17 января 2019  16:21 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

История



П.С. Рейфман 


Из истории русской, советской и постсоветской цензуры


(Продолжение, начало в № 18  )

 


«РЕАЛИЗМ» ПО-СОВЕТСКИ. 
(Часть первая. Теория) 


Мы слагаем радостную песню 
О великом друге и вожде 

О Сталине мудром, родном и любимом 
Прекрасные песни слагает народ 
(из песен о Сталине) 

Если враг не сдается, его уничтожают 
(Горький М.) 

И тот, кто сегодня поет не с нами, 
Тот против нас 
(Владимир Маяковский) 


При всех своих «великих трудах» по уничтожению и искоренению, Сталин не забывал о литературе и искусстве. Когда речь идет о литературе, временем перелома называют более позднюю дату, 30-33 гг. Репрессии усиливаются и в этой области. Но и проявляется «отеческая забота» партии. 23 апреля 32 г. выходит постановление Политбюро ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций». Содержание его следующее: за последние годы, на почве успехов социалистического строительства, происходит рост литературы и искусства; несколько лет назад, когда в литературе было значительное количество «чуждых элементов», а кадры пролетарской литературы были еще слабы, партия помогала укреплять пролетарские организации в литературе, содействовала созданию РАППа (Российской Ассоциации Пролетарских Писателей); теперь рамки РАППа стали тесными, тормозят движение вперед; необходима перестройка литературно-художественных организаций, расширение базы их работы. Поэтому ЦК… постановляет: 1. Ликвидировать РАПП. 2. Объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти, в единый Союз Советских писателей, с коммунистической фракцией в нем. 3.Аналогичные изменения провести по линии других видов искусства. 4. Оргбюро разработать практические меры по проведению решения в жизнь. 
Постановление принято под предлогом укрепления единства всех писателей, стирания противоречий между ними, уничтожения господства вульгарно-социологических пролетарских писательских организаций, противопоставлявших себя всем остальным писателям, травивших их. В этом было зерно истины. Но было и другое: настало время покончить с РАППом, продолжавшим претендовать на монополию, на решающий голос в литературных делах. Сталин был не прочь от усиления монополии, но только своей, а не чужой. К этому и сводилась суть изменений начала 30-х гг. Кроме того, наряду с РАППом, существовали и другие литературные группы, организации. Контролировать их было не просто. Постановление давало возможность собрать всех под «одной крышей» и установить жесткий партийный контроль, создав собственную, а не рапповскую, монополию. Подчеркивалось, что уничтожен давно изживший себя РАПП, но ведь прекращено и существование всех других литературных групп и союзов. Мнимое смягчение прикрывало ужесточение. И всем пр едписан обязательный для всех метод – метод социалистического реализма. 
Постановление 32 г. являлось подготовкой к задуманному Сталиным Первому съезду писателей. Задача его – создать единый всеохватывающий Союз Писателей, непосредственно руководимый партией. Фадеев вспоминал о словах Сталина: «Вы просто еще маленькие люди…куда вам браться за руководство целой литературой» (Айм139,180). Руководить собирался он сам. Для этого «Необходимо изменить ситуацию вместе с организационными формами». Вскоре найденная и всячески внедряемая формула о «социалистическом реализме» дала писателям понять, каким образом предлагается «достичь мира» в их творческих поисках. Борьба за власть закончилась полным ее захватом. 
26 октября 32 г. на квартире Горького происходит встреча писателей со Сталиным. Во время нее Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ». Встречу на следующий день подробно описал в дневнике присутствовавший на ней Корнелий Зелинский (опубликована в журнале «Вопросы литературы», 91 г. № 5). О встрече идет речь и в произведении Л.Леонова «Пирамида», в главе «Обед у Горького» ( «Пирамида» напечатана в журнале «Наш современник». 1994, в трех книжках приложения к журналу.). Любопытно, что произведение Леонова вызвало в 73 г. (8 июля; секретно) записку председателя КГБ Андропова в ЦК КПСС о рукописи автобиографического характера «видного писателя Л.Леонова», охватывающей «события периода коллективизации, голода 1933 года и репрессий 1937 года, которая якобы не предназначена к опубликованию». Одна из глав описывает встречу Горького со Сталиным и Ворошиловым, на которой присутствовал и Леонов; «Характеризуя участников встречи в основном положительно,– пишет Андропов,– ЛЕОНОВ отмечает вместе с тем проявлявшиеся у И.В.СТАЛИНА элементы подозрительности, а К.Е.ВОРОШИЛОВА изображает несколько ограниченным человеком». Поставлена задача воспитания нового советского человека, и важную роль в выполнении этой задачи придается литературе. Алексей Толстой довольно точно, не без цинизма, сопоставляя прошлое с настоящим, определял суть происходящего: в старое время говорили, что писатели должны искать истину; у нас частные лица поисками истины не занимаются; истина уже открыта четырьмя гениями (имеются в виду Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин -ПР) и хранится в Политбюро; нужно вырастить новый тип художника, который понимал бы, что истина найдена, знал, где она хранится, куда надо обращаться за ней, получать ее и пропагандировать, помогая воспитывать нового человека. К словам Толстого можно бы добавить подразумеваемое: в первую очередь, таким хранителем истины, единственным живым из четырех, может быть самым гениальным, является товарищ Сталин . 

Такая точка зрения разделялась многими писателями, деятелями искусства, в том числе самыми крупными, талантливыми. Она формировалась еще до постановления ЦК о РАППе, до встречи Сталина с деятелями искусства, превращалась в общепринятую. Так, например, в 28 г. известные советские кинорежиссеры, партийные и беспартийные, в том числе Эйзенштейн и Пудовкин, обращаются к «партсовещанию по делам кино» с просьбой «проводить твердую идеологическую диктатуру», «плановое идеологическое руководство», просят дать им «красного культурника», «руководящий орган, который должен быть прежде всего органом политическим и культурным и связанным непосредственно с ЦК РКП (б)». 
Формулировка «Партия ведет» становится лозунгом; «коммунистическая партийность творчества, ленинская политика партии помогают писателю делать исторически правильный выбор». Поэт П. Тычина пишет даже стихотворение под названием «Партiя веде», которое заучивалось в школе. Один из руководителей ССП, Мих. Алексеев, неожиданно высказался по сему поводу весьма откровенно. Он заявил, ссылаясь на пример романа «Тихий Дон», кинофильмов «Чапаев» и «Броненосец Потемкин»: «Если в условиях несвободы могут рождаться шедевры, то да здравствует такая „несвобода“». 

Под подобной формулировкой мог бы подписаться и Геббельс, высказывавший сходные мысли: «Свобода художественного творчества гарантируется Новым Государством. Но сфера пользования ею должна быть ясно определена нашими нуждами и нашей национальной ответственностью, границы которых определяются политикой, а не искусством». 

Разночтения, самостоятельные толкования, даже при весьма благонамеренном содержании, не поощрялись. Так в 34 г. критик Корнелий Зелинский, в русле подготовки к съезду писателей, задумывает для редакции сборника «Люди второй пятилетки» серию статей «Это для истории». «Статья первая: Судить победителей!» была написана и секретарь ЦК А. С. Щербаков направляет ее на имя других секретарей ЦК (Сталина, Кагановича, Жданова) со следующей припиской: «Считаю необходимым направить Вам ненапечатанную статью Корнелия Зелинского, характеризующую настроения части писателей». Обещанного продолжения статей не последовало, да и первая, оказавшаяся и последней, не опубликована. Она, довольно большая, являлась установочной статьей сборника и объясняла, как нужно, по мнению Зелинского, понимать историческую правду. Статья довольно официальная, с многочисленными ссылками на Маркса, Ленина, Сталина. Но автора подвело стремление передать диалектику происходящего. По словам Зелинского, в Советском Союзе нет «непроходимой антиномии» между историей и политикой; мы не прикрашиваем, в отличии от буржуазии, историю; последняя работает на нас; но имеются объективные противоречия между прошлым и настоящим; наше настоящее не хочет, чтобы мы лгали о нем, но и не желает, чтобы мы типизировали те стороны, которые не выражают главные и решающие тенденции действительности; настоящее иногда требует «фигуры умолчания»; это «совершенно правильно»; бедствия, которые переживал пролетариат, не в природе его строя; и не надо было о них кричать; «фигура умолчания» выражала жизненные интересы пролетариата; так было в прошлом; теперь мы можем и должны занять совсем другую позицию; мы не можем брать только результаты, а должны раскрыть весь процесс, во всех его потрясающих контрастах, отчаянных противоречиях; а между тем, чем ближе к настоящему, тем более употребляются «фигуры умолчания»; они бывают тактическими (различные руководители не желают разглашать всякие неурядицы); такие умолчания преодолимы для писателя и недолговечны; сложнее с тем, что связано со стратегией, с большой политикой, что долговечно; раскрывать такое «было бы самоубийством, идиотизмом или изменой» (474). Автор к такому раскрытию не зовет, но все-таки считает, что действительность нельзя отразить вне её противоречий, насыщенной борьбы, нередко трагедий (как положительный пример приводится фильм «Чапаев»): и гибель, и беспомощность, и жалкие избы, но и подъем классовой энергии, воли к борьбе. Зелинский призывает писателей к исследованию, вскрытию противоречий, даже, «если угодно, „рисковости“»; «Именно потому, что мы стали сильнее, мы можем позволить себе взглянуть в наши противоречия, в трагедийную сторону жизни с большим спокойствием, с большим самообладанием. И только тогда мы по-настоящему поймем значение побед и жизненный процесс в целом»; пословица, что победителей не судят; но мы должны не осуждать, а судить победителей, т.е. размышлять над обстоятельствами победы. 
В статье Зелинского много путанного и несоединимого. В итоге не ясно, нужно ли, по мнению автора, в настоящее время прибегать к «фигурам умолчания». С одной стороны вроде бы не нужно (это для прошлого было нужно), с другой — раскрывать стратегические проблемы, требующие умолчаний, «было бы самоубийством». Довольно сложная и заумная диалектика: с одной стороны и с другой стороны… Такие умствования, с точки зрения властей, были не нужны, а о «фигурах умолчания» вообще рассуждать не следовало бы, относятся ли они к прошлому, или к современному, к тактике или стратегии. Сам призыв рассматривать жизнь в ее сложности, противоречиях представлялся порочным, пахнущим недозволенным «либерализмом». Поэтому статья запрещена; видимо, на самом высоком уровне. Повторяю, субъективно она не выходила за рамки официального. Не случайно в 50-е гг. К.Зелинский стал активным участником травли Пастернака, печатал обличительные статьи в «Правде», выступал на знаменитом Общем собрании писателей г. Москвы 31 октября 58 г. с осуждением поэта и пр. Любопытно, что в личном фонде Зелинского, надолго засекреченном, сохранились рукописи «Доктора Живаго», письма Солженицына и т.п. (Бох629).. 
На подступах к съезду производится и укрепление партийного руководства литературой,назначение председателем СП и секретаремего коммунистической фракции партийного функционера И. Гронского. Письмо его Сталину, Кагановичу, Стецкому (завкультпропа ЦК…) о втором пленуме оргкомитета СП, заседавшем с 12 по 19 февраля 33 г. Гронский рапортует, как принято, об успехах, о «повороте правых писателей в сторону советской власти» (о заявлениях на первом пленуме А.Белого, М.Пришвина, П.Романова, Б.Пильняка и др.; на втором – А.Толстого, Я.Купалы и др.). По Гронскому, это свидетельствует, что писатели решительно «перестраиваются»; преодолевается и групповщина: ряд писателей откололись от основной группы Фадеева, Лебединского, Ермилова (т.е. РАППа?), «разоружились и перешли» (называеся ряд имен); групповщина сломлена в РСФСР, особенно в Ленинграде, в УССР; в БССР сейчас происходит процесс ее распада; она раскалывается и будет сломлена в ближайшее время в Армении; в Грузии и Азербейджане групповщина еще не сломлена, и там «придется основательно поработать». 

