18 марта 2019  14:37 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэзия

 
Давид Самойлов


Родился Давид Самойлов (настоящая фамилия Кауфман) 1 июня 1920 года в Москве. 
Его отец был врачом, участником Первой мировой и Гражданской войн, в годы Отечественной войны работал в тыловом госпитале. Образы родителей присутствуют в стихах Самойлова (Выезд, Двор моего детства и др.); воспоминания детства отразились в автобиографической прозе конца 1970-х – начала 1980-х годов (Дом, Квартира, Сны об отце, Из дневника восьмого класса и др.). 
Его московское детство было удивительно похоже на детство другого замечательного поэта – Бориса Пастернака. Мама Бориса Леонидовича - Розалия Кауфман, а отец Давида Самойлова – тоже Кауфман, Самуил Абрамович. Нет, они не были родственниками, просто однофамильцы, но как это близко, как символично, что в русской литературе имена этих поэтов почти всегда стоят рядышком! 
В 1938 году окончил среднюю школу и поступил в Московский институт философии, истории и литературы (МИФЛИ) – объединение гуманитарных факультетов, выделенное из состава МГУ. Там, в МИФЛИ, в то время преподавали лучшие ученые страны – С.И.Радциг, Н.К.Гудзий, Ю.М.Соколов, Д.Д.Благой, Д.Н.Ушаков, Л.И.Тимофеев и другие. 
Первая поэтическая публикация Самойлова — благодаря его педагогу Илье Сельвинскому – появилась в журнале “Октябрь”, № 3 за 1941 год (стихотворение “Охота на мамонта” за подписью Давид Кауфман). 
В годы учебы Давид Самойлов (или Дэзик, как ласково, дружески величали его близкие) подружился с поэтами, которых вскоре стали называть представителями поэзии «военного поколения» – Михаилом Кульчицким, Павлом Коганом, Борисом Слуцким, Сергеем Наровчатовым. Самойлов посвятил им провидческое стихотворение «Пятеро», в котором написал: 

Жили пятеро поэтов 
В предвоенную весну, 
Неизвестных, незапетых, 
Сочинявших про войну... 

Ощущение войны в этом стихотворении – поразительно, как и в других стихах, ставших любимыми для миллионов россиян. 
В начале финской войны Самойлов хотел уйти на фронт добровольцем, но не был мобилизован по состоянию здоровья. Впрочем, и в начале Великой Отечественной войны он не был взят в армию по возрасту, но здесь Самойлову повезло: его направили на трудовой фронт – рыть окопы под Вязьмой. В первые месяцы войны поэт записал в тетрадь все свои неизданные произведения, которые считал для себя важными: около 30 стихотворений и стихотворных отрывков, одну комедию, три поэтических перевода. 
На трудовом фронте Давид Самойлов заболел, был эвакуирован в Самарканд, учился в Вечернем педагогическом институте. Вскоре поступил в военно-пехотное училище, по окончании которого в 1942 году его направили на Волховский фронт под Тихвин. 
Впоследствии в своих воспоминаниях Самойлов написал: «Главное, что открыла мне война, – это ощущение народа». 
В 1943 году поэт был ранен; жизнь ему спас друг, алтайский крестьянин С.А.Косов, о котором Самойлов в 1946 году написал стихотворение «Семен Андреич». 
После госпиталя Самойлов вернулся на фронт и стал разведчиком. В частях 1-го Белорусского фронта освобождал Польшу, Германию; окончил войну в Берлине. 
В годы войны было издано два сборника стихов Самойлова, датированных 1944 годом, а так же поэтическую сатиру на Гитлера и стихотворения про удачливого солдата Фому Смыслова, которые он сочинял для гарнизонной газеты и подписывал «Семен Шило». Послевоенное произведение Стихи о новом городе было опубликовано в 1948 в журнале «Знамя». Самойлов считал необходимым, чтобы впечатления жизни «отстоялись» в его душе, прежде чем воплотиться в поэзии. Регулярные публикации его стихов в периодической печати начались в 1955. До этого Самойлов работал как профессиональный переводчик поэзии и как сценарист на радио. 
В 1958 издал свою первую поэтическую книгу Ближние страны, лирическими героями которой были фронтовик (Семен Андреич, Жаль мне тех, кто умирает дома... и др.) и ребенок (Цирк, Золушка, Сказка и др.). Художественным центром книги стали Стихи о царе Иване, в которых впервые в полной мере проявился присущий Самойлову историзм. В этом поэтическом цикле воплотился исторический опыт России и одновременно – жизненный опыт поэта, в котором своеобразно отразились традиции пушкинского историзма. Исторической теме посвящено и стихотворение «Пестель, Поэт и Анна» (1965). О роли человека в истории Самойлов размышлял в драматических сценах Сухое пламя (1963), главным героем которых был сподвижник Петра Великого князь Меньшиков. Перекличка исторических эпох происходит и в поэме Последние каникулы (1972), в которой лирический герой путешествует по Польше и Германии разных времен вместе с польским скульптором 16 века Витом Сквошем. 
Определяя свое поэтическое самоощущение, Самойлов написал: «У нас было все время ощущение среды, даже поколения. Даже термин у нас бытовал до войны: «поколение 40-го года». К этому поколению Самойлов относил друзей-поэтов, «Что в сорок первом шли в солдаты / И в гуманисты в сорок пятом». Их гибель он ощущал как самое большое горе. Поэтической «визитной карточкой» этого поколения стало одно из самых известных стихотворений Самойлова Сороковые, роковые (1961). 

