17 января 2019  16:22 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэзия
 
ЛитКульт - Летучая мышь

Валерий Брюсов


Валерий Яковлевич Брюсов (13.12.1873 - 09.10.1924). Родился в Москве. Так же, как и Бальмонт, был одним из самых знаменитых поэтов своего времени. Прославлен как эрудит. Считался законодателем литературных мод, главой символистской школы. После революции вступил в партию, организовал Высший литературно-художественный институт. Обратился к бывшим соратникам по символизму, не признавшим революцию и видящим в ней только кровь и разруху, с поэтической инвективой "Товарищам интеллигентам". Брюсов принадлежал к тем российским интеллигентам, кто сам накликал на свою голову наступающее варварство: "Но тех, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном". Недостатки поэзии Брюсова - книжность, мелодекламационность. Неоспоримое достоинство - высокий поэтический профессионализм. Пастернак, за многое упрекая Брюсова, но в то же время и ценя его, написал ему такие слова благодарности: 
И я затем, быть может, не умру, 
Что, до смерти теперь устав от гили, 
Вы сами, было время, поутру 
Линейкой нас не умирать учили? 
Умер В. Я. Брюсов в Москве в 1924 году, похоронен на Новодевичьем кладбище 

АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ 

Неустанное стремленье от судьбы к иной судьбе, 
Александр Завоеватель, я — дрожа — молюсь тебе. 

Но не в час ужасных боев, возле древних Гавгамел, 
Ты мечтой, в ряду героев, безысходно овладел. 

Я люблю тебя, Великий, в час иного торжества. 
Были буйственные клики, ропот против божества. 

И к войскам ты стал, как солнце: ослепил их грозный 
взгляд, 
И безвольно македонцы вдруг отпрянули назад. 

Ты воззвал к ним: "Вы забыли, кем вы были, что теперь! 
Как стада, в полях бродили, в чащу прятались, как зверь. 

Создана отцом фаланга, вашу мощь открыл вам он; 
Вы со мной прошли до Ганга, в Сарды, в Сузы, в Вавилон. 

Или мните: государем стал я милостью мечей? 
Мне державство отдал Дарий! скипетр мой, иль он ничей! 

Уходите! путь открытый! размечите бранный стан! 
Дома детям расскажите о красотах дальних стран, 

Как мы шли в горах Кавказа, про пустыни, про моря... 
Но припомните в рассказах, где вы кинули царя! 

Уходите! ждите славы! Но — Аммона вечный сын — 
Здесь, по царственному праву, я останусь и один". 

От курений залы пьяны, дышат золото и шелк. 
В ласках трепетной Роксаны гнев стихает и умолк. 

Царь семнадцати сатрапий, царь Египта двух корон, 
На тебя — со скриптром в лапе — со стены глядит Аммон. 

Стихли толпы, колесницы, на равнину пал туман... 
Но, едва зажглась денница, взволновался шумный стан. 

В поле стон необычайный, молят, падают во прах... 
Не вздохнул ли, Гордый, тайно о своих ночных мечтах? 

О, заветное стремленье от судьбы к иной судьбе. 
В час сомненья и томленья я опять молюсь тебе! 

АНДРЕЮ БЕЛОМУ 

Я многим верил до исступленности, 
С такою надеждой, с такою любовью! 
И мне был сладок мой бред влюбленности, 
Огнем сожженный, залитый кровью. 

Как глухо в безднах, где одиночество, 
Где замер сумрак молочно-сизый... 
Но снова голос! зовут пророчества! 
На мутных высях чернеют ризы! 

"Брат, что ты видишь?" — Как отзвук молота, 
Как смех внемирный, мне отклик слышен: 
"В сиянии небо — вино и золото! — 
Как ярки дали! как вечер пышен!" 

Отдавшись снова, спешу на кручи я 
По острым камням, меж их изломов. 
Мне режут руки цветы колючие, 
Я слышу хохот подземных гномов. 

Но в сердце — с жаждой решенье строгое, 
Горит надежда лучом усталым. 
Я много верил, я проклял многое 
И мстил неверным в свой час кинжалом. 

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ И СМЕРТИ 

Когда торжественный Закат 
Царит на дальнем небосклоне 
И духи пламени хранят 
Воссевшего на алом троне,- 
Вещает он, воздев ладони, 
Смотря, как с неба льется кровь, 
Что сказано в земном законе: 
Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! 