Основной вопрос пленума — «О задачах советской драматургии»; Гронский обещает сразу же переслать получателям письма-материалы о нем, как только они будут готовы. Он сообщает, что Устав союза СП приняли за основу и поручили президиуму утвердить окончательную редакцию. Пишет о том, что нужно, чтобы закрепить работу пленума: 1. Разрешить оргкомитету утвердить устав и приступить к формированию союза, к приему членов. 2. выпускать ежемесячно журнал «Литература народов Союза ССР»; утвердить название литературно-критического журнала, об издании которого имеется постановление ЦК; Гронский предлагает назвать журнал «Советская литература» и утвердить его редактором Кирпотина. 4. Разрешить ликвидацию «Всероскомдрамы» и создание при оргкомитете секции драматургов. 

Гронский посылает стенограмму двух своих докладов на пленуме; он останавливается в первом из них (по докладу Луначарского) на взглядах Сталина о воспитательном значении литературы, особенно драматургии. Сталин становится к этому времени истиной в высшей инстанции, ссылки на него обязательны, как и доклады ему обо всем, что происходит в Союзе Писателей. 

7 мая 32 г. Оргбюро ЦК принимает практические меры по выполнению решения Политбюро о создании Союза писателей и подготовке к съезду. Утверждается Оргкомитет ССП, его почетный председатель — Горький, председатель - Гронский, ответственный секретарь — Кирпотин. Дело идет полным ходом. При всестороннем контроле Сталина. 