Если вычеркнуть войну, 
Что останется - не густо. 
Небогатое искусство 
Бередить свою вину. 

Что еще? Самообман, 
Позже ставший формой страха. 
Мудрость - что своя рубаха 
Ближе к телу. И туман... 

Нет, не вычеркнуть войну. 
Ведь она для поколенья - 
Что-то вроде искупленья 
За себя и за страну. 

Простота ее начал, 
Быт жестокий и спартанский, 
Словно доблестью гражданской, 
Нас невольно отмечал. 

Если спросят нас юнцы, 
Как вы жили, чем вы жили? 
Мы помалкиваем или 
Кажем шрамы и рубцы. 

Словно может нас спасти 
От упреков и досады 
Правота одной десятой, 
Низость прочих девяти. 

Ведь из наших сорока 
Было лишь четыре года, 
Где нежданная свобода 
Нам, как смерть, была сладка. 

После выхода поэтического сборника Дни (1970) имя Самойлова стало известно широкому кругу читателей. В сборнике Равноденствие (1972) поэт объединил лучшие стихи из своих прежних книг. 
В 1967 году Давид Самойлов поселился в деревне Опалиха близ Москвы. Поэт не участвовал в официозной писательской жизни, но круг его занятий был так же широк, как круг общения. В Опалиху приезжал Генрих Бёлль; Самойлов дружил со многими своими выдающимися современниками – Фазилем Искандером, Юрием Левитанским, Булатом Окуджавой, Юрием Любимовым, Зиновием Гердтом и Юлием Кимом. 
Несмотря на болезнь глаз, он занимался в историческом архиве, работая над пьесой о 1917 годе, издал в 1973 году стиховедческую «Книгу о русской рифме». 
В 1974 году у него вышла книга «Волна и камень», которую критики назвали «самой пушкинской» книгой Самойлова – не только по числу упоминаний о великом поэте, но, главное, по поэтическому мироощущению. Евгений Евтушенко в своеобразной стихотворной рецензии на эту книгу написал: «И читаю я «Волну и камень» / там, где мудрость выше поколенья. / Ощущаю и вину, и пламень, / позабытый пламень поклоненья». 
Самойлов много и активно переводил стихи армянских, болгарских, испанских, латышских, литовских, немецких, польских, сербских, турецких, французских и эстонских поэтов, участвовал в создании нескольких спектаклей в Театре на Таганке, в “Современнике”, в Театре им. Ермоловой, писал песни для театра и кино. В 1988 году стал лауреатом Государственной премии СССР. 

