25 марта 2019  12:59 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэты Петербурга

 
Раиса Вдовина
 

Раиса Дмитриевна Вдовина «одна из тех, кто продолжает «петербургскую поэтику, дотянувшуюся не только до шестидесятых годов, но и доныне. Ведь прежде всего благодаря Мандельштаму» (В. Вейдле 1978 г.). Вдовиной сейчас нелегко. Возраст, болезни и человеческая бессердечность делает её жизнь нелегким бегом с препятствиями. Но закаленная жизненными невзгодами, пережившая кровавую войну и суровые послевоенные годы, испытавшая признание и забвение, Раиса Дмитриевна продолжает творить на радость всем нам, заинтересованным в её выздоровлении. 
Мы уже печатали материалы об этой поэтессе в 15 номере нашего журнала в 2008 году 
Желаем Раисе Дмитриевне здоровья, творческого горения, надеемся увидеть в недалеком будущем новые её произведения и еще долгие, долгие годы сотрудничать с нашим журналом. 

Василий Бетаки 
« В ЖИЛИЩЕ ВЕЧНОГО ЦИКЛОНА» (Раиса Вдовина). 

До моего отъезда мы несколько лет были друзьями. Потом я ничего о Рае не слышал. Потом в Париже в 88 году купил её толстую книгу стихов «Высокая вода» (Избранное за 20 лет...) И так и не знал, где она, и что делает. После этой книги больше ничего, вроде бы, не появилось. 
Только теперь и стихи Вдовиной и она сама выплыли как из небытия. ( Спасибо Анатолию Домашёву! нашёл ее телефон в Питере!) И оказалось, что если и пишет, то в наше время, когда за книгу не автору платят, а с него дерут издатели чаще всего, издаться не так просто. Уж лучше, по её мнению, тратить деньги на десяток собак и кошек, которыми она и занимается ныне... (1) 
Она, как мне кажется, в поэзии - одна из самых петербургских. Не темами, не соблюдением каких-то никем не сформулированных традиций, (или хотя бы нарушением их) а по тому духу стихов, что формулировке не поддаётся. Смутно ощутимый пунктир от самого Державина, и до начала ХХ1 века… 
А в ХХ веке – разветвившаяся молния высветила петербургскую поэтику короткой вспышкой истинного «акмэ» русской поэзии – за все два с половиной века, что существует стих по-русски. Эта молния невообразима без гранита, без белых колонн и охристых стен Питера. После акмеистов не осталось школы-продолжения. Но нет ни одного значительного поэта, который не пробовал бы мир по-акмеистски, на ощупь и на вкус. (Всякий абсурд и полуабсурд, да и всякая, вторично за Хлебниковым идущая, корявая имитация поэзии тут не в счёт: сколько бы к ней ни обращались, это всегда в лучшем случае лабораторная работа, а то и вовсе платье голого короля). 
Раиса Вдовина одна из тех, кто продолжает «петербургскую поэтику, дотянувшуюся не только до шестидесятых годов, но и и доныне. Ведь прежде всего благодаря Мандельштаму» (В. Вейдле 1978 г.). 
Субъективные, как утверждение Мандельштама, что снег пахнет яблоком, её стихи успевают вызвать удивление, но не успевают вызвать возражений: 

Кто этой ночью бедовал, 
Тот стоил трав и скал, 
А кто со мною враждовал – 
Тот навсегда проспал… 

Стихи Вдовиной, ни одним словом о Мандельштаме не напоминающие, более близки к нему, чем у поэтов, почти цитирующих его: вот у А. Вознесенского есть строка «Пахнет яблоком снежок». У Галича – « и снег опять запахнет яблоком»… (Но обе эти строки неорганичны: ведь образ чем субъективнее, тем более запретен для повторений). А у Вдовиной тут происходит то же, что в переводе: дальше от буквы – ближе к духу. Вот «Петергофские фонтаны»: (для точного разговора их надо привести тут полностью). 

Ты знаешь, как фонтаны умирают 
В последний час ночного мотовства? 
Горят огни, и музыка играет, 
И дождь идёт… И в парке пустота. 