Здесь следует кратко остановиться на отношениях Сталина и Горького. Как известно, Горький после Октябрьской революции отрицательно отзывался о ней. Он осуждал действия Ленина, масштабы большевистского террора, вступался, в частности, за преследуемых властями писателей и ученых, но был слишком известным и влиятельным; репрессии против него применить было нельзя. В конечном итоге, Горький надоел властям своим заступничеством и его в 21 г. буквально вытолкнули в Италию на лечение. Но постепенно отношения Горького с советскими правителями налаживаются. В 31 г. он смог помочь Замятину получить разрешение на выезд. Сталин поставил перед собой задачу: вернуть Горького в СССР. Вождь нуждался во влиянии Горького, его авторитете, в горьковских связях с Западом, с зарубежными писателями, деятелями культуры. Сталин, когда хотел, умел нравиться, даже быть обаятельным. В 32 г., по формальному поводу (сорокалетие публикации первого горьковского рассказа), Горький буквально засыпан наградами и почестями. Он награжден орденом Ленина; главная улица Москвы, бывшая Тверская; переименуется в имени Горького; МХАТ стал театром имени Горького. Горьковскими называются улицы, школы, театры, клубы по всей стране. Когда имя Горького присваивали МХАТу, один из театральных чиновников робко заметил, что скорее в этом случае подойдет имя Чехова. Сталин резко ответил: «Не имеет значения. Он честолюбивый человек. Надо привязать его канатами к партии» (Вол208). Дружба Сталина и Горького. всячески демонстрируется. Они вместе фотографируются. Эти фотографии публикуются. Горький часто встречается со Сталиным. О встречах подчеркнуто сообщается. Его считают второй после Сталина фигурой. Он единственный человек, у которого Сталин бывает в гостях Конечно, изменение отношения Горького к советской власти определялось не только подобными «знаками внимания». Горький, как и многие западные писатели, в 30-е гг. считал, что фашизм опаснее коммунизма и не видел альтернатив советской власти.. Распустив РАПП, Сталин ставит Горького во главе Оргкомита, готовившего Первый съезд писателей. Он оказывается главой советских писателей, поддержиает метод социалистического реализма, выступает в роли наиболее известного и авторитетного на Западе защитника советских интересов, публикует статьи «С кем вы, мастера культуры?», «Если враг не сдается, его уничтожают», оправдывая даже то, что, казалось, нельзя оправдать. В дальнейшем отношения Сталина с Горьким становятся сложными, отнюдь не идиллическими, хотя легенда о дружбе этих двух людей сохраняется. Такая легенда создавалась и поддерживалась самим Сталином, но с течением времени, видимо, стала его раздражать. Она в какой-то степени уравнивала их, а Сталин вообще не терпел тех, кто слишком выдвигался. Горький не написал о Сталине ни одного масштабного произведения, что тоже не прибавляло к нему любви. Он сохранил притязания на некоторую независимость, самостоятельность, высоко вознесся. К тому же вступался иногда за старых большевиков: Каменева, Рыкова, Бухарина. Много лет назад одна из работниц музея Горького рассказывала мне, что обстановка в доме писателя была довольно напряженной. Сведущие люди считали, что, числясь первым советским писателем, Горький находился чуть ли не под домашним арестом. В «Правде» появилась статья Д. Заславского, оскорбительная для Горькиго, по словам Н. Берберовой, инспирированная Ежовым. Горький потребовал заграничный паспорт. Получил отказ. Сталин ему больше не звонил. Позднее, в беседе Сталина с Джиласом, в ответ на мнение того, что выше всего он ставит у Горького «Жизнь Клима Самгина», Сталин заметил, что «Городок Окуров», рассказы, «Фома Гордеев» значительно лучше: «Что же касается изображения революции в „Климе Самгине“, то там очень мало революции и всего один большевик… Революция там показана односторонне и недостаточно, а с литературной точки зрения его ранние произведения лучше» (в данном случае оценка Сталина имела основание — ПР). 
Всем была известна надпись Сталина, сделанная в 31 г. на тексте ранней стихотворной сказки Горького «Девушка и смерть»: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гете (любовь побеждает смерть)». Абсурдность такой оценки очевидна.. Но всё, сказанное Сталином, считалось истиной в высшей инстанции, и афоризм вождя восприняли всерьез, обосновывали и комментировали во множестве советских книг, статей, диссертаций. По словам писателя Вс. Иванова, хорошо знавшего Горького, тот не воспринял надпись как похвалу, был оскорблен ею. Композитор Шостакович сразу уловил гротескный характер сталинского отзыва. В 37 г. Шостакович играл с мыслью (вряд ли всерьез) сочинить пародийную оперу «Девушка и смерть», где в заключительном хоре на все лады распевались бы слова Сталина: «Эта штука сильнее, чем ""Фауст"" Гете…». Позднее схожая идея была осуществлена композитором в «Антиформалистическом райке», направленном против Сталина и его сподвижников (Волк333). В архиве Сталина сохранился макет книги Горького (издание 51 г.), в котором факсимиле этого высказывания трижды зачеркнуто синим сталинским карандашом. Попутно перечеркнута крест-накрест и фотография, на которой Сталин и Горький сидят рядом (Волк 332). Так что приказ устранить Горького не исключен (одна из версий; см. «Аргументы и факты. Избранное», N 18, 30 сентября 05 г.). Во всяком случае, можно сказать: если Горького и убили, то не «враги народа». 
19 июня 36 г. в газетах появилось сообщение о смерти Горького от воспаления легких. Его лечащий врач, профессор Д.Плетнев, позднее обвинен в убийстве писателя, как «враг народа», замешанный в отравлении Горького и Куйбышева. Он стал одним из подсудимых 3-го московского процесса право-троцкистского блока (так называемого процесса двадцати одного: Бухарина, Рыкова, Крестинсого и др.). Процесс проходил с 2 по 13 марта 38 г. Все подсудимые, кроме трех, приговорены к высшей мере наказания и расстреляны. Плетнев осужден на 25 лет. Но и он расстрелян. 11 сентября 41 г., в Медведевском лесу вблизи Орла, в числе 154 политических заключенных, при приближении германской армии. 
Причина смерти Горького так и осталась не ясной. Горький находился в санатории в Горках, где лечился от гриппа. К нему приехали Г.Ягoда, возглавлявший в то время НКВД, а с ним какая-то женщина. Ягода вскоре уехал, а женщина оставалась минут сорок. Это была Мария Игнатьевна Закревская-Будберг, женщина роковая, авантюристка, с жизнью, полной приключений. В 18 г. ее муж, граф Бенкендорф, был заколот вилами мужиками соседней деревни. Будберг с двумя детьми переехала в Москву. Она стала любовницей главы английской миссии, агента британской разведки Брюса Локкарта. Через две недели после раскрытия заговора, того выслали из России, а Будберг освободили из-под ареста. Она, видимо, стала сотрудницей НКВД. Поступила на работу в издательство «Всемирная литература», основанное Горьким. С Горьким ее познакомил Корней Чуковский. Она сразу произвела на Горького большое впечатление. Чуковский описывает заседание редколлегии, где они встретились: Горький распускал хвост, как павлин. Он взял ее литературным секретарем. Горький называл ее «железной женщиной». Жила Будберг в квартире Горького Он ее любил, посвятил ей роман «Жизнь Клима Самгина». Попутно Будберг стала любовницей приехавшего в Россию Уэллса. Через 20 минут после ее посещения Горький умер. Будберг же навсегда уехала в Англию, возобновив свои отношения с Уэллсом. Умерла она в 74 году и похоронена в Италии. Ей предоставлено право на гонорар с заграничных изданий Горького. В 68 г. Будберг приезжала в Москву на 100-летний юбилей Горького. Видимо, возможная встреча с НКВД ее не беспокоила. Горький похоронен в специальной нише Кремлевской стены, вновь подчеркнуто объявлен «ближайшим, самым верным другом товарища Сталина» (Волк331). После его смерти такое сближение стало не опасным. 
Первый съезд писателей открылся 17 августа 34 г., с большой помпой. «Съезд обманутых надежд» называли его позднее. В повестке съезда значился доклад Горького «О советской литературе» (прения по докладу проходили 21-24 августа), доклад С.Маршака «О детской литературе», доклад Н.Бухарина «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» (на последний с ожесточением нападали рапповцы: Д.Бедный, А.Безыменский, А.Жаров, С.Кирсанов, А. Сурков). Открыв съезд, Горький сначала 3 часа «озадачивал» писателей докладом о советской литературе. Он начал свое выступления словами: «Мы выступаем как судьи мира, обреченного на гибель», т.е. мира буржуазного, Западного. Весь доклад строился на таком противопоставлении. И его повторяли другие участники съезда. В том числе и зарубежные. 
По настоянию Горького, Сталин разрешил выступить с важным докладом о поэзии Бухарину. Пастернак, находящийся в президиуме съезда, слушал как искусно и хитроумно Бухарин противопоставлял его поэзию Маяковскому, «примитивные агитки» которого не нужны советской литературе; ей нужна «поэтическая живопись» типа Пастернака. Докладчик возражал сторонникам прямолинейно- политизированной поэзии, насаждаемой партией, Сталиным. И речь, в конечном итоге, шла не только о поэзии, но об общей литературной политике. Доклад имел огромный успех. Бурные аплодисменты, овация зала. Все встают, приветствуя Бухарина. Тот испуганно говорит Горькому, что воспринимает овацию, как смертный приговор. Он-то знал, с каким вниманием отсутствующий в зале Сталин наблюдает за происходящим (Вол227-8). Сталину, действительно, докладывали почти каждый день обо всем, что происходило на съезде: он получал специальные сообщения секретно-политического отдела НКВД, о выступлениях, докладах, о том, что говорили писатели в кулуарах, о перехваченной секретной службой анонимной листовке писателей – «обращении группы писателей» к зарубежным гостям (Арагон, Мальро, Андерсен-Нексе, другие). В листовке говорилось: 17 лет страна находится в состоянии, абсолютно исключающим какую-либо возможность свободного высказывания; «Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас» (Волк 229). Если бы листовка дошла до иностранцев, вряд ли они бы откликнулись на нее: съезд был слишком весомой антифашистской акцией европейского масштаба, чтобы реагировать на какую-то анонимную листовку. Да и вообще прогрессивные западные писатели с недоверием относились к критике СССР. 
Главной задачей съезда, наряду с созданием Союза Советских Писателей, утверждением устава, была формулировка того, какой должна стать советская литература. На съезде провозглашен и принят ее метод – «социалистического реализма», определение которого включено в устав. Определение выработано Сталиным, Горьким, Ждановым и Бухариным. Оно гласило: «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая 524 конкретность художественного изображения действительности должна сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма» (Волк67-8). Это определение на многие десятилетия стало главным принципом советской литературы, еще одним мифом, рожденным по указанию Сталина. Миф был насквозь лживым. С одной стороны казалось, что сохраняется установка на реализм, правдивое изображение действительности (так и объясняли сомневающимся). С другой – добавки «в революционном развитии», с задачей «переделки и воспитания трудящихся в духе социализма» совершенно противоречили реализму. На основании этих добавок имелась возможность любое правдивое произведение объявить порочным, не соответствующим принципам социалистического реализма ( «да, правдиво! но не в „революционном развитии“, и „в духе социализма“ не воспитывает»). Так и поступали на практике, не говоря уже о том, что и правдивость неугодных произведений отрицали. Уже в этом определении, по сути, правда объявлялась ложью, а ложь правдой. 
Отдельные писатели – делегаты съезда понимали это. Об таком понимании свидетельствовала и бурная одобрительная реакция зала на доклад Бухарина, и высказывания в кулуарах. В сообщениях «осведомителей», посылаемых Сталину, отмечалось: многие писатели восторгались «изумительным», по их словам, докладом Бухарина, его «великолепной ясностью и смелостью». Бабель говорил о съезде: «Мы должны демонстрировать миру единодушие литературных сил Союза. А так как всё это делается искусственно, из-под палки, то съезд проходит мертво, как царский парад, и этому параду, конечно, никто за границей не верит» (Вол229). На самом же деле многие поверили. 
В заключительном выступлении, в присутствии многих западноевропейских писателей, Горький утверждал, что в капиталистическом мире «в любой день книга любого честного писателя может быть сожжена публично, в Европе литератор все более сильно чувствует боль гнета буржуазии, опасается возрождения средневекового варварства, которое, вероятно, не исключило бы и учреждения инквизиции для еретически мыслящих». И эти слова Горький произносил в августе 34 г., за три месяца до убийства Кирова, незадолго до начала «Большого Террора» (Геллер245). Трудно сказать, насколько Горький в них верил. Но самое, пожалуй, поразительное, что присутствующие писатели, в том числе многие иностранные, отчасти верили в такие утверждения. Съезд проходил не только с антифашистской, но и с антибуржуазной, антизападной направленностью. Европейские писатели, прибывшие на съезд, считая, что Советский Союз – единственная альтернатива фашизму, активно поддерживали такую направленность. Как и большинство советских писателей, лучше знавших, что происходит в СССР, но не до конца осмысливших свой опыт. Те же, кто понимал, в основном помалкивали. 
В то же время Горький в какой-то степени ориентировался и на доклад Бухарина. В одном из агентурных донесений Сталину говорилось, что Горький в заключительном выступлении, с неохотой признав Маяковского «влиятельным и оригинальным поэтом», настаивал на том, что его гиперболизм отрицательно влияет на молодых авторов (Вол229). 