И призраков проходит ряд 
В простых одеждах и в короне: 
Ромео, много лет назад 
Пронзивший грудь клинком в Вероне; 
Надменный триумвир Антоний, 
В час скорби меч подъявший вновь; 
Пирам и Паоло... В их стоне - 
Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! 

И я баюкать сердце рад 
Той музыкой святых гармоний. 
Нет, от любви не охранят 
Твердыни и от смерти - брони. 
На утре жизни и на склоне 
Ее к томленью дух готов. 
Что день,- безжалостней, мудреней 
Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! 

Ты слышишь, друг, в вечернем звоне: 
"Своей судьбе не прекословь!" 
Нам свищет соловей на клене: 
"Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!" 
БАЛЬМОНТУ 



В золотистой дали 
облака, как рубины,— 
облака, как рубины, прошли, 
как тяжелые, красные льдины. 

Но зеркальную гладь 
пелена из туманов закрыла, 
и душа неземную печать 
тех огней — сохранила. 

И, закрытые тьмой, 
горизонтов сомкнулись объятья. 
Ты сказал: "Океан голубой 
еще с нами, о братья!" 

Не бояся луны, 
прожигавшей туманные сети, 
улыбались — священной весны 
все задумчиво грустные дети. 

Древний хаос, как встарь, 
в душу крался смятеньем неясным. 
И луна, как фонарь, 
озаряла нас отсветом красным. 

Но ты руку воздел к небесам 
и тонул в ликовании мира. 
И заластился к нам 
голубеющий бархат эфира. 



Огонечки небесных свечей 
снова борются с горестным мраком. 
И ручей 
чуть сверкает серебряным знаком. 

О поэт — говори 
о неслышном полете столетий. 
Голубые восторги твои 
ловят дети. 

Говори о безумье миров, 
завертевшихся в танцах, 
о смеющейся грусти веков, 
о пьянящих багрянцах. 

Говори 
о полете столетий. 
Голубые восторги твои 
чутко слышат притихшие дети. 

Говори... 



Поэт,— ты не понят людьми. 
В глазах не сияет беспечность. 
Глаза к небесам подними: 
с тобой бирюзовая Вечность. 

С тобой, над тобою она, 
ласкает, целует беззвучно. 
Омыта лазурью, весна 
над ухом звенит однозвучно, 
С тобой, над тобою она. 
Ласкает, целует беззвучно. 

Хоть те же всё люди кругом, 
ты — вечный, свободный, могучий. 
О, смейся и плачь: в голубом, 
как бисер, рассыпаны тучи. 

Закат догорел полосой, 
огонь там для сердца не нужен: 
там матовой, узкой каймой 
протянута нитка жемчужин. 
Там матовой, узкой каймой 
протянута нитка жемчужин. 

ВДОЛЬ МОРЯ 

Мы едем вдоль моря, вдоль моря, вдоль моря... 
По берегу - снег, и песок, и кусты; 
Меж морем и небом, просторы узоря, 
Идет полукруг синеватой черты. 

Мы едем, мы едем, мы едем... Предгорий 
Взбегает, напротив, за склонами склон; 
Зубчатый хребет, озираясь на море, 
За ними белеет, в снегах погребен. 

Всё дальше, всё дальше, всё дальше... Мы вторим 
Колесами поезда гулу валов; 
И с криками чайки взлетают над морем, 
И движутся рядом гряды облаков. 

Мелькают, мелькают, мелькают, в узоре, 
Мечети, деревни, деревья, кусты... 
Вот кладбище, смотрится в самое море, 
К воде наклоняясь, чернеют кресты. 

Все пенные, пенные, пенные, в море 
Валы затевают свой вольный разбег, 
Ликуют и буйствуют в дружеском споре, 
Взлетают, сметая с прибрежня снег... 

Мы едем... Не числю, не мыслю, не спорю: 
Меня покорили снега и вода... 
Сбегают и нивы и пастбища к морю, 
У моря по снегу блуждают стада. 

Цвет черный, цвет белый, цвет синий... Вдоль моря 
Мы едем; налево - белеют хребты, 
Направо синеют, просторы узоря, 
Валы, и над ними чернеют кресты. 

Мы едем, мы едем, мы едем! Во взоре 
Все краски, вся радуга блеклых цветов, 
И в сердце - томленье застывших предгорий 
Пред буйными играми вольных валов! 

ГИМН АФРОДИТЕ 

За длительность вот этих мигов странных, 
За взгляд полуприкрытый глаз туманных, 
За влажность губ, сдавивших губы мне, 
За то, что здесь, на медленном огне, 
В одном биенье сердце с сердцем слито, 
Что равный вздох связал мечту двоих,— 
Прими мой стих, 
Ты, Афродита! 