Не будет безобразного распада, 
Всё медленно угаснет до конца – 
И золото тяжёлого каскада, 
И золото воздушного дворца. 

Затихнет плеск, стечёт вода по шлюзам, 
И что-то обнаружится на дне, 
И сонный лев с Самсоном неуклюжим 
Обнимется, сойдясь наедине. 

Тритон вберёт чудовищные щёки 
И захрипит остатками воды. 
И в гротах обнажатся водостоки 
С лоскутьями зелёной бороды. 

И всё заволочёт покровом ночи, 
Откроет маска ржавчину во рту, 
И выберется шут и захохочет, 
На голую уставясь наготу. 

Но ты не жди последнего момента, 
Когда остынет смуглота богинь, 
Плотней закройся от дождя и ветра, 
В глубокий сумрак отступи. И сгинь. 

Сама достоверность и даже единственность той «репетиции умиранья» которая так биологически точна у Мандельштама (Ну хотя бы начало стихотворения «Я вернулся в мой город») тут ощущается помимо мысли, помимо эстетики – кожей. А каков её духовный смысл? Когда вслед за угасающим и сам уходишь, не дожидаясь, чтобы мир исчез раньше тебя? Вот тут-то и зарыт катарсис! 
Только совсем глухие люди сочли эти стихи воспеванием смерти. Наоборот! Катарсис, в прямом, аристотелевском смысле приносимый античной трагедией, звучит в глубине этих стихов. А символически и композиционно – это параллельно иконе Воскресенья, которое ведь всегда условно изображается в виде «сошествия во ад»: путь вверх идёт через самый низ, и, не пройдя ада, не достичь неба. Да ведь и Феникс не из трупа птичьего возрождается, а из пепла. То есть из полного ничто. 
Всё это не придумано. У Вдовиной вообще ничего придуманного нет. Всё возникает. Процесс созидания непосредственен в самом прямом смысле этого слова. 

Не доверяй глазам и языку, 
Ни кротости, ни красноречью музы, 
Пусть ток по пальцам перейдёт в строку, 
Таинственно, как наполняют шлюзы. 
Река и речь – похожие слова… 

Чем конкретнее увиденная, услышанная деталь, тем она символичнее. Тем более длинна цепочка непроизвольных читательских ассоциаций. Несвязанные меж собой понятия – стоит их лишь в стихе произнести – становятся достоверными, словно всегда вот так и существовали. Мгновенное привыкание к непривычному: 

Чем пахнет Херсонес? Морскою тиной, 
Ракушками, мечтой невозвратимой, 
И жизнью той, которой больше нет…. 
……………………………………………….. 
Чем пахнет Херсонес? Солёным зюйдом, 
Морским нагретым воздухом, мазутом… 

Вроде бы мысль поворачивает к сегодняшнему – ан, нет: неуловимый, как запахи, зигзаг стиха, и – 
Чем пахнет Херсонес? Бездомьем? Страхом? 
Судьбой людей. Их обнажённым прахом… 

Ощущение истории: запах мазута от вовсе не исторических катеров сливается с прожорливостью времени, и в этом слиянии возникает процесс улавливания мира. не разбитого на времена, а существующего «одновременно», в разных, порой соседних, ячейках. Этого всего нет в словах стиха – это возникает от читательского сотворчества. От того, что помимо слов. 
Чем более вещна деталь, тем меньше видна иерархия и последовательность времени. Миг и век теряют соотносимость. Вот «Петропавловская крепость» которая «подобно шкуре» 

Дубеет, лапы распластав, 
И чтоб у врат её вороны 
Дрались за лакомый кусок, 
И тело от её короны 
Канал отсёк наискосок. 

Точно - как на чертеже. И мрачная тревога от этого сухого рисунка становится уже не историей, а нынешней тревогой: 

И к стенке каменной припёрт, 
Кричи на город с бастиона: 
Зачем тебя построил Пётр 
В жилище вечного циклона? 