Самойлов любил писать и читать письма, вел регулярную переписку с друзьями. В письмах он предстает перед нами куда более легким и веселым человеком. 
В разные годы у Давида Самойлова выходили книги стихов: "Ближние страны" (1958), "Второй перевал" (1963), "Дни" (1970), "Равноденствие" (1972), "Весть" (1978), "Избранное" (1980), "Залив" (1981) и многие другие; а также книги для детей: "Светофор" (1962), "Слоненок пошел учиться. Пьесы в стихах" (1982). 
В 1976 году Самойлов поселился в эстонском приморском городе Пярну. Новые впечатления отразились в стихах, составивших сборники «Улица Тооминга», «Линии руки» (1981). 
Самойлов очень любил Пярну и Эстонию. До 1980 года, пока семья занимала только один этаж на улице Тооме, жить приходилось в несколько стесненной обстановке. Купив же второй этаж, Давид Самойлович был безгранично счастлив. И, вернувшись из очередной непродолжительной поездки в 1983 году в Москву, сказал: "Жить надо все-таки в Пярну". В Эстонии ему было легче, спокойнее, поэтому многие знакомые убеждены, что пребывание в Пярну подарило ему еще несколько лет жизни. Может быть, поэтому на одном из званых вечеров он сказал: "Целуйте меня: я экологически чист". 
Давид Самойлович никогда не считался ярым диссидентом. Однако КГБ присматривал и за ним. Однажды фотограф Виктор Перелыгин (благодаря которому последующие поколения получили целую галерею фотоматериалов о жизни поэта) поехал проведать живших в Калининграде родственников. Обедая в ресторане города Черняховска, он увидел за другим столиком подозрительно знакомого человека. Через несколько недель он вспомнил его, увидев выходящим из здания пярнуского отделения КГБ. Самойлова эта новость нисколько не удивила. «Они проверяли, не передаете ли вы от меня какое-нибудь послание в черняховскую психушку». В этом заведении, как оказалось, содержались «ненормальные», подвергающие сомнению идеи и дела КПСС. Самойлов никогда не ставил даты к своим стихам. На вопрос, почему он так поступает, как-то ответил: «Не хочу отнимать хлеб у литературоведов». Но и в письмах дат нет. Только последнее, адресованное Лидии Лебединской, было датировано 14 февраля 1990 года. В письме Самойлов рассказывал о бесснежной зиме, касался проблем взаимоотношений Эстонии и России, выражал опасения, как бы обещания эстонских политиков предоставить равные права с эстонцами местным русскоязычным жителям, не остались бы обещаниями... 
Еще одна деталь: с 1962 года Самойлов вел дневник, многие записи которого послужили основой для прозы, изданной после его смерти отдельной книгой «Памятные записки» (1995). Блистательный юмор Самойлова породил многочисленные пародии, эпиграммы, шутливый эпистолярный роман, «научные» изыскания по истории придуманной им страны Курзюпии и тому подобные произведения, собранные автором и его друзьями в сборник «В кругу себя», который был опубликован в 2001 году. 

Как это было! Как совпало — 
Война, беда, мечта и юность! 
И это всё в меня запало 
И лишь потом во мне очнулось!.. 

Сороковые, роковые, 
Свинцовые, пороховые... 
Война гуляет по России, 
А мы такие молодые! 

Умер фронтовик Давид Самойлов в Пярну 23 февраля 1990 года, в день советской армии. Похоронен в Пярну. 
Зиновий Гердт, на своем юбилейном вечере читал стихи Давида Самойлова, которые невозможно было слушать равнодушно: 

... О, как я поздно понял, 
Зачем я существую, 
Зачем гоняет сердце 
По жилам кровь живую, 

И что порой напрасно 
Давал страстям улечься, 
И что нельзя беречься, 
И что нельзя беречься... 

http://www.youtube.com/watch?v=A29w6mYHwLg – Зиновий Герт 
http://www.youtube.com/watch?v=N7Ci8nR89Q8&feature=related – Ефим Шифрин 

И вот однажды ночью 
Я вышел. Пело море. 
Деревья тоже пели. 
Я шел без всякой цели. 
Каким-то тайным звуком 
Я был в ту пору позван. 
И к облакам и звездам 
Я шел без всякой цели. 
Я слышал, как кипели 
В садах большие липы. 
Я шел без всякой цели 
Вдоль луга и вдоль моря. 
Я шел без всякой цели, 
И мне казались странны 
Текучие туманы. 
И спали карусели. 
Я шел без всякой цели 
Вдоль детских развлечений - 
Качелей, каруселей, 
Вдоль луга и вдоль моря, 
Я шел в толпе видений, 
Я шел без всякой цели. 

