21 апреля 2019  15:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэзия

 
Зинаида Битарова


Зинаида БИТАРОВА. Поэт, прозаик и драматург
Уроженка многострадального и героического Цхинвала, который назывался тогда Сталиниром, выпускница Ленинградского педиатрического медицинского института и Литературного института им. М. Горького, Зинаида Битарова проделала путь из медицины в литературу, подобно Чехову, Булгакову и Вересаеву.
Нечасто бывает, когда литератор сочетает в себе хорошего поэта, прозаика и драматурга. К числу таких исключений принадлежит петербургская писательница, член Союза писателей России Зинаида Битарова. Из-под ее пера вышли четыре книги стихов, в том числе «Мой платонический роман» (2007), удостоенный премии им. Игоря Северянина, книга рассказов «Почему болит голова», книга «Телефон доверия», включившая в себя рассказы, повесть и пьесу, давшую книге название. 
Из трех опубликованных Зинаидой Битаровой пьес две пьесы автору посчастливилось увидеть на театральных подмостках: в 2008 году по одноименной пьесе Театральной лабораторией Максимова поставлен спектакль «Танец Травести», который идет до сих пор на разных театральных площадках города; в ноябре 2010 года состоялась премьера «Телефон доверия» в Драматическом театре «Остров», и спектакль вошел в репертуар театра.
Поэтическое своеобразие Зинаиды Битаровой заключается в острой, если можно так выразиться, эмоциональности ее лирической героини, которой явно тесно в житейских рамках и даже в поэтических пространствах. Азарт, риск, стремление побалансировать над пропастью, чтобы испытать желаемые ощущения – в ее крови. Это сопровождается оригинальной формой стиля, языка, яркими гиперболами, свойственными стихам автора. Все упомянутые особенности можно отнести и к пьесе «Танец Травести», являющейся по жанру поэтической драмой.
Экстремальная специальность психиатра преломляется в прозе З. Битаровой, а также в её пьесе «Телефон доверия». Жизнь человека, его конфликты, внутриличностные и внешние, его отношения с ближними и дальними – вот темы драматурга. Герои все время балансируют и вынуждены делать выбор между искренностью и ложью, свободой и зависимостью, сомнениями и доверием, собственничеством и любовью. Автор как будто отождествляется с ними, создавая иллюзию автобиографичности, однако они – это не она, а она – не они. На самом деле так же, как в стихах, Зинаида Битарова является тонким мастером, любовно и метко выписывающим психологические коллизии или кладущим легкие мазки нюансов, с учетом специфики каждого жанра. 
 
ФИОЛЕТОВЫЙ ЦВЕТ 

Фиолетовый цвет? Это взор 
фиолетово-серо-роскошный… 
А прищур твой – что принцип дотошный, 
растревоженно-вспыльчив и скор. 

Фиолетовый цвет – это вздох 
сигаретный, предтеча и тайна… 
Все как будто случайно, 
и скользящий рукав из мозаичных крох 
так прелестен, как нежность врасплох. 

Фиолетовый цвет – это миф, 
скрытый в складках подола нарочно… 
Ты – большая вальяжная кошка. 
В серебристо-нагих босоножках 
ты шагаешь – и вздорен весь мир. 

Фиолетовый цвет – это сон: 
некто движется, вдруг оторвется 
от земли… Но пока вознесется, 
наблюдай, наслаждайся: вот он! 

* * * 
Люблю не вас, не вас, не вас… 
Не вас люблю, а ваших глаз 
усталых выпуклость немую – 
как двух обиженных детей, 
из-под изогнутых бровей 
несущих жалобу земную. 

И как любить, такую, вас?.. 
Люблю немного ваш сарказм, 
порой шокирующе грубый, 
и больше впалость бледных щек, 
увядшей кожи холодок 
и чуть в надломе горьком губы. 

А я люблю совсем не вас, 
но серебристо-нежный газ, 
фосфоресцирующий тонко 
над вашей светлой и седой 
чуть наклоненной головой, 
когда идете вы домой 
шагами умного ребенка. 

* * * 

Бровей лохматые кусточки, 
колючки жесткие ресниц, 
глаза – раздерганные в клочья, 
слегка похожие на птиц. 

А щеки круглятся по-детски, 
а профиль жесток и упрям… 
И смуглость кожи тонким блеском 
стекает к мягкости – губам. 

Я с пристальным вниманьем, жадно 
гляжу зачем-то на тебя: 
во мне предвестницею жара 
всепоглощающая жалость, 
что такова твоя судьба. 

Крылом обугленным коснется 
она меня – и тяжело 
в меня чужая жизнь вольется, 
чужие горечь и тепло. 

Все предо мной: бровей кусточки, 
колючки жесткие ресниц 
и жуткой парой одиночеств – 
глаза, похожие на птиц. 

* * * 

Улыбка, которую хочется пить, 
движенья, которыми хочется плыть… 
А рук лепестками хотелось умыться, 
ко лбу, как к причастью, уста приложить! 

