаемый предел, 
что отделяет ум земной от Бога, 
есть наше невнимание. Когда б 
нам захотеть всей волею - тотчас 
открылось бы, как близок Бог. Едва 
достанет места преклонить колена… 

*** 

Он сказал им: довольно. (Лк. 22, 38) 

Что нам делать, Раввуни, что нам 
делать? 
Пять тысяч взалкавших в пустыне - 
а у нас только две рыбы, 
а у нас только пять хлебов? 

Но Ты говоришь: довольно - 

Что нам делать в час посещенья, 
где престол для Тебя, где пурпур? 
Только ослица с ослёнком, 
да отроки, поющие славу. 

Но Ты говоришь: довольно - 

Иерей. Иерей наш великий, 
где же храм, где злато и ладан? 
У нас только горница готова, 
и хлеб на столе, и чаша. 

Но Ты говоришь: довольно - 

Что нам делать, Раввуни, что нам 
делать? 
На Тебя выходят с мечами, 
а у нас два меча, не боле, 
и поспешное Петрово рвенье. 

Но Ты говоришь: довольно - 

А у нас - маята и морок, 
и порывы, никнущие втуне, 
и сознанье вины неключимой, 
и лица, что стыд занавесил, 
и немощь без меры и предела. 
Вот что мы приносим, и дарим, 
и в Твои полагаем руки. 

Но Ты говоришь: довольно – 


СТИХ О УВЕРЕНИИ ФОМЫ 

Глубину Твоих ран открой мне, 
покажи пронзённые руки, 
сквозные раны ладоней, 
просветы любви и боли. 
Я поверю до пролития крови, 
но Ты утверди мою слабость; 
блаженны, кто верует, не видев, 
но меня Ты должен приготовить. 

Дай коснуться Твоего сердца, 
дай осязать Твою тайну, 
открой муку Твоего сердца, 
сердце Твоего сердца. 
Ты был мёртв, и вот, жив вовеки, 
в руке Твоей ключи ада и смерти; 
блаженны, кто верует, не видев, 
но я ни с кем не поменяюсь. 
Что я видел, то видел, 
и что осязал, то знаю: 
копьё проходит до сердца 
и отверзает его навеки. 
Кровь за Кровь, и тело за Тело, 
и мы будем пить от Чаши; 
блаженны свидетели правды, 
но меня Ты должен приготовить. 

В чуждой земле Индийской, 
которой отцы мои не знали, 
в чуждой земле Индийской, 
далеко от родимого дома, 
в чуждой земле Индийской 
копьё войдет в мое тело, 
копьё пройдет мое тело, 
копьё растерзает мне сердце. 

Ты назвал нас Твоими друзьями, 
и мы будем пить от Чаши, 
и путь мой - на восток солнца, 
к чуждой земле Индийской; 
И все, что смогу я припомнить 
в немощи последней муки: 
сквозные раны ладоней, 
и бессмертно - пронзённое - Сердце - 
1982 

*** 

Неотразимым острием меча, 
Отточенного для последней битвы, 
Да будет слово краткое молитвы 
И ясным знаком - тихая свеча. 

Да будут взоры к ней устремлены 
В тот недалекий, строгий час возмездья, 
Когда померкнут в небесах созвездья 
И свет уйдёт из солнца и луны. 

*** 
Жил человек на свете 
поживал себе понемногу 
ни о чем таком и не мыслил 
но однажды умом раскинул 

и вдруг – догадался 
и сердце у него упало 

поначалу не хотел верить 
пошучивал над дурью своею 
однако догадка подтверждалась 

вот оторопь он осилил 
и приступил к сыску 

и все как водится было 
на Божий свет выходило 
что недруги его лихие 
подставные были всё лица 
на хитрых водимые нитях 
ловкой рукою 

- подставные за подставными – 

дело однако продвигалось 
и вот место отыскалось 
вычислено без ошибки 
средоточье сети паучьей 
куда все нити уводили 
заговора все пружины 

и сердце у сыщика забилось 

сейчас он в лицо увидит 
того кто недругами двигал 
их выкликал отовсюду 
их высылал на дело 

тайна тайн разоблачится 

он поборол свою робость 
взял себя в руки 
взглянул не отводя взгляда 
не оттягивая развязки 

и себя самого увидел... 