За то, что в дни, когда поля, серея, 
Покорно ждут холодных струй Борея,— 
Твой луч, как меч, взнесенный надо мной, 
Вновь льет в мой сад слепительность и зной, 
Что зелень светлым Аквилоном взвита, 
Что даль в цветах и песни реют в них,— 
Прими мой стих, 
Ты, Афродита! 

За все, что будет и не быть не может, 
Что сон и этот будет скоро дожит, 
Что видеть мне, в час сумрачных разлук, 
Разомкнутым кольцо горячих рук, 
Что тайно в страсти желчь отравы скрыта, 
Что сводит в Ад любовь рабов своих,— 
Прими мой стих, 
Ты, Афродита! 


Odi et amo. 
Catullus * 

Да, можно любить, ненавидя, 
Любить с омраченной душой, 
С последним проклятием видя 
Последнее счастье - в одной! 

О, слишком жестокие губы, 
О, лживый, приманчивый взор, 
Весь облик, и нежный и грубый, 
Влекущий, как тьма, разговор! 

Кто магию сумрачной власти 
В ее приближения влил? 
Кто ядом мучительной страсти 
Объятья ее напоил? 

Хочу проклинать, но невольно 
О ласках привычных молю. 
Мне страшно, мне душно, мне больно... 
Но я повторяю: люблю! 

Читаю в насмешливом взоре 
Обман, и притворство, и торг... 
Но есть упоенье в позоре 
И есть в униженьи восторг! 

Когда поцелуи во мраке 
Вонзают в меня лезвие, 
Я, как Одиссей о Итаке, 
Мечтаю о днях без нее. 

Но лишь Калипсо я покинул, 
Тоскую опять об одной. 
О горе мне! жребий я вынул, 
Означенный черной чертой! 
_______________________________ 
* Ненавижу и люблю (лат.). - Катулл. 

МАКСИМУ ГОРЬКОМУ В ИЮЛЕ 1917 ГОДА 

В *** громили памятник Пушкина; 
в *** артисты отказались играть "На дне". 
Газетное сообщение 1917 г. 

Не в первый раз мы наблюдаем это: 
В толпе опять безумный шум возник, 
И вот она, подъемля буйный крик, 
Заносит руку на кумир поэта. 

Но неизменен в новых бурях света 
Его спокойный и прекрасный лик; 
На вопль детей он не дает ответа, 
Задумчив и божественно велик. 

И тот же шум вокруг твоих созданий 
В толпе, забывшей гром рукоплесканий, 
С каким она лелеяла "На дне". 

И так же образы любимой драмы, 
Бессмертные, величественно-прямы, 
Стоят над нами в ясной вышине. 

МЫ — СКИФЫ 

Мы — те, об ком шептали в старину, 
С невольной дрожью, эллинские мифы: 
Народ, взлюбивший буйство и войну, 
Сыны Геракла и Эхидны,— скифы. 

Вкруг моря Черного, в пустых степях, 
Как демоны, мы облетали быстро, 
Являясь вдруг, чтоб сеять всюду страх: 
К верховьям Тигра иль к низовьям Истра. 

Мы ужасали дикой волей мир, 
Горя зловеще, там и здесь, зарницей: 
Пред нами Дарий отступил, и Кир 
Был скифской на пути смирен царицей. 

Что были мы?— Щит, нож, колчан, копье, 
Лук, стрелы, панцирь да коня удила! 
Блеск, звон, крик, смех, налеты,— все бытье 
В разгуле бранном, в пире пьяном было! 

Лелеяли нас вьюги да мороз: 
Нас холод влек в метельный вихрь событий; 
Ножом вино рубили мы, волос 
Замерзших звякали льдяные нити! 

Наш верный друг, учитель мудрый наш, 
Вино ячменное живило силы: 
Мы мчались в бой под звоны медных чаш, 
На поясе, и с ними шли в могилы. 

Дни битв, охот и буйственных пиров, 
Сменяясь, облик создавали жизни... 
Как было весело колоть рабов, 
Пред тем, как зажигать костер, на тризне! 

В курганах грузных, сидя на коне, 
Среди богатств, как завещали деды, 
Спят наши грозные цари: во сне 
Им грезятся пиры, бои, победы. 

Но, в стороне от очага присев, 
Порой, когда хмелели сладко гости, 
Наш юноша выделывал для дев 
Коней и львов из серебра и кости. 