*** 

Извечно покорны слепому труду, 
Небесные звезды несутся в кругу. 

Беззвучно вращаясь на тонких осях, 
Плывут по вселенной, как рыбий косяк. 

В раздумье стоит на земле человек, 
И звезды на щеки ложатся, как снег. 

И в тесном его человечьем мозгу 
Такие же звезды метутся в кругу. 

И в нас мир отражен, как в воде и стекле, 
То щеки уколет, подобно игле. 

То шоркнет по коже, как мерзлый рукав, 
То скользкою рыбкой трепещет в руках. 

Но разум людской - не вода и стекло, 
В нем наше дыханье и наше тепло. 


К нам в ноги летит, как птенец из гнезда, 
Продрогшая маленькая звезда. 

Берем ее в руки. Над нею стоим, 
И греем, и греем дыханьем своим. 

*** 
Повтори, воссоздай, возверни 
Жизнь мою, но острей и короче. 
Слей в единую ночь мои ночи 
И в единственный день мои дни. 

День единственный, долгий, единый, 
Ночь одна, что прожить мне дано. 
А под утро отлет лебединый - 
Крик один и прощанье одно. 

*** 
Не торопи пережитого, 
Утаивай его от глаз. 
Для посторонних глухо слово 
И утомителен рассказ. 

А ежели назреет очень 
И сдерживаться тяжело, 
Скажи, как будто между прочим 
И не с тобой произошло. 

А ночью слушай — дождь лопочет 
Под водосточною трубой. 
И, как безумная, хохочет 
И плачет память над тобой. 

*** 
Я недругов своих прощаю 
И даже иногда жалею. 
А спорить с ними не желаю, 
Поскольку в споре одолею. 

Но мне не надо одолеть их, 
Мои победы не крылаты. 
Ведь будем в дальних тех столетьях 
Они и я не виноваты. 

Они и мы не виноваты, 
Так говорят большие дни. 
И потому условны даты, 
И правы мы или они... 

*** 
Устал. Но все равно свербишь, 
Настырный яд, наперекор хотеньям. 
Как будто душу подгрызает мышь. 
Душа живет под солнечным сплетеньем. 

Казалось, что она парит везде 
И незаметно нам ее передвиженье. 
И почему теперь я знаю, где 
Ее точнейшее расположенье? 

И почему она 
В иные времена 
Как бы растворена в потоке ровной воли? 
Как будто нет ее. И лишь в минуты боли 
Я знаю: есть душа и где она. 

*** 
Неужели всю жизнь надо маяться! 
А потом 
от тебя 
останется - 
Не горшок, не гудок, не подкова,- 
Может, слово, может, полслова - 
Что-то вроде сухого листочка, 
Тень взлетевшего с крыши стрижа 
И каких-нибудь полглоточка 
Эликсира, 
который - душа. 

*** 
1960 
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал. 
Я любил, размышлял, воевал. 
Кое-где побывал, кое-что повидал, 
Иногда и счастливым бывал. 

Гнев меня обошел, миновала стрела, 
А от пули - два малых следа. 
И беда отлетала, как капля с крыла; 
Как вода, расступалась беда. 

Взял один перевал, одолею второй, 
Хоть тяжел мой заплечный мешок. 
Что же там, за горой? Что же там - под горой? 
От высот побелел мой висок. 

Сорок лет. Где-то будет последний привал? 
Где прервется моя колея? 
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал. 
И не допита чаша сия. 

*** 
Дождь пришел в городские кварталы, 
мостовые блестят, как каналы, 
отражаются в них огоньки, 
светофоров цветные сигналы 
и свободных такси светляки. 

Тихо радуюсь. Не оттого ли, 
что любви, и надежды, и боли 
мне отведать сполна довелось, 
что уже голова поредела 
и уже настоящее дело 
в эти годы во мне завелось. 

И когда, словно с бука лесного, 
страсть слетает - шальная листва, 
обнажается первооснова, 
голый ствол твоего существа, 
открывается графика веток 
на просторе осенних небес. 

*** 
Когда-нибудь я к Вам приеду, 
Когда-нибудь, когда-нибудь... 
Когда почувствую победу, 
Когда открою новый путь. 

Когда-нибудь я Вас увижу, 
Когда-нибудь, когда-нибудь... 
И жизнь свою возненавижу, 
И к Вам в слезах паду на грудь. 