БЛАГОВЕЩЕНИЕ 


Вода, отстаиваясь, отдает 
осадок дну, и глубина яснеет. 

Меж голых, дочиста отмытых стен, 
где глинян пол и низок свод; в затворе 
меж четырех углов, где отстоялась 
такая тишина, что каждой вещи 
возвращена существенность: где камень 
воистину есть камень, в очаге 
огонь -- воистину огонь, в бадье 
вода -- воистину вода, и в ней 
есть память бездны, осененной Духом,-- 

а больше взгляд не сыщет ничего,-- 

меж голых стен, меж четырех углов 
стоит недвижно на молитве Дева. 
Отказ всему, что -- плоть и кровь; предел 
теченью помыслов. Должны умолкнуть 
земные чувства. Видеть и внимать, 
вкушать, и обонять, и осязать 
единое, в изменчивости дней 
неизменяемое: верность Бога. 

Стоит недвижно Дева, покрывалом 
поникнувшее утаив лицо, 
сокрыв от мира -- взор, и мир -- от взора; 
вся сила жизни собрана в уме, 
и собран целый ум в едином слове 
молитвы. 
Как бы страшно стало нам, 
когда бы прикоснулись мы к такой 
сосредоточенности, ни на миг 
не позволяющей уму развлечься. 
Нам показалось бы, что этот свет 
есть смерть. Кто видел Бога, тот умрет,-- 
закон для персти. 
Праотец людей, 
вкусив и яд греха, и стыд греха, 
еще в Раю искал укрыть себя, 
поставить Рай между собой и Богом, 
творенье Бога превратив в оплот 
противу Бога, извращая смысл 
подаренного чувствам: видеть все -- 
предлог, чтобы не видеть, слышать все -- 
предлог, чтобы не слышать; и рассудок 
сменяет помысл помыслом, страшась 
остановиться. 
Всуе мудрецы 
об адамантовых учили гранях, 
о стенах из огня, о кривизне 
пространства: тот незнаемый предел, 
что отделяет ум земной от Бога, 
есть наше невнимание. Когда б 
нам захотеть всей волею -- тотчас 
открылось бы, как близок Бог. Едва 
достанет места преклонить колена. 

Но кто же стерпит, вопрошал пророк, 
пылание огня? Кто стерпит жар 
сосредоточенности? Неповинный, 
сказал пророк. Но и сама невинность 
с усилием на эту крутизну 
подъемлется. 
Внимание к тому, 
что плоти недоступно, есть для плоти 
подобье смерти. Мысль пригвождена, 
и распят ум земной; и это -- крест 
внимания. Вся жизнь заключена 
в единой точке словно в жгучей искре, 
все в сердце собрано, и жизнь к нему 
отхлынула. От побелевших пальцев, 
от целого телесного состава 
жизнь отошла -- и перешла в молитву. 

Колодезь Божий. Сдержана струя, 
и воды отстоялись. Чистота 
начальная: до дна прозрачна глубь. 
И совершилось то, что совершилось: 

меж голых стен, меж четырех углов 
явился, затворенную без звука 
минуя дверь и словно проступив 
в пространстве нашем из иных глубин, 
непредставимых, волей дав себя 
увидеть,-- тот, чье имя: Божья сила. 
Кто изъяснял пророку счет времен 
на бреге Тигра, в огненном явясь 
подобии. Кто к старцу говорил, 
у жертвенника стоя. Божья сила. 

Он видим был -- в пространстве, но пространству 
давая меру, как отвес и ось, 
неся в себе самом уставы те, 
что движут звездами. Он видим был 
меж голых стен, меж четырех углов, 
как бы живой кристалл иль столп огня. 
И слово власти было на устах, 
неотвратимое. И власть была 
в движенье рук, запечатлевшем слово. 

Он говорил. Он обращался к Ней. 