Иль, окружив сурового жреца, 
Держа в руке высоко факел дымный, 
Мы, в пляске ярой, пели без конца 
Неистово-восторженные гимны! 

+++ 

Мы встретились с нею случайно, 
И робко мечтал я об ней, 
Но долго заветная тайна 
Таилась в печали моей. 

Но раз в золотое мгновенье 
Я высказал тайну свою; 
Я видел румянец смущенья, 
Услышал в ответ я "люблю". 

И вспыхнули трепетно взоры, 
И губы слилися в одно. 
Вот старая сказка, которой 
Быть юной всегда суждено. 

РОССИИ 

В стозарном зареве пожара, 
Под ярый вопль вражды всемирной, 
В дыму неукрощенных бурь,- 
Твой облик реет властной чарой: 
Венец рубинный и сапфирный 
Превыше туч пронзил лазурь! 

Россия! в злые дни Батыя 
Кто, кто монгольскому потопу 
Возвел плотину, как не ты? 
Чья, в напряженной воле, выя, 
За плату рабств, спасла Европу 
От Чингис-хановой пяты? 

Но из глухих глубин позора, 
Из тьмы бессменных унижений, 
Вдруг, ярким выкриком костра,- 
Не ты ль, с палящей сталью взора, 
Взнеслась к державности велений 
В дни революции Петра? 

И вновь, в час мировой расплаты, 
Дыша сквозь пушечные дула, 
Огня твоя хлебнула грудь,- 
Всех впереди, страна-вожатый, 
Над мраком факел ты взметнула, 
Народам озаряя путь. 

Что ж нам пред этой страшной силой? 
Где ты, кто смеет прекословить? 
Где ты, кто может ведать страх? 
Нам - лишь вершить, что ты решила, 
Нам - быть с тобой, нам - славословить 
Твое величие в веках! 
+++ 
Три женщины - белая, черная, алая - 
Стоят в моей жизни. Зачем и когда 
Вы вторглись в мечту мою? Разве немало я 
Любовь восславлял в молодые года? 

Сгибается алая хищной пантерою 
И смотрит обманчивой чарой зрачков, 
Но в силу заклятий, знакомых мне, верую: 
За мной побежит на свирельный мой зов. 

Проходит в надменном величии черная 
И требует знаком - идти за собой. 
А, строгая тень! уклоняйся, упорная, 
Но мне суждено для тебя быть судьбой. 

Но клонится с тихой покорностью белая, 
Глаза ее - грусть, безнадежность - уста. 
И странно застыла душа онемелая, 
С душой онемелой безвольно слита. 

Три женщины - белая, черная, алая - 
Стоят в моей жизни. И кто-то поет, 
Что нет, не довольно я плакал, что мало я 
Любовь воспевал! Дни и миги - вперед! 

ХВАЛА ЧЕЛОВЕКУ 

Молодой моряк вселенной, 
Мира древний дровосек, 
Неуклонный, неизменный, 
Будь прославлен, Человек! 

По глухим тропам столетий 
Ты проходишь с топором, 
Целишь луком, ставишь сети. 
Торжествуешь над врагом! 

Камни, ветер, воду, пламя 
Ты смирил своей уздой, 
Взвил ликующее знамя 
Прямо в купол голубой. 

Вечно властен, вечно молод, 
В странах Сумрака и Льда, 
Петь заставил вещий молот, 
Залил блеском города. 

Сквозь пустыню и над бездной 
Ты провел свои пути, 
Чтоб нервущейся, железной 
Нитью землю оплести. 

В древних, вольных Океанах, 
Где играли лишь киты, 
На стальных левиафанах 
Пробежал державно ты. 

Змея, жалившего жадно 
С неба выступы дубов, 
Изловил ты беспощадно, 
Неустанный зверолов. 

И шипя под хрупким шаром, 
И в стекле согнут в дугу, 
Он теперь, покорный чарам, 
Светит хитрому врагу. 

Царь несытый и упрямый 
Четырех подлунных царств, 
Не стыдясь, ты роешь ямы, 
Множишь тысячи коварств,- 

Но, отважный, со стихией 
После бьешься, с грудью грудь, 
Чтоб еще над новой выей 
Петлю рабства захлестнуть. 

Верю, дерзкий! Ты поставишь 
Над землей ряды ветрил, 
Ты своей рукой направишь 
Бег в пространстве, меж светил,- 

И насельники вселенной, 
Те, чей путь ты пересек, 
Повторят привет священный: 
Будь прославлен, Человек! 
Свернуть