Когда-нибудь я Вас застану 
Растерянную, как всегда. 
Когда-нибудь я с Вами кану 
В мои минувшие года. 

*** 
- Ты моей никогда не будешь, 
Ты моей никогда не станешь, 
Наяву меня не полюбишь 
И во сне меня не обманешь... 

На юру загорятся листья, 
За горой загорится море. 
По дороге промчатся рысью 
Черноперых всадников двое. 

Кони их пробегут меж холмами 
По лесам в осеннем уборе, 
И исчезнут они в тумане, 
А за ними погаснет море. 

Будут терпкие листья зыбки 
На дубах старинного бора. 
И останутся лишь обрывки 
Их неясного разговора: 

- Ты моим никогда не будешь, 
Ты моим никогда не станешь. 
Наяву меня не погубишь 
И во сне меня не приманишь. 

ПЯРНУСКИЕ ЭЛЕГИИ 


Г.М. 



Когда-нибудь и мы расскажем, 
Как мы живем иным пейзажем, 
Где море озаряет нас, 
Где пишет на песке, как гений, 
Волна следы своих волнений 
И вдруг стирает, осердясь. 

II 

Красота пустынной рощи 
И ноябрьский слабый свет - 
Ничего на свете проще 
И мучительнее нет. 

Так недвижны, углублённы 
Среди этой немоты 
Сосен грубые колонны, 
Вязов нежные персты. 

Но под ветром встрепенется 
Нетекучая вода... 
Скоро время распадется 
На сейчас и "никогда". 

III 

Круг любви распался вдруг. 
День какой-то полупьяный. 
У рябины окаянной 
Покраснели кисти рук. 

Не маши мне, не маши, 
Окаянная рябина, 
Мне на свете все едино, 
Коль распался круг души. 

IV 

И жалко всех и вся. И жалко 
Закушенного полушалка, 
Когда одна, вдоль дюн, бегом - 
Душа - несчастная гречанка... 
А перед ней взлетает чайка. 
И больше никого кругом. 



Здесь великие сны не снятся, 
А в ночном сознанье теснятся 
Лица полузабытых людей - 
Прежних ненавистей и любвей. 
Но томителен сон про обманы, 
Он болит, как старые раны, 
От него проснуться нельзя. 
А проснешься - еще больнее, 
Словно слышал зов Лорелеи 
И навек распалась стезя. 

VI 

Деревья прянули от моря, 
Как я хочу бежать от горя - 
Хочу бежать, но не могу, 
Ведь корни держат на бегу. 

VII 

Когда замрут на зиму 
Растения в садах, 
То невообразимо, 
Что превратишься в прах. 

Ведь можно жить при снеге, 
При холоде зимы. 
Как голые побеги, 
Лишь замираем мы. 

И очень долго снится - 
Не годы, а века - 
Морозная ресница 
И юная щека. 

VIII 

Как эти дали хороши! 
Залива снежная излука. 
Какая холодность души 
К тому, что не любовь и мука! 

О, как я мог так низко пасть, 
Чтобы забыть о милосердье!.. 
Какое равнодушье к смерти 
И утомительная страсть! 

IX 

Любить не умею. 
Любить не желаю. 
Я глохну, немею 
И зренье теряю. 
И жизнью своею 
Уже не играю. 
Любить не умею - 
И я умираю. 

Х 

Пройти вдоль нашего квартала, 
Где из тяжелого металла 
Излиты снежные кусты, 
Как при рождественском гаданье, 
Зачем печаль? Зачем страданье, 
Когда так много красоты? 
Но внешний мир - он так же хрупок, 
Как мир души. И стоит лишь 
Невольный совершить проступок: 
Задел - и ветку оголишь. 

XI 

В Пярну легкие снега. 
Так свободно и счастливо! 
Ни одна еще нога 
Не ступала вдоль залива. 

Быстрый лыжник пробежит 
Синей вспышкою мгновенной. 
А у моря снег лежит 
Свежим берегом вселенной. 

XII 

Когда тайком колдует плоть, 
Поэзия - служанка праха. 
Не может стих перебороть 
Тщеславья, зависти и страха. 