Учтивость неба: он Ее назвал 
по имени. Он окликал Ее 
тем именем земным, которым мать 
Ее звала, лелея в колыбели: 
Мария! Так, как мы Ее зовем 
в молитвах: Благодатная Мария! 

Но странен слуху был той речи звук: 
не лепет губ, и языка, и неба, 
в котором столько влажности, не выдох 
из глуби легких, кровяным теплом 
согретых, и не шум из недр гортани,-- 
но так, как будто свет заговорил; 
звучание без плоти и без крови, 
легчайшее, каким звезда звезду 
могла б окликнуть: "Радуйся, Мария!" 

Звучала речь, как бы поющий свет: 

"О, Благодатная -- Господь с Тобою -- 
между женами Ты благословенна --" 

Учтивость неба? Ум, осиль: Того, 
Кто создал небеса. Коль эта весть 
правдива, через Вестника Творец 
приветствует творение. Ужель 
вернулось время на заре времен 
неоскверненной: миг, когда судил 
Создатель о земле Своей: "Добро 
зело",-- и ликовали звезды? Где ж 
проклятие земле? Где, дочерь Евы? 
И все легло на острие меча. 

О, лезвие, что пронизало разум до 
сердцевины. Ты, что призвана: 
как знать, что это не соблазн? Как знать, 
что это не зиянье древней бездны 
безумит мысль? Что это не глумленье 
из-за пределов мира, из-за грани 
последнего запрета? 
Сколько дев 
языческих, в чьем девстве -- пустота 
безлюбия, на горделивых башнях 
заждались гостя звездного, чтоб он 
согрел их холод, женскую смесив 
с огнем небесным кровь; из века в век 
сидели по затворам Вавилона 
служанки злого таинства, невесты 
небытия; и молвилась молва 
о высотах Ермонских, где сходили 
для странных браков к дочерям людей 
во славе неземные женихи, 
премудрые,-- и покарал потоп 
их древний грех. 
Но здесь -- иная Дева, 
в чьей чистоте -- вся ревность всех пророков 
Израиля, вся ярость Илии, 
расторгнувшая сеть Астарты; Дева, 
возросшая под заповедью той, 
что верному велит: не принимать 
языческого бреда о Невесте 
превознесенной. Разве не навек 
отсечено запретное? 
Но Вестник 
уже заговорил опять, и речь 
его была прозрачна, словно грань 
между камней твердейшего, и так 
учительно ясна, чтобы воззвать 
из оторопи ум, смиряя дрожь: 
"Не бойся, Мариам; Ты не должна 
страшиться, ибо милость велика 
Тебе от Бога". 

О, не лесть: ни слова 
о славе звездной: все о Боге, только 
о Боге. Испытуется душа: 
воистину ли веруешь, что Бог 
есть Милостивый? -- и дает ответ: 
воистину! До самой глубины: 
воистину! Из сердцевины сердца: 
воистину! Как бы младенца плач, 
стихает смута мыслей, и покой 
нисходит. Тот, кто в Боге утвержден, 
да не подвижется. О, милость, милость, 
как ты тверда. 
И вновь слова звучат 
и ум внимает: 
"Ты зачнешь во чреве, 
И Сын родится от Тебя, и дашь 
Ему Ты имя: Иисус -- Господь 
спасает". 
Имя силы, что во дни 
Навиновы гремело. Солнце, стань 
над Гаваоном и луна -- над долом 
Аиалон! 
"И будет Он велик, 
и назовут Его правдиво Сыном 
Всевышнего; и даст Ему Господь 
престол Давида, пращура Его, 
и воцарится Он над всем народом 
избрания, и царствию Его 
конца не будет". 