Конечно, дальнейшая судьба Бухарина зависела не только от его выступления на Первом съезде. Но всё же какую-то роль оно могло сыграть. И подход к литературе Бухарин предлагал «не тот». И аплодировали ему слишком горячо, даже встали. Такого Сталин не любил, когда шла речь не о нем, а о других. Такое усиливало подозрения. 
Уже во время съезда на место одного из ведущих идеологических руководителей выдвигается Жданов, один из секретарей ЦК Ему поручена роль главного представителя партии на съезде, как бы посланника самого Сталина. Выступая на съезде, говоря о методе социалистического реализма, Жданов ссылается на Сталина, как на его непосредственного творца: «Товарищ Сталин назвал наших писателей ""инженерами человеческих душ"". Что это значит?.. Это значит… изображать жизнь не схоластически, не мертво, не просто ""как объективную реальность"", а изображать жизнь в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественных произведений должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма… Такой метод… мы называем методом социалистического реализма» (Геллер 246). 
Излагая на съезде точку зрения партии, Сталина, Жданов одновременно является как бы «оком» вождя. 28 августа 34 г., на следующий день после открытия съезда, Жданов докладывает Сталину о первых результатах. По его словам, съезд проходит хорошо, хотя вначале возникали некоторые опасения. Все речи – результат серьезной подготовки. Все старались перекрыть друг друга «идейностью выступлений, глубиной постановки творческих вопросов…» 
Жданов проговаривается, что такое благополучие – результат предварительной «накачки» делегатов. Он отмечает большую роль предупреждения, которое сделали на 2-х собраниях коммунистов, проведенных перед съездом. На собраниях речь шла о рапповской опасности, о том, «что ЦК крепко ударит по групповым настроениям, если они вылезут на съезд». «Коммунисты обещали приложить все силы, чтобы не подгадить»; это заставило рапповцев «переменить фронт» (стиль Жданова! -ПР). Жданов признает, что коммунисты выступали бледнее, чем беспартийные, но считает: несправедливо делать выводы, что коммунисты не имеют никакого авторитета в писательской среде (как говорил и писал Горький перед съездом). 
Сталина, вероятно, раздражал и союз Горького с Бухариным во время съезда. Они оказались единомышленниками в ряде вопросов. Напомним, что по настоянию Горького Бухарину поручили доклад о поэзии. По рекомендации Горького Бухарина назначили редактором газеты «Известия». Сходно оценивали они, в частности, поэзию Маяковского. К последнему вообще на первых порах власти относились недоверчиво. Его не принимал Ленин (за исключением стихотворения «Прозаседавшиеся», да и там шла речь не о поэзии, а о борьбе с бюрократизмом). Влиятельный партийный идеолог Бухарин на роль главного революционного поэта выдвигал Пастернака, а не Маяковского, которого он критиковал. Сталин решил противопоставить Маяковского Пастернаку. Тому и на самом деле не подходила роль ведущего советского поэта. А Маяковскому она была вполне впору. Он говорил о «ста томах моих партийных книжек», писал стихи о советском паспорте, высказывал желанье, чтобы о «работе стихов от Политбюро делал доклады Сталин». Он был крупным поэтом и «своим». Правда, иногда не совсем предсказуемым. Мог написать о стихах: «я знаю силу слов, я знаю слов набат, они не те, которым рукоплещут ложи» (правительственные ложи! — ПР). Или другое: «Бывает выбросят, не напечатав, не издав». Но ведь это было в черновиках и в печать не попадало.. 
В последний период своей жизни Маяковский далек от звучащего в его произведениях оптимизма. Самоубийство поэта определялось не только личными мотивами. В 29 г, когда Маяковского в последний раз выпустили во Францию, при встрече с художником Ю. Анненковым, когда тот сказал, что не возвращается в большевистскую Россию, так как в ней невозможно оставаться художником, Маяковский помрачнел и ответил: «А я – возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом», разрыдался как малое дитя и тихо добавил: «Теперь я… чиновник» (Волк184-5). Можно верить или не верить таким воспоминаниям, но учитывать их следует. В пользу их истинности свидетельствуют и показания Бабеля в 39 г., после ареста: «Самоубийство Маяковского мы объясняли как вывод поэта о невозможности работать в советских условиях» (Волк186). Во всяком случае Сталин горячо аплодировал Маяковскому, когда тот в январе 30 г. на вечере памяти Ленина в Большом театре читал отрывки из поэмы о Ленине (Вол184). 
Но самым главным было, пожалуй, то, что к Первому съезду писателей Маяковский был мертв и от него не могли уже ожидать никакого подвоха (немаловажное преимущество!). А тут как раз в конце ноября 35 г. Сталин получил письмо Лили Брик: жалобы, что книги Маяковского перестали издавать, что поэта явно недооценивают, хотя его стихи через 5 с лишним лет после смерти «абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием» (Волк230). Мгновенная реакция Сталина вызывает подозрение, что обращение Брик заранее обговорено и санкционировано «сверху». Письмо сразу же поступает в Кремль, Сталину, и в тот же день на нем появляется сталинская резолюция, вскоре опубликованная в «Правде»: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, безразличие к его памяти и его произведениям – преступление» (Волк231). Редакция по недосмотру поставила «талантливый» вместо «талантливейший» и получила нагоняй (Сталина править не полагалось, даже «Правде»). Реакция на резолюцию последовала немедленно: массовые издания и переиздания поэта, создание музея Маяковского, называние его именем улиц и площадей, учебных заведений, канонизация поэта, превращение его в классика. И всё это – несколькими строчками вождя. Пастернак желчно замечал: «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было второй его смертью. В ней он неповинен». Но это через двадцать с лишним лет. А тогда, в специальном письме Сталину, Пастернак присоединялся к общему восторгу: «…горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам» (Волк232). Не исключено, что слова Пастернака связаны и с опасениями, вызванными похвалами Бухарина. 
Итак, к средине 30-х гг. замыслы Сталина, касающиеся литературы, осуществлены. Всех писателей собрали в один Союз, определили как и что нужно писать, поставили под строгий контроль партии, лично Сталина, возложили часть контроля на руководство писательских организаций, на партийные группы в них. Писатели вне Союза по сути исключались из литературы, лишались доступа к читателю; как и в других областях жизни страны, в литературе устанавливалась полная монополия государства (партии) «во главе с товарищем Сталиным». Такие же преобразования проведены и в других сферах искусства, в живописи, музыке. Образованы Союз художников, Союз композиторов, с аналогичными литературе структурами и задачами, всё в рамках «социалистического реализма», объявленного всеобъемлющим методом. 
Для попавших «в члены» всех этих Союзов созданы привилегированные условия. Их поощряют материально, дают путевки в лучшие санатории и дома отдыха, создают специальные дачные, курортные поселки для «работников творческого труда» (Переделкино в окрестностях Москвы, Комарово вблизи Ленинграда, Коктебель в Крыму и др.). Позднее «злые языки» «сочиняют эти песни», язвительные стихи о благах, предоставленных государством писателям ( «Какая чудная земля вокруг залива Коктебля…», «У писателей ушки в мерлушке и следы от еды на бровях; им поставят под дубом кормушки, чтоб не думали рыться в корнях»).
Образуется специальный Литературный фонд (постановлением СНК, одобренным Политбюро ЦК 27 июня 34 г.). Фонд под таким названием существовал и в дореволюционной России. Но там он был чисто общественным, неофициальным учреждением писательской взаимной поддержки, «помощи нуждающимся литераторам». Государство к нему отношения не имело. В Советском Союзе, как и всё, Литературный фонд превратился в бюрократическую инстанцию, существующую на государственные средства, помогающую не тем, кто нуждался или был наиболее талантлив, а тем, кто «заслужил». Таким образом создается развернутая система контроля, руководства, поощрения и наказания, выработки направления развития литературы и искусства. Эта система, в отличие от дореволюционной цензуры, определяла не только то, что нельзя, но и то, что нужно. 
«Социалистический реализм» становится не только главным, но и единственным разрешенным и поддерживаемым властями методом для всех писателей, живущих в Советском Союзе. Такого в дореволюционной России не бывало. Существовала, правда, формула «официальной народности», осуждать сущность которой цензуры не разрешали (хотя её все же критиковали). Но никто не мог заставить всех писателей создавать произведения в её духе, и никто из крупных прозаиков, поэтов, драматургов этого не делал. А в 30-е годы, при Сталине, социалистический реализм стал единственным разрешенным методом. 
Почти не приводя примеров (это можно бы делать до бесконечности), не ставя задачи дать всестороннее описание метода «социалистического реализма», остановлюсь на некоторых его особенностях. Прежде всего, он не был результатом творческого процесса, его не выдвинули писатели снизу, как обобщение своего опыта. Он декретирован сверху, властными структурами, коммунистической партией, Сталиным и предполагал безусловное руководство партии. «Социалистический реализм» был не столько художественным творчеством, сколько идеологией. Идеологией партии Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Провозгласив себя антирелигиозной, эта идеология напоминала во многом религию. В то же время она была похожа на теорию «официальной народности», сформулированную в 30-ые годы Х1Х века, при императоре Николае 1 министром Просвещения Уваровым (см. русскую цензуру, главу третью). В триединой формуле «официальной народности» на первом месте стояло православие. Вместо него в соцреализме поставили советскую идеологию, диалектический материализм, идеи коммунизма. Они объявлены абсолютной истиной, аксиомой. Их не требовалось доказывать, анализировать составляющие принципы. Нужно лишь верить. Такого прежде не случалось. От писателей всё же никто не требовал, чтобы все они стали православными. 
Затем в формуле Уварова шли самодержавие и народность. С самодержавием ясно; ведь никогда нигде не было никого самодержавнее Сталина. Более того: он совмещал в себе и Бога, и царя. А о народности твердили буквально на каждом шагу, в любом постановлении, в любом высказывании руководящих лиц, и там, где речь шла о друзьях, и там – где о врагах ( «враги народа»). Понятию религиозного рая соответствовала идея коммунизма, где всем всё будет «по потребности». Писатель Л. Леонов не без иронии отмечал: «Воображаемый мир, более материальный и соответствующий человеческим потребностям, чем христианский рай». А все развитие общества, чуть ли не от питекантропа, рассматривалось как постепенное движение к цели, к коммунизму-раю (рабство, феодализм, капитализм, социализм, коммунизм). Что потом будет, не рассматривалось. Развитие на этом вроде должно было завершиться. Советские идеологи не замечали (или делали вид, что не замечают) сходства их концепции с гегелевской, критикуемой ими за идеализм: 
На всем протяжении существования «социалистического реализма», разная по форме, в разных вариантах, ставилась одна задача, – пропаганда идей коммунизма. Отход от этой задачи, даже безразличие к ней, превращали писателя во врага. Аполитизм, не говоря уже об антисоветских взглядах, становился преступлением. Коммунистическая партийность провозглашалась обязательной, как самая главная, самая передовая, самая прогрессивная. И всё обосновывалось интересами народа. При этом ставился знак равенства между интересами народа и государства: «Наши журналы, являются ли они научными или художественными, не могут быть аполитичными Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства» (из постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»); «Литература и искусство являются важной составной частью общенародной борьбы за коммунизм Высшее общественное назначение литературы и искусства – поднимать народ на борьбу за новые успехи в строительстве коммунизма» (Хрущев. «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа»// «Коммунист»,57, № 12) и т.п. Такие высказывания можно цитировать до бесконечности. Разные времена, разные вожди. А сущность одна и та же. Даже стиль почти одинаковый. Своего рода шаманство, заклинание, религиозная проповедь. Требования партийности литературы, но партийности только одного рода: коммунистической, которая и есть выражением народных интересов. 
Из художественного творчества литература, искусство превращались в одно из орудий, чрезвычайно важное, коммунистического воспитания, социалистического по содержанию. Всё, происходяще в СССР и соответствующее правительственным намерениям, обязано было изображаться исключительно в положительных тонах, всячески пропагандироваться. Происходит всеобщая лакировка советской действительности, начиная от крупных мероприятий (коллетивизация, индустриализация, стахановское движение..) до отдеьных людей, положительных героев, изображения которых так настойчиво требовали от писателей, деятелей искусства. Советский простой человек, который сдвигает горы, — главный персонаж социалистического реализма. Этот человек на голову выше любого другого: «А советский человек от ихнего далеко ушел. Он, почитай, к самой вершине подходит, а тот еще у подножия топчется». (слова одного из персонажей бесчисленных романов соцреализма, простой крестянин, полный чувства собственного превосходства над ихними: 