Крик этот подобен отчаянью Евгения из «Медного всадника». А следующая же строка опрокидывает крик в сегодня: 

И ангел на штыке подъят… 

И так оказавшись не то чтобы вне времён, а скорее сразу во всех временах – ячейках, органично воспринимаешь и гранитность недвижного, и вытекающее из недвижности бунтарство: оно – дух города, а гранит тело его. И естественно возникают и слова о тех, кто 

Здесь за свободу казнены, 
И ты их тайный соучастник. 

Возвратимся в сегодняшний день, в героические будни поэта… 
Раиса Дмитриевна за те 25 трудных лет, которые, живя во Франции, ничего о ней не знал Василий Бетаки, выпустила, живя в неописуемой бедности - 5 КНИГ стихов!.. Это главное! 
Это её гражданский подвиг выживания за чертой бедности!.. 
Вот книги, написанные в этот период нечеловеческих унижений: «Привычные предметы», «Две книги стихов», «Есть бытие», «Святая полынь». Последняя из которых «Ночное», выпущенная в 2009 г. - является избранным. 


СВИДАНИЕ 
(поэма) 

Мне Лермонтов приснился под Крещенье… 
Крещенские бывают в руку сны. 
Пытаюсь разгадать его значенье, 
От тайных слёз глаза мои красны. 

Как будто в нашем сквере Петроградском 
Сидел он с кем-то на одной скамье, 
Один в военном, а другой был в штатском 
Но, кто есть – есть кто, – известно было мне. 

Какая-то живая шла беседа 
Сквозь полтораста между ними лет, 
Был меньше Он и жилистей соседа, 
Похожий на последний тот портрет: 

Как азиат, горчично-смуглолицый, 
Сюртук был синий, красный воротник, 
С Кавказа, верно, с огневых позиций, 
Где протекает речка Валерик. 

Но вот я тоже говорить с ним стала, 
О том, что с детства был он мной любим, 
Что я его таким и представляла, 
И рада в жизни пообщаться с ним. 

Он на меня смотрел в недоуменье, 
Как тяжко я ворочала слова, 
Хваля его с великим неуменьем, 
Как будто впрямь вращала жернова: 

Что я его собою на дуэли 
Прикрыла б и от гибели спасла, 
Пока «дары» ему не надоели… 
И здесь младая дама подошла, 

А я в своём остановиться раже 
Уж не могла, сгорая со стыда, 
«А любите, – спросить рискнула даже. – 
Вы лошадей?» И он ответил «Да». 

Потом они ушли…И я очнулась 
В бессонной мгле январского утра, 
Ничьё еще окошко не проснулось, 
Но вместо холодов была жара – 

Плюс три по Цельсию… И как-то странно 
Стал проявляться стих из забытья: 
«Полдневный зной в долине Дагестана 
С свинцом в груди…» как будто это я. 

Но он давно прочёл мои творенья 
И позабыл… И что всего больней, 
Я уловила холодок презренья 
К особе новоявленной моей. 

Как этот злой поручик пехотинский 
Умел язвить!.. Я ощутила вмиг – 
Как от него Виссарион Белинский 
Ретировался, проглотив язык. 

Такие ж испытала я мученья, 
Отвергнута любимою рукой, 
Меня смешавшей с уличною чернью, 
Бессмысленной, бездушной и глухой. 

Как он меня спокойно оглоушил, 
Ко лбу не приставляя пистолет, 
И даже этикета не нарушил, 
А просто взял и свёл меня «на нет»… 

Я, правда, поступила не по-светски – 
Друг другу не представил нас никто – 
А попросту – по-свойски, по-советски 
Иль по-поэтски, словно на Лито – 

Вдруг посягнула им распоряжаться, 
Как вздумала б прибрать его к рукам… 
Ах, как мне было трудно удержаться, 
Чтоб тут же не примкнуть к его врагам! 

Но я стерпела. И к сердечной ране 
Прижала в возражение ему 
Ту книгу детства в золочёной рвани, 
Столь дорогую сердцу моему! 

И показалось мне… вдруг показалось, 
Что не обидел он меня ничуть, 
А просто мало времени осталось, 
И надо торопиться в дальний путь, 

Откуда не бывает возвращенья… 
Был для поэта срок короткий дан, 
Чтоб кой-кого увидеть на Крещенье, 
Где протекает речка Иордан.  
Свернуть