Нет, о, нет конца 
отверстой глуби света. Солнце правды, 
от века чаянное, восстает 
возрадовать народы; на возврат 
обращена река времен, и царство 
восстановлено во славе, как во дни 
начальные. О, слава, слава -- злато 
без примеси, без порчи: наконец, 
о, наконец Господь в Своем дому -- 
хозяин, и сбываются слова 
обетований. Он приходит -- Тот, 
чье имя чудно: Отрок, Отрасль -- тонкий 
росток процветший, царственный побег 
от корня благородного; о Ком 
порой в загадках, а порой с нежданным 
дерзанием от века весть несли 
сжигаемые вестью; Тот, пред Кем 
в великом страхе лица сокрывают 
Шестикрылатые -- 

Но в тишине 
неимоверной ясно слышен голос 
Отроковицы -- ломкий звук земли 
над бездной неземного; и слова 
текут -- студеный и прозрачный ток 
трезвейшей влаги: Внятен в тишине, 
меж: голых стен, меж четырех углов 
вопрос: 
"Как это будет, если Я 
не знаю мужа?" 
-- Голос человека 
пред крутизной всего, что с человеком 
так несоизмеримо. О, зарок 
стыдливости: блюдут ли небеса, 
что человек блюдет? Не пощадит -- 
иль пощадит Незримый волю Девы 
и выбор Девы? О, святой затвор 
обета, в тесноте телесной жизни 
хранимого; о, как он устоит 
перед безмерностию, что границ 
не знает? Наставляемой мольба 
о наставлении: "как это будет?" -- 

Дверь мороку закрыта. То, что Божье, 
откроет только Бог. На все судил 
Он времена: "Мои пути -- не ваши 
пути". Господне слово твердо. Тайну 
гадания не разрешат. Не тем, 
кто испытует Божий мрак, себя 
обманывая сами, свой ответ 
безмолвию подсказывая, бездне 
нашептывая,-- тем, кто об ответе 
всей слезной болью молит, всей своей 
неразделенной волей, подается 
ответ. 
И Вестник говорит, и вновь 
внимает Наставляемая, ум 
к молчанию понудив: 
"Дух Святой -- 
тот Огнь живой, что на заре времен 
витал над бездной, из небытия 
тварь воззывая, возгревая вод 
глубь девственную,-- снидет на Тебя; 
и примет в сень Свою Тебя, укрыв 
как бы покровом Скинии, крыла 
Шехины простирая над Тобой, 
неотлучима от Тебя, как Столп 
святой -- в ночи, во дни -- неотлучим 
был от Израиля, как слава та, 
что осияла новозданный Храм 
и соприсущной стала, раз один 
в покой войдя,-- так осенит Тебя 
Всевышнего всезиждущая сила". 

О, сила. Тот, чье имя -- Божья сила, 
учил о Силе, что для всякой силы 
дает исток. Господень ли глагол 
без силы будет? Сила ль изнеможет 
перед немыслимым, как наша мысль 
изнемогает? 
Длилось, длилось слово 
учительное Вестника -- и вот 
что чудно было: 
ангельская речь-- 
как бы не речь, а луч, как бы звезда, 
глаголющая -- что же возвещала 
она теперь? Какой брала пример 
для проповеди? Чудо -- о, но чудо 
житейское; для слуха Девы -- весть 
семейная, как искони ведется 
между людьми, в стесненной теплоте 
плотского, родового бытия, 
где жены в участи замужней ждут 
рождения дитяти, где неплодным 
лишь слезы уготованы. И Дева 
семейной вести в ангельских устах 
внимала -- делу силы Божьей. 
"Вот 
Елисавета, сродница Твоя, 
бесплодной нарицаемая, сына 
в преклонных летах зачала; и месяц 
уже шестой ее надеждам". 
Знак 
так близок для Внимающей, да будет 
Ей легче видеть: как для Бога все 
возможно -- и другое: как примера 
смирение -- той старицы стыдливо 
таимая, в укроме тишины 
лелеемая радость -- гонит прочь 
все призраки, все тени, все подобья 
соблазна древнего. Недоуменье 
ушло, и твердо стало сердце, словно 
Господней силой огражденный град. 

И совершилось то, что совершилось: 

как бы свидетель правомочный, Вестник 
внимал, внимали небеса небес, 
внимала преисподняя, когда 
слова сумела выговорить Дева 
единственные, что звучат, вовеки 
не умолкая, через тьму времен 
глухонемую: 
"Се, Раба Господня; 
да будет Мне по слову Твоему". 

И Ангел от Марии отошел.  
Свернуть