Никто в таком величии 
Вовеки не вставал. 
Ты – выше всякой славы, 
Достойней всех похвал,


— пишет Исковский о советском человеке. 
СССР — страна героев: «у нас героем становится любой». Герои рождались во всех отраслях советской жизни и отражались в литературе. Неисчислимое количество мифов о них. 
Именно Советский Союз — в центре всей земли, самый большой, самый могучий, самый справедливый, воплощение добра и истины, борец за мир: 

Начинается земля, 
Как известно, у Кремля. 
За морем и сушею 
Коммунистов слушают 
(Маяковский). 

Наш мир — мир добра, где так вольно дышит человек. Наш народ — творец. И в то же время им руководят вожди. Тема вождей — одна из важных тем соцреализма. Частые упоминания Маркса, Энгельса. Очень много о Ленине. Но совершенно ни с чем несравнима тема Сталина (исчерпывающее перечисление только названий произведений, где затронута эта тема, если оно возможно, заняло бы сотни, может быть тысячи, страниц). Пишут о вождях и помельче. Нередко они превращаются позднее во «врагов народа»; тогда посвященные им произведения переходят в спецхран. Именно по приказу вождей (Родины) действует народ; «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», «когда прикажет страна быть героем» (еще Щедрин отмечал, что в России всё делается по приказу: прикажут – и покроется она университетами; прикажут – и просвещение сосредоточится в полицейских участках). Но нигде такая зависимость от приказа не была столь подчеркнута, как в социалистическом реализме. 
Идея особой, мессианской роли СССР, советского человека (славянофильская идея), сочетающаяся как-то с идеей «пролетарского интернационализма» и верой в мировую революцию. Теоретичность. Абстрактность. Идея целесообразности, закономерности развития истории, достижения цели, всемирного коммунизма – одна из важных идей советской идеологии, официального советского мышления. О достижении такой цели говорилось всерьез, как о факте недалекого будущего (помню: в Пскове начала 50-х гг. преподаватель диамата всерьез обсуждал вопрос, как будет происходить переход к коммунизму: с раздачи бесплатного хлеба или другим каким-либо способом, в то время, как в магазинах хлеба и за деньги нельзя было купить).. 
«Злопыхатели» иронизировали над подобными разговорами о коммунизме: 


Какие краски и слова нужны, 
Чтоб те высоты увидать смогли вы? 
– Там проститутки девственно-стыдливы 
И палачи, как матери, нежны 


Но писателям, творческим работникам всех видов искусства было не до смеха. От них требовалось отражать в своем творчестве приведенные выше идеи. С теми, кто этого делать не хотел, не мог, с «аполитичным искусством» расправлялись разными способами 
В социалистическом реализме отразилось перенесение всех приоритетов в СССР и Россию (в данном случае и в дореволюционную Россию, вообще-то заносимую в лагерь они, враги). И электричество, и радио, и воздухоплаванье, и многое-многое другое именно мы выдумали, а у нас они украли. Можно бы много и долго говорить на эту тему. Подобных толкований было неисчислимое множество. А сам подход породил популярную ироническую пословицу: «Россия – родина слонов» (см. Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки).. 
Так полагалось изображать жизнь в Советском Союзе. Совсем иначе, когда речь шла о них. Противопоставление нас им определяло изображение зарубежной жизни. У них все хуже. Их мир — мир неправды, зла. Они всегда присутствовали, окружали нас, люди другого лагеря (буржуазия, империализн, в первую очередь Запад, враги). Государство их антинародно. Трудящихся там эксплуатируют. Они агрессивны, завидуют нашим успехам, и готовят опустошительную войну против нас, миролюбивых, борющихся за мир.. Но мы готовы к ней, мы победим, нанеся врагу сокрушительный удар. Мы уже сейчас ведем с ними беспощадную непрерывную борьбу. Мотив войны – один из существенных черт социалистического реализма. Военная терминология весьма часто используется даже в ситуациях весьма мирных (борьба за урожай, борьба с природой). Привычные штампы – борьба, война, бой, воевать, бороться и т.п. Основная борьба – борьба с врагами ( «смертный бой», «последний и решительный бой»). В литературе Х1Х века навязчивый мотив вездесущих врагов связывался нередко с темой ущербного сознания «маленького человека», какой-то гранью на краю безумия ( «Записки сумасшедшего» Гоголя). В социалистическом реализме тема врагов — одна из основных его тем. 
И обязательная победа. Своеобразный оптимизм. Трагедии допускаются, но оптимистические. Как правило – счастливые концы. Даже тогда, когда герои гибнут, они, даже умирая, верят в победу своего дела. Даже в названиях произведений советских авторов сказывался этот «оптимизм». У нас – «Счастье» Павленко, «Хорошо» Маяковского, «Первые радости» Федина, «Исполнение желаний» Каверина, «Свет над землей» Бабаевского, «Победители» Багрицкого, «Победитель» Симонова, «Весна в Победе» Грибачева. У них – «Путешествие на край ночи» Селина, «Смерть после полудня» и «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Тошнота» Сартра, «Каждый умирает в одиночку» Фаллады, «Смерть героя» Олдингтона, «Время жить и время умирать» Ремарка и многие подобные. Эту разницу власти подчеркивали, видели в ней свидетельство превосходства советского строя, его литературы. 
В подобном роде советские писатели должны были изображать жизнь капиталистических стран, в первую очередь – жизнь Запада. Но поскольку их государство антинародно, надо было отделить от него народ. В советских произведениях о Западе (и Востоке тоже) народ появлялся, в основном, в двух ипостасях: обездоленный, эксплуатируемый, несчастный и борющийся, протестующий, революционный. И в том, и в другом амплуа он как бы переходил в другую сферу противопоставления, становился нашим (так же, как «враги народа», живущие внутри Советского Союза, становились ихними: шпионами, наемниками, пособниками). Такой принцип изображения зарубежной жизни привел, между прочим, к тому, что советский читатель смог познакомится в переводах, как правило, с купюрами, с произведениями современных крупных зарубежных писателей, правдиво рисующих жизнь капиталистических стран, не замалчивающих ее темных сторон. Для этого был создан даже специальный журнал «Интернациональная (Иностранная) литература». Да и переводов отдельных произведений зарубежных писателей печатались довольно много, хотя преимущественно тех, которые не подрывали устоев «социалистического реализма». Советский читатель неплохо знал зарубежную литературу, но несколько однобоко. О многих писателях, пользовавшихся широкой известностью за рубежом, он не имел никакого понятия. Конечно, в первую очередь, о тех, кто позволял себе критику в адрес Советского Союза. 

Одною из особенностей «социалистического реализма» была конъюнктурность. Писатели всегда, во все времена, в разных странах ориентировались на различные обстоятельства. Но никогда такая ориентация не являлась столь сильной, как в «социалистическом реализме». И определялась она не желанием писателя, а установками власти, цензурой. Стоило какому-либо государственному деятелю попасть в немилость, о нем нельзя было упоминать. Такая установка относилась не только к государственным деятелям, но и к людям культуры, искусства, в чем-то «провинившимся» перед властями. К писателям, советским и не советским. Даже к целым странам (Югославия). 
Назидательность, морализация, прямолинейная директивность. Претензии на знание, что такое хорошо, и что такое плохо. Ориентировка на поучение, на внедрение высокой советской морали. Если положительный персонаж иногда нарушал её, то в конце он исправлялся, осознав недостойность своих поступков (чаще намерений).. Стремление к единомыслию, единственно правильному, нашему, советскому: «Люди тысячи лет страдали от разномыслия. И мы, советские люди, впервые договорились между собой, говорим на одном, понятном для всех языке. Мыслим одинаково о главном в жизни. И этим единомыслием мы сильны. В нем наше преимущество перед всеми людьми мира, разорванными, разобщенными разномыслием» (роман сталинского лауреата В.Ильенкова «Большая дорога»). И обязательно везде Вождь, всесильный и мудрый, «родной и любимый», всевидящий и всезнающий, компетентный во всех вопросах: промышленности, сельского хозяйства, политики, военного дела, биологии, лингвистики и, конечно, философии, литературы, искусства. 
Об особенностях соцреализма можно бы говорить до бесконечности, приводя новые и новые примеры. Но, думаю, сказанного достаточно. А с примерами мы встретимся далее. Пока же рекомендую посмотреть в интернете статью А.Синявского «Что такое социалистический реализм?» (1957 г.), ходившую в самиздате в конце 50-х — в 60-е гг. 
Единственный из существовавших литературных методов «социалистический реализм» включал в себя прямое обоснование цензуры. Вопрос о свободе слова занимал в нем немаловажное место.. Здесь, как и в решении других вопросов, все было наоборот: черное выдавалось за белое, а белое за черное. Цензура вроде бы отрицалась (у нас нет цензуры, есть Главлит) Советская литература объявлялась самой правдивой, независимой и свободной, а зарубежная, западная – искажающей действительность, не имеющей возможности высказать правду. И в то же время фактическая цензура открыто обосновывалась. «Социалистический реализм» насаждался в 30-е годы разными способами, среди которых одной из самых существенных была цензура. Продолжает существовать, укрепляться то, что характерно в этой области и для ленинского периода, для двадцатых годов. 
В сфере проблем свободы слова Сталин – верный ученик Ленина, развивающий его идеи. 5 ноября 27 г. в длившейся шесть часов беседе с иностранными рабочими делегациями Сталин отвечал на их вопрос: «Почему нет свободы печати в СССР?»: «О какой свободе печати вы говорите? Свобода печати для какого класса – для буржуазии, то ее у нас нет и не будет, пока существует диктатура пролетариата. Если же речь идет о свободе для пролетариата, то я должен сказать, что вы не найдете в мире другого государства, где бы существовала такая всесторонняя и широкая свобода печати для пролетариата, какая существует в СССР» (Жирк295). Та же лживая ленинская демагогия. 