Но чистой высоты ума 
Достичь нам тоже невозможно. 
И все тревожит. Все тревожно. 
Дождь. Ветер. Запах моря. Тьма. 

XIII 

Утраченное мне дороже, 
Чем обретенное. Оно 
Так безмятежно, так погоже, 
Но прожитому не равно. 
Хотел мне дать забвенье Боже, 
И дал мне чувство рубежа 
Преодоленного. Но все же 
Томится и болит душа. 

XIV 

Вдруг март на берегу залива. 
Стал постепенно таять снег. 
И то, что было несчастливо, 
Приобрело иной разбег. 

О, этот месяц непогожий! 
О, эти сумрачные дни! 
Я в ожидании... О Боже, 
Спаси меня и сохрани... 

XV 

Расположенье на листе 
Печальной строчки стихотворной. 
И слезы на твоем лице, 
Как на иконе чудотворной. 
И не умею передать 
То, что со мною происходит: 
Вдруг горний свет в меня нисходит, 
Вдруг покидает благодать. 

XVI 

Чет или нечет? 
Вьюга ночная. 
Музыка лечит. 
Шуберт. Восьмая. 

Правда ль, нелепый 
Маленький Шуберт, 
Музыка - лекарь? 
Музыка губит. 

Снежная скатерть. 
Мука без края. 
Музыка насмерть. 
Вьюга ночная. 

ЭЛЕГИЯ 


Дни становятся все сероватей. 
Ограды похожи на спинки железных кроватей. 
Деревья в тумане, и крыши лоснятся, 
И сны почему-то не снятся. 
В кувшинах стоят восковые осенние листья, 
Которые схожи то с сердцем, то с кистью 
Руки. И огромное галок семейство, 
Картаво ругаясь, шатается с места на место. 
Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо 
Писать, избегая наплыва 
Обычного чувства пустого неверья 
В себя, что всегда у поэтов под дверью 
Смеется в кулак и настойчиво трется, 
И черт его знает - откуда берется! 

Обычная осень! Писать, избегая неверья 
В себя. Чтоб скрипели гусиные перья 
И, словно гусей белоснежных станицы, 
Летели исписанные страницы... 
Но в доме, в котором живу я - четырехэтажном,- 
Есть множество окон. И в каждом 
Виднеются лица: 
Старухи и дети, жильцы и жилицы, 
И смотрят они на мои занавески, 
И переговариваются по-детски: 
- О чем он там пишет? И чем он там дышит? 
Зачем он так часто взирает на крыши, 
Где мокрые трубы, и мокрые птицы, 
И частых дождей торопливые спицы? - 

А что, если вдруг постучат в мои двери 
и скажут: - Прочтите. 
Но только учтите, 
Читайте не то, что давно нам известно, 
А то, что не скучно и что интересно... 
- А что вам известно? 
- Что нивы красивы, что люди счастливы, 
Любовь завершается браком, 
И свет торжествует над мраком... 
- Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. 
- Валяйте! - садятся в молчании строгом. 
И слушают. 
Он расстается с невестой. 
(Соседка довольна. Отрывок прелестный.) 
Невеста не ждет его. Он погибает. 
И зло торжествует. (Соседка зевает.) 
Сосед заявляет, что так не бывает, 
Нарушены, дескать, моральные нормы 
И полный разрыв содержанья и формы... 
- Постойте, постойте! Но вы же просили... 
- Просили! И просьба останется в силе... 
Но вы же поэт! К моему удивленью, 
Вы не понимаете сути явлений, 
По сути - любовь завершается браком, 
А свет торжествует над мраком. 
Сапожник Подметкин из полуподвала, 
Доложим, пропойца. Но этого мало 
Для литературы. И в роли героя 
Должны вы его излечить от запоя 
И сделать счастливым супругом Глафиры, 
Лифтерши из сорок четвертой квартиры. 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
На улице осень... И окна. И в каждом окошке 
Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. 
Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. 
Глафира выносит очистки картошки. 
А может, и впрямь лучше было бы в мире, 
Когда бы сапожник женился на этой Глафире? 
А может быть, правда - задача поэта 
Упорно доказывать это: 
Что любовь завершается браком, 
А свет торжествует над мраком. 
Свернуть