Даже во время хрущевской «оттепели» в решении этого вопроса мало что изменилось «Истинный советский писатель, – говорил Хрушев, – настоящий марксист – не только не примет эти упреки (речь идет о западных писателях, упрекающих Советский Союз в отсутствии свободы творчества-ПР), но попросту не поймет их. Для художника, который верно служит своему народу, не существует вопроса о том, свободен или не свободен он в своем творчестве. Для такого художника вопрос о подходе к действительности ясен, ему не нужно приспосабливаться, принуждать себя; правдивое освещение жизни с позиций коммунистической партийности является потребностью его души, он прочно стоит на этих позициях, отстаивая и защищая их в своем творчестве». 
На самом деле никаким реализмом «социалистический реализм» не был. Его скорее можно назвать антиреализмом, приукрашивающим, «лакирующим» советскую действительность и очерняющим, отрицающим всякую другую. Само сочетание этих двух слов было неправомерно, несочетаемо. Оно возникло на противопоставлении критическому реализму, который, при всем критическом пафосе в целом, далеко не в каждом реалистическом произведении был критическим. Советским идеологам важно было подчеркнуть противоположность двух методов: они (даже в лучших своих проявлениях) – только отрицали, мы – утверждаем). 
Советский метод не только не имел никакого отношения к реализму, но был даже не романтизмом, тоже связанным с созданием мифов. Более всего «социалистический реализм» приближался, пожалуй, к классицизму, устаревшему уже к началу Х1Х века. Да и от классицизма в наиболее значимых его проявлениях он отличается далеко не в лучшую сторону. Всякий застывший метод рождает штамп. Новый классицизм, да еще в советском наполнении, особенно склонен к нему. Уже в статье 22 г. «Вестник у порога». А.М..Эфрос писал: «Дух классики овевает нас уже со всех сторон. Им дышит всё, но не то не умеют его различить, не то не знают как назвать, не то просто боятся сделать это». В начале 30-х годов боязнь преодолели, новый метод, который стоял «у порога», назвали «социалистическим реализмом» (а правильнее было бы «социалистическим классицизмом») Он стал определяющим, единственным, признаваемым и поощряемым властями. 
Важное значение для укрепления «социалистического реализма» имел разгром Коммунистического института журналистики. В 20-е гг. в нем довольно активно разрабатывалась «теория информации». Инициатива постановки ее принадлежала Троцкому. Он отнюдь не был сторонником «свободы слова», поддерживал в этом вопросе Ленина. Но теоретическая разработка проблем информации его интересовала. Проводится дискуссия о понятии «информационная ценность». Рассматриваются идеи «социальной информации», позднее «оказавшие воздействие не только на теорию массовых коммуникаций, но и на теоретико-информационное представление в рамках кибернетики» В 30-м году все теоретики информации объявлены троцкистами, «импортерами буржуазного газетоведенья». Обличительные статьи в «Правде», в «Комсомольской правде». Институт разгромлен. Исследователи (М.Гус, А.Курс и другие), занимавшиеся теорией информации, причислены к троцкистам. Их обвинили в ревизии учения Ленина о газете, в пропаганде буржуазной теории о «газете вообще», «беспристрастного информатора», внеклассового и надклассового. О них, «жалких последышах буржуазного газетоведенья», которые «вприпрыжку за Троцким» скачут, писали, противопоставляя их Ленину: «Ленинский взгляд на роль газеты, как орудия воспитания и организации масс, противостоит буржуазному взгляду на газету, как на средство осведомления, голой информации об „интересных новостях""“ . 
Дело было не в том, что проблемами информации интересовался Троцкий. И не в том, что сторонники изучения этих проблем ревизовали Ленина. Троцкий был лишь предлогом „прицепиться“. Противопоставление газет и журналов как орудия воспитания и организации масс, их роли как средства известий, информации давало возможность оказывать давление на журналистику, формировать ее по своим потребностям. Уже здесь потенциально заложен принцип: сообщать не то, что есть, а то, что нужно власти. Борьба с теорией информации обозначала своего рода теоретическое обоснование дезинформации, как основного закона советской печати. Воплощался в жизнь один и тот же принцип: и в социалистическом реализме, и в теории средств массовой информации в целом. Поговорка советского времени: „В „Правде“ нет известий, а в „Известиях“ правды“ (точнее бы сказать: ни в „Правде“, ни в „Известиях“ нет ни правды, ни известий). То же можно бы сказать о писателях, усвоивших правоверно принципы „социалистического реализма“. 
Еще одна проблема, связывавшаяся с именем Сталина, относящаяся к периодической печати, но и к литературе в целом – проблема сотрудничества, участия народа в печати, отношения печати с массами. Об этом в 30-е гг. много говорилось и писалось. Рабселькоровское движение, охватившее всю страну, всячески поощрялось властями, но при одном условии: писать только то, что нужно властям, находясь под полным контролем руководства партийных газет: „Непосредственное идейное руководство рабочими и сельскими корреспондентами должно принадлежать редакциям газет, связанным с партией. Цензурование корреспонденций должно быть сосредоточенно в руках редакций газет“ (здесь уже прямо говорится о цензуре, в данном случае редакционной). 
И еще одно изобретание — обязательных литературных редакторов. Редакторы существовали и ранее, до революции. Они редактировали журналы, газеты. Существовали и существуют они и на Западе. Редакторы „социалистического реализма“ играли совсем другую роль. В какой-то степени их появление было оправдано: в литературу пришел массовый писатель, нередко весьма талантливый, но мало образованный, не интеллигентный; ему надо было помочь. Но главная задача редакторов сводилась не к этому. Их превратили в своеобразных цензоров, строго контролирующих идеологическое содержание произведений, их содержание, соответствие нормам „социалистического реализма“. Вред, приносимый такими редакторами, в значительной степени превышал их пользу. 
Всё более всеобъемлющим становится принцип коммунистической партийности – идеологии, журналистики, литературы, искусства. Разрабатывается система идеологических штампов: „генеральная линия партии“, «наши достижения», «большевистская революционная бдительность», «гнилые теории», «происки врагов народа» и пр. Даже беспартийные писатели должны подстраиваться под этот принцип, соответствовать ему. 
Мифологизация и фальсификация истории, особенно периода с конца ХIХ — начала ХХ века. Вся история излагается с точки зрения становления и «борьбы» большевистской партии, владеющей истиной, с многочисленными «врагами». Враг – символ зла, обязательная фигура в победоносной истории партии. Апофеоз такого изображения – «Краткий курс истории ВКП (б)» (с 9 по 19 сентября 38 г. его главы публиковались в «Правде», в сопровождении передовых статей, разъясняющих их). В первые 15 лет он издан 301 раз, тиражом около 43 миллионов экземпляров. Непосредственное вмешательство Сталина, его дополнения, вставки, апологетика «вождя». 4-я глава – о диалектическом и историческом материализме (как считалось, написанная Сталиным; позднее говорилось, что весь «Краткий курс» создан при его «ближайшем участии», а в биографии Сталина «Краткий курс» просто ему приписан: «вышла в свет книга „История ВКП (б). Краткий курс“, написанная товарищем Сталиным…». Все «изучали» «Краткий курс», а самые подготовленные (ученые, писатели, газетные работники, все сливки интеллигенции) – его 4-ю главу. Выходит в свет Краткая биография Сталина (не такая уж краткая; видимо, предполагалось, что «полная» достойна многотомного издания; по меньшей мере – увесистого тома -ПР). Сталин сам выступал в роли редактора и цензора своей биографии. Первое издание ее выпущено в 39 г., к его 60-летию. Второе готовилось заранее, в 47 г., к 70-летию, «исправленное», дополненное, значительно увеличенное в объеме. Выпущено в 52 г. (тиражом более 8 миллионов экз.). В учебнике Жиркова довольно подробно приводится сталинская правка текста. 
Но вернемся к Главлиту. В начале 30-х г. увеличиваются требования по охране государственных и военных тайн. 14 октября 33 г проект постановления Оргбюро ЦК об усилении охраны государственной тайны утвержден на Политбюро. Группа Главлита по охране государственных тайн преобразована в особый отдел. Такие же отделы созданы в союзных республиках. Проводится пересмотр всего состава работников, занимающегося охраной тайн. Предложено в двадцать дней, совместно с РВС и ОГПУ, составить инструкцию. Весь личный состав отделов приказано считать на действительной военной службе. В особой Записке заместитель Наркомвоенмора Тухачевский пишет о неудовлетворительном сохранении государственных и военных тайн и предлагает создать при СНК специальное управление по их охране. Культпроп ЦК считет более целесообразным возложить эти обязанности на руководителя Главлита Волина, сменившего Лебедева-Полянского, и создать при нем специальный отдел Главлита, что и было сделано. Проект утвержден на заседании Политбюро. По записке Тухачевского, где речь шла о недостаточном хранении военных тайн в национальных республиках, вызванном отсутствием единого руководства, принимается постановление «Об усилении охраны военных тайн». 
В начале 30-х гг. меняется структура Главлита. 6 июня 31 г., на основании решения Политбюро от 5 апреля, принято Постановление СНК РСФСР о реорганизации Главлита, новом положении о нем. «Положение о Главном управлении по делам литературы и издательств РСФСР и его местных органов» предоставляет Главлиту чрезвычайно обширные права (подробное их перечисление см.Бох 57-9). Через три месяца после этого постановления изменено руководство Главлита, реорганизована вся его работа. 9 апреля 33 г. в секретной подробнейшей записке «О работе и новых задачах органов цензуры» новое руководство Главлита докладывает в Политбюро ЦК об итогах «перестройки» (Бох290-98). Здесь, в частности, предлагается превратить Главлит из республиканской инстанции во всесоюзную (специальный раздел об этом: 1У «О создании Всесоюзного органа цензуры» . 
В ноябре 33 г., с подачи Оргбюро ЦК, выходит постановление СНК СССР «Положение об Уполномоченном СНК СССР по охране военных тайн в печати и об отделах военной цензуры». Решено создать для всего Союза должность Уполномоченного СНК СССР по охране государственных и военных тайн, подчинив ему Главлит; Уполномоченный одновременно является и начальником Главлита. 
Уполномоченным назначен начальник Главлита Б. М. Волин. Ему предоставлена небывалая концентрация власти по контролю. С ноября 33 г. «вотчина» Волина именуется Управлением Уполномоченного СНК по охране военных тайн в печати и начальника Главлита (конкретные лица позднее менялись, но название оставалось). К прежнему названию «Начальник Главлита» вернулись лишь в конце 30-х гг. Повышен статус начальника Главлита. Несколько позднее, в 36 г. на Oргбюро ЦК принято решение о выделении Главлита из системы Наркомпроса и подчинении его непосредственно СНК (Очерки 34). Партия становится фактически прямым руководителем цензуры (Волин – Уполномоченный СНК, начальник Главлита и в то же время, пожалуй, в первую очередь, партийный функционер; в деятельности Волина «грани между советским и партийным контролем стираются» (Жир291). В Записке Волина в Политбюро ЦК от 9 апреля 33 г. начальник Главлита заверяет: «В лице Главлита, независимо от выполнения им прямых функций политической и военной цензуры, ЦК партии имеет насквозь партийного оперативного помощника, у которого – огромные до сих пор еще не полностью мобилизованные возможности» . 
Эти возможности Главлит под руководством Волина и его приемников во всю старался реализовать. Б.М. Волин (Фрадкин, 1886-1957) руководил Главлитом в 31-35 гг. Как и Лебедев-Полянский, он – старый коммунист (с 04 г). Мало образован (шестиклассное городское училище в Екатеринославе). Это не мешает ему стать активным литературным критиком и публицистом. В 18 г. он редактирует газету «Правда», сотрудничает в «Известиях», основатель рапповского печально «знаменитого» журнала «На посту»; затем член редакции журнала «На литературном посту, что, несмотря на разгром РАППа, не помешало ему стать начальником Главлита. В связи с перестройкой цензуры в начале 30 гг. он повернул „руль Главлита“, сделав его совершенно послушным Сталину. В 29 г. Ильф и Петров опубликовали фельетон „Три с минусом“: писателям задан вопрос о Пильняке, напечатавшем без разрешения за границей роман „Красное дерево“; все плохо отвечают, ни бе, ни ме, один Волин хорошо знает урок; он и вообще первый ученик; все смотрят на него с завистью. Волин клеймит Пильняка. Его статьи и фельетоны „по поводу антисоветского выступления Пильняка“ напечатаны в газетах. Уже в конце 20-х гг. он проявляет готовность служить системе в любой ситуации. 
К.И. Чуковский в своем дневнике за 32 г. записывает, что в разговоре с ним Волин с гордостью рассказывал об успехах своей 11-летней дочери, „вполне усвоившей себе навыки хорошего цензора“; она говорила, что запретила бы один из номеров детского журнала „Затейник“, пропущенный ее отцом; там на обложке изображено первомайское братание, но слишком много заграничных рабочих, с флагами, а советский только один и флага у него нет. По словам Чуковского, отец был в восторге. После отставки Волина с поста начальника Главлита он продолжал занимать довольно важные должности. В 36-38 гг. был заместителем наркома просвещения; террор его не коснулся; позднее он писал „труды по истории партии“. 
Основания, которые определяли реорганизацию Главлита, распространялись на контроль зрелищами и репертуаром. 26 февраля 34 г. утверждено постановление СНК РСФСР о Главном управлении по контролю за зрелищами и репертуаром при Наркомпросе РСФСР. Одновременно напечатано положение о Главном управлении…Оно осуществляет политико-идеологический, художественный и военный контроль „над всеми видами зрелищ и репертуара (театр, музыка, эстрада, кино, грампластинки, художественное радиовещание)“; всё это может исполняться только после разрешения Главного управления; какие-либо изменения, внесенные после разрешения, запрещаются; требуются разрешения и на ввоз упомянутых произведений из-за границы. В положении перечисляется то, что нужно запрещать: на первом месте – произведения, содержащие „агитацию или пропаганду против советской власти и диктатуры пролетариата“, но и мистические, порнографические, идеологически невыдержанные, антихудожественные произведения. Их имеют право изымать, контролировать, закрывать, привлекать… (Бох62). Там же речь идет о местных органах и уполномоченных, осуществляющих эти действия. 

15 ноября 34 г. Главлит (Гриф: Секретно) обращается в ЦК к т.Сталину с предложением „о недопущении вывоза и публикации за границей произведений советских писателей“. Речь идет о том, что писатели, в том числе коммунисты, стараются напечатать свои произведения за границей. По Волину, это «совершенно недостойно: литературная продукция советского писателя должна прежде всего появляться в нашей стране». Волин просит указаний и сообщает, что решил «впредь не допускать вывоза заграницу произведений до того, как они приняты к производству у нас». Он мотивирует свое решение всякими высокими мотивами, а также конкуренцией и пр. Но не называет главного: закрыть возможность печатать за рубежом произведения, не пропущенные советской цензурой. 
После Волина во главе Главлита стал С.Б.Ингулов, еще более рьяный, чем его предшественник (с июня 35 по декабрь 37 г. Всего три года). В партии он с 18 г. (тоже старый большевик). Сперва занимался агитпроповской работой, считался даже не очень правоверным. Но потом «осознал» это, вполне компенсировал свои недостатки, реабилитировал себя. Специализировался на борьбе с «попутчиками», которые не были вполне официальны, выступали в годы НЭПа за свободу творчества. Давал «отповедь» тем, кто постановление 25 г. «О политике партии в области художественной литературы» истолковал как подлинное разрешение такой свободы. В 28 г в одной из передовых статей «Критика не отрицающая, а утверждающая» дал свое толкование постановления: «Критика должна иметь последствия: аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы… В советской печати критика – не зубоскальство, не злорадное обывательское хихиканье, а тяжелая шершавая рука класса, которая, опускаясь на спину врага, дробит хребет и крошит лопатки. ""Добей его!"" – вот призыв, который звучит во всех речах руководителей советского государства». По сути, истолкование правильное. Но не следовало так откровенно говорить об этом. Объемистая книга Ингулова «Партия и печать», с погромными статьями, была замечена и одобрена на самом верху. Одно время он стоял во главе отдела печати Агитпропа ЦК… 
В конце 37 г. Ингулова обвинили во вредительстве. По словам А.Биленкова (литературовед, критик, исследователь творчества Олеши, приезжавший в Тарту, позднее нелегально перебравшийся за границу), Ингулов «получил все то, что он с воодушевлением людоеда требовал для других». Среди инкриминируемых ему «грехов» – рассылка в десятках тысяч экземпляров списков изымаемых книг. Все руководство Главлита было снято со своих потов и арестовано. Только в центральном аппарате обнаружено 30 «врагов народа». Ингулова расстреляли, а рассылаемые им списки действовали еще как минимум 20 лет. 
Отставка Ингулова готовилась еще с начала 36 г. 3 марта 36 г. на Оргбюро ЦК, на том же, где речь идет о выделении Главлита из Наркомпроса, о создании Главного управления по делам цензуры при СНК, рассматривался проект Постановления ЦК «О работе Главлита». Предлагалось утверждать руководящих работников Главлита Секретариатом ЦК, а цензоров – Отделом печати ЦК (на Политбюро проект не был принят). В приложении к проекту, который А.А. Андреев направил Сталину, указывалось, что «в делах Главлита много всякого беспорядка, засоренности чуждыми и малоквалифицированными людьми». Отмечалось, что Главлит – часть Наркомпроса и осуществляет цензуру только в РСФСР. Говорилось и о том, что «оплата труда работников Главлита поставлена совершенно ненормально: они получают зарплату от тех издательств, литературу которых контролирует. Это создает положение зависимости работников Главлита от издательств…». Недостатки отмечаются серьезные, но о снятии Ингулова пока речь не идет. Более того, ему дается задание в 2-месячный срок укрепить кадры военной цензуры. Замечание же о подчинении Главлита Наркомпросу ориентировано на повышение статуса Главлита, на подчинение цезуры более высокой инстанции. 
В конце 37 г. вопрос поставлен совсем по- другому. Видимо, причина – общее нарастание волны расправ. Но и заведующий отделом печати и издательств ЦК Л.З. Мехлис, вероятно, сыграл существенную роль. Он в это время делал быструю карьеру, донося на других, стал одним из главных доверенных лиц Сталина. 21 октября, по его записке, Оргбюро ЦК принимает постановление о цензорах центральных, республиканских, краевых, областных и районных газет, ставя их отбор под строгий контроль партийных органов, вводя их работников в партийную номенклатуру. На выполнение требований постановления дано двадцать дней. О результатах проделанной работы приказано доложить в отдел печати и издательств ЦК, что и было сделано. Об этом 24 января 38 г. новый заведующий Отдела печати и издательств докладывал в Оргбюро ЦК: утверждено 1586 цензоров районных и 229 цензоров городских, областных и республиканских газет . 
К постановлению приложена записка Мехлиса Сталину и другим секретарям ЦК, в том числе Ежову, о том, что «кадры газетной цензуры засорены политически ненадежными людьми. Из 25 человек, которых мы вызвали в отдел печати, по меньшей мере, 8 человек вызывают серьезные сомнения». Приводится ряд примеров подобной ненадежности цензоров разного уровня и делается вывод: «В целях ликвидации бесконтрольности в работе Главлита, укрепления цензорского состава отдел печати и издательств выносит на утверждение ЦК ВКП (б) прилагаемый проект постановления». 
4 ноября 37 г. Мехлис направляет в ЦК… (Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову, Ежову) и в СНК (Молотову) записку «О фашистской литературе». В ней идет речь о том, что из-за границы, преимущественно из Германии, под видом различной технической рекламы, поступает литература, являющаяся «завуалированной формой фашистской пропаганды». В качестве примера приводится каталог Цейсса, где говорится о привольной жизни германских рабочих. В каталоге, по словам Мехлиса, имеются «прямые поручения Гестапо» собирать сведения о советской промышленности и пр. Речь идет о всевозможных календарях, издаваемых в Германии на русском языке и присылаемых различными фирмами, где тоже «содержится неприкрытая фашистская пропаганда: указания о фашистских праздниках, дне рождения Гитлера, ""победах"" германского оружия и т.д. … Пора Наркомвнешторгу положить конец наглой фашистской пропаганде в нашей стране» Как результат, последовало распоряжение ЦК о соответствующих мерах, о проверке дипломатической почты и багажа. Но и здесь об Ингулове речь не идет, хотя расправа над ним наверняка уже готовится, до нее остаются считанные дни. Трудно сказать, насколько соответствовали указанные Мехлисом недостатки реальному положению вещей (вероятно, во многом соответствовали). Но рьяность его, наверняка, определялась не только этим. Он делал карьеру. И его записки служили как бы преддверием расправы над Ингуловым. 
А далее пошла прямая расправа с «врагами народа». 22 ноября 37 г. Мехлис направляет секретарям ЦК записку «О политическом положении в Главлите» – итог его разгрома: «за последние 3 месяца из центрального аппарата Главлита РСФСР было изъято и изолировано 11 человек, в том числе оба заместителя Ингулова»; один из них «руководил отделом военной цензуры, другой – был первым заместителем. Также были изъяты начальник отдела иностранной цензуры и начальник Главной Инспекции» (везде указываются фамилии-ПР) О том, что важнейшие участки Главлита, военная цензура, отдел иностранной цензуры, Главная Инспекция «находились в руках врагов народа», которые использовали аппарат «в своих шпионских целях»; все они (за исключением одного) «приглашены на работу в Главлит Ингуловым. Он вместе с парткомом, идущим у него на поводу, глушил сигналы о вражьей работе своего заместителя Таняева и его сподвижников по шпионским и вредительским делам». 
Мехлис сообщает, что по инициативе Отдела печати за последнее время «из центрального аппарата Главлита было удалено 60 человек, из них 17 исключены из партии»; очистка аппарата Главлита, происходившая при сопротивлении Ингулова, «еще далеко не закончена»; ряд важнейших участков работы «возглавляются политически сомнительными людьми»; вредительство в системе Главлита, семейственность, круговая порука, подхалимство привели к тому, что в этой обстановке «вражеские элементы безнаказанно творят свои преступные дела»; из представленных Ингуловым на утверждение в ЦК 19 цензоров центральных газет «почти половина политически сомнительных людей. Разумеется, в такой обстановке не может быть и речи о сколько-нибудь серьезной борьбе за ликвидацию последствий вредительства в системе Главлита, за выкорчевывание врагов». И вывод: по вине Главлита происходило проникновение в печать антисоветской, фашистской литературы, обнародовано ряд государственных тайн. 
Записка прямо ориентирована на суровую расправу, вплоть до высшей меры наказания, с Ингуловым и его пособниками. В заключении её даются сведения об Ингулове, которые должны его окончательно похоронить. Он, оказывается, скрывал свое преступное прошлое: на одном из собраний в 36 г. коммунист Конев опознал в начальнике Главлита Ингулове некоего Брейзера, добровольца царской армии, помощника адъютанта дивизионного командира 102 артбригады; Ингулов — Брейзер регулярно помещал в 16 г. в «Огоньке» патриотические статейки, подписывая их С.Ингулов; он – эсер, противник большевиков; летом 17 г. выступал за продолжение войны, страстно ругал большевиков; все это он скрывает; в мае 37 г. парторганизация Главлита поставила вопрос о нем, но ему удалось уйти от ответственности. И концовка записки: «Отдел печати ЦК полагает, что Ингулова нельзя оставлять на посту начальника Главлита. По-настоящему можно будет узнать, что делается в Главлите, лишь после того, как Ингулов будет снят с работы». О репрессиях прямо речь не идет, но они явно подразумеваются. В тот же день был подготовлен проект постановления ЦК о снятии Ингулова с поста начальника Главлита. Он был арестован и казнен в 38 г. Одно из типичных дел эпохи Большого Террора. Но в данном случае жертва заслуживала наказания, хотя и не за то, в чем ее обвиняли (Бох72-75). А Мехлис пошел на повышение. После 37 г. он начальник Главного Политического управления РККА, генерал-полковник, армейский комссар Красной армии (что соответствовало чину генерал армии), потом нарком (позднее министр) Госконтроля СССР. Даже в годы «большого террора» он выделялся своей свирепостью, особенно при чистке в армии, при уничтожении высшего командного состава. Во время войны он расправлялся собственоручно с «предателями», участвовал в расстрелах. Его называли палачом, иезуитом. И он сумел избежать наказания: умер 13 февраля 53 перед самой смертью Сталина и с почетом похоронен на Красной площади. 
После снятия Ингулова на короткое время исполняющим обязанности начальника Главлита становится заместитель Ингулова А. С. Самохвалов (подписывается все же он «зам. Начальника»). Член партии с 905 г. (тоже «старая гвардия»); с 31 г. начальник газетного сектора Главлита; с октября 37 г. зам. начальника (т.е. назначен совсем недавно — ПР); В его недолгое правление осуществляется возвращение книг в библиотеки. Изъятие книг приписывается «вредительской деятельности» Ингулова, и решением ЦК от 9.ХП. 37 г. приказано книги вернуть в библиотеки (Бох 486). 28 января 38 г. Самохвалов рапортует о выполнении этого решения, о возвращении книг в библиотеки, но одновременно рекомендует составить новые списки книг, портретов, диапозитивов «лиц, осужденных по политическим процессам или арестованных, но еще не осужденных, занимающих ответственные посты в советском государстве» (Бох 487; подчеркнуто в тексте от руки). Такой список был утвержден 28 марта 38 г. В него вошли 36 авторов, «книги и брошюры которых подлежали изъятию из книготорговой сети и библиотек общественного пользования» (Бох629) Для преодоления традиций цензуры периода Ингулова, «время от времени дающих свою отрыжку», Самохвалов намечает созыв совещания работников цензуры, центральной и местной, чтобы дать устные указания, как нужно составлять запретительные списки, «проводить новую практику изъятий и задержаний» (Бох488). В письме идет речь о том, что начальник Главлита понимает решение ЦК «в том смысле, что литературу изымает Главлит по спискам, утвержденным ЦК, силами Главлита»; если это так, то имеющихся в Главлите сил будет явно недостаточно: в стране 400 тыс. библиотек, весь же аппарат Главлита, «от руководящего состава до последнего технического работника по всему Союзу составляет не более 5.5 тыс. чел.»; таких сил явно недостаточно, и Самохвалов выражает надежду, что в изъятии, как было сделано в 35 г. по отношению к 40 авторам, будут привлечены партийные комитеты и органы НКВД. Задает он и ряд вопросов: в каком количестве издавать списки запрещенных книг, как изымать такие книги у частных лиц, где хранить изымаемую литературу. Говорит о полезности сохранить специальные фонды, «ограничив количество библиотек, имеющих право создавать такие хранилища. Пользование же такими хранилищами разрешить на общих основаниях пользования секретными документами» (Бох 490). Таким образом, расправа с Ингуловым отнюдь не содействовала смягчению цензурного режима, а постановление ЦК о возвращении книг в библиотеки не имеет отношения к либерализации культурной политики. Оно подписано в самое страшное время, связано с перетряской в верхах, показывает, что нижестоящие чиновники готовы выполнить безоговорочно, даже с рвением, любой приказ любых властей. Уже позднее, при новом начальнике Главлита, Садчикове, 25 октября 38 г. выходит приказ Главлита о создании специальных фондов в библиотеках и музеях. 
После расправы с Ингуловым начинается новая генерация руководства Главлитом, менее колоритная, но не менее мракобесная. В начале 38 г. заведующим Отдела печати и издательств ЦК становится А.Е. Никитин. Именно он 13 января 38 г. сообщает секретарям ЦК и Молотову, что А.С. Самохвалов, после ареста Ингулова временно исполняющий обязанности начальника Главлита, «по своим деловым качествам ни в коей мере не способен, хотя бы кратковременно, стоять во главе такого сугубо политического органа, как Главлит»; к тому же партийная группа газетного сектора Главлита несколько дней тому поставила вопрос о партийности Самохвалова; совершенно очевидно, что нынешнее, в сущности номинальное, руководство не в силах справится со своими задачами, «прежде всего оно не способно до конца очистить свой центральный и периферийный аппарат от шпионских и политически сомнительных элементов (а их там еще вдоволь)». Никитин предлагает назначить Уполномоченным по военной цензуре и начальником Главлита Н. Г. Садчикова, работающего зав. отделом печати Ленинградского обкома партии. Никитин сообщает данные о нем (родился в 1904 г.; русский; член партии с 20-го года; высшее политическое образование; в 29 г. окончил коммунистический вуз им. Сталина; был на комсомольской и партийной работе в Астрахани; аспирант Ленинградской коммунистической академии, преподаватель диалектического материализма в одном из институтов; с 33 по 37 гг. зав. отделом пропаганды и агитации в одном из райкомов Ленинграда; знающие его коммунисты дают о нем положительные отзывы). 
Рекомендация показалась убедительной. Садчиков был назначен начальником Главлита и продержался на этом посту довольно долго. Уже в конце войны он устанавливал порядки советской цензуры в странах «народной демократии» (см главу 5 ч.2). Отсутствие личного своеобразия, бесцветность ему не мешали. Скорее шли на пользу. Типичный партийный функционер, без индивидуального облика. «Винтик» в машине управления, но винтик довольно крупного размера. Главное – старался не выделяться и ревностно выполнять волю партийного начальства. 
11 февраля 38 г., только что вступив в свою должность, Садчиков пишет в отдел печати ЦК записку — донос на своего предшественника: «О вредительской деятельности заместителя Главлита РСФСР А.С.Самохвалова». Об его прошлом (успели собрать и на него «материал»): с 9 по 17 г. работал журналистом в кадетском «Нижнегородском листке», который в июльские дни 17 г. находился на самых контрреволюционных позициях; по этим мотивам Каганович в 18 г. на одной из партконференций отвел его кандидатуру из списка кандидатов в члены Нижнегородского губкома; «Самохвалов А. С. был одним из самых приближенных к Ингулову и являлся свидетелем (если не больше) проводимой вредительской работы. Только в 1937 г. в центральном аппарате Главлита органами НКВД арестовано свыше 30 человек, оказавшихся врагами народа». О том, что Самохвалов был с апреля 37 г. членом парткома Главлита, ныне распущенного, что в декабре 37 г. исключен из партии «за защиту и укрывательство врагов народа Ингулова и Бредиса»; он несет политическую ответственность «за засорение аппарата враждебными элементами, за потворство политически-вредной линии, проводимой Ингуловым». Садчиков просит Никитина поставить вопрос на Оргбюро ЦК об освобождении от работы Самохвалова (Бох308). Тот уже и так полностью скомпрометирован. О назначении его начальником Главлита речь не идет. Садчикову он не конкурент. Но, на всякий случай, не мешает добавить порочащий Самохвалова материал. К тому же удобный повод с первых шагов продемонстрировать свою лояльность. Пауки в банке. 
9 июня 38 г. в письме к Председателю СНК В.М.Молотову Садчиков докладывал «О проделанной работе по перестройке цензуры в условиях вражеской деятельности». За четыре месяца на новом месте он, на его взгляд, ознакомился с основными «формами и методами вражеской деятельности в Главлите» и пришел к выводу о необходимости «коренной ломки и изменения всей системы работы цензуры». О том, что органы Главлита «были засорены троцкистско-бухаринскими буржуазно-националистическими шпионами и вредителями. Достаточно с

Свернуть