Опять небылицы творю из чего я? 
Пора мне фантазии эти изжить! 
Но знаю: не даст мне, не даст мне покоя 
улыбка, которую хочется пить. 

РУКИ 

Два существа на поручне автобусном, 
два маленьких и нежных существа. 
Их безупречность кажется особенной, 
лишенной недостатков естества. 

Взгляд глаз моих на поручне автобусном, 
и выше не желаю их поднять: 
а вдруг хозяйка самым страшным образом 
рукам прекрасным будет не под стать? 

ПОПЫТКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ 

Ты – это осень с живостью весны. 
Ты – смех сквозь грусть, 
сквозь страх и увяданье. 
Торс узкий устремлен 
к небесным граням… 
Ты, вся – образчик 
хрупкой прямизны. 
А кожи паутинное мерцанье 
так чисто, 
удивительно 
и сладко, 
что я в тебя втекаю 
без остатка, 
что я в тебя впадаю 
без остатка – 
и это осень с живостью весны. 

ЭЛЛАДА 

Греческим мальчиком 
по гипотенузе 
тело твое 
протянулось 
из верхнего угла комнаты 
в нижний, 
противоположный. 
Я любовалась 
непринужденностью 
позы, 
льющимися 
ручьем 
золотистыми волосами… 
Я любовалась 
черным воротником, 
застегнутым 
на все пуговицы, 
и тоненькой шеей… 
Я любовалась 
гипотенузой 
тела 
и синими морями 
глаз. 
Я любовалась 
золотистой корочкой 
худеньких щек. 
Я любовалась 
греческим мальчиком… 
Не хватало только 
Эллады. 

КИНЕСТЕТИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ 

Мне кажется, 
лет сто не видела, 
так взгляд мой голоден 
до прямизны твоей, 
и братом – волк ему, 
а прямизна твоя 
словно сестра ему. 

Дай глазу 
насладиться моему 
изыском кистей удлиненных. 
В их позе – росчерк 
борзых вальяжных: 
прекрасно-праздно 
улеглись 
борзые-кисти 
на коленях. 

Тебя коснуться – 
слова не найти 
от бури изнемогшей. 
Онемев 
от нежности и вожделения, 
шмелем, 
вибрирующим сладострастно, 
засасываю дряблость мышц твоих 
(все мне по нраву!) 
и хрупкость костей бесплотных… 
А если 
коснешься ты 
(случись, мгновенье!), 
взлетаю ввысь, 
теряя тело, 
освобождаясь от страстей 
тяжело-жгучих. 

ИЗ КНИГИ «МАНЖЕТ» 

МАНЖЕТ 

Ниспадающий манжет, 
а рукав – 
как пролаз, где опасно – 
заклинит… 
Силуэт, словно шест, 
а рука – 
перепев, перегиб 
лебединый. 

Ниспадающий манжет 
уволок 
в каземат меня – 
мучить и ранить: 
искуситель жестокий 
так странен, 
словно в бисерной дрожи 
курок, 
тот, который и сам изнемог, 
у виска, 
на утерянной грани. 

Ниспадающий манжет – 
маета 
снов моих, сил моих 
и бессилий… 
Вызов принят, 
хмельная мечта: 
ощути, как целуют уста 
роковой перегиб 
лебединый. 

АССОЦИАЦИИ 

Золото твоей души и серебро – 
это, мне ведомо, не металлы 
и не материя вовсе, а просто добро… 
Увидеть в медитации можно 
чертоги, дворцы, залы – 
но это похоже только 
на золото твоей души 
и серебро. 

Мне с медитацией у парапсихолога 
повезло: 
видела я великолепные 
дворцы, чертоги, залы, 
бронзово-изумрудные, 
инкрустированные серебром – 
и озарило неожиданно: 
этого мало, 
чтобы сказать о душе твоей … 
(и это кажется сном) 

Онемев, замолчу 
после барочных выкриков… 
Присмирев, потопчусь 
на краю зарубцованных у сердца 
выбоин, 
вспомню твое 
почти собачье зализыванье 
моих ран, 
заскуливанье, залюбливанье… 
Господь видит: 
златоперое слов нанизыванье, 
мое вышивание бисерное 
здесь – 
попытки внагую, истовые, 
тебе преклониться в ответ, 
сказать, что жива 
и снова мне 
мил этот Божий свет. 

РЕИНКАРНАЦИОННОЕ ТАНГО 

Я – тонкий, тонкий, очень тонкий страус, 
я – длинный, длинный, очень длинный аист, 
я – распушенный розовый фламинго, 
и я люблю в тебе себя, как видно. 

Мне кажется, что ты – мой тонкий страус, 
мне чудится, что ты – тот стройный аист 
и тот роскошный розовый фламинго, 
которые во мне живут, как видно. 

Я у себя спрошу, что я за птица, 
все потому, что мне полет приснился: 
за разворотом крыльев угловатым 
светился силуэт твой фатоватый. 

Я у себя спрошу, когда змеею 
была моя душа, коль я тобою 
скольжу по навощенному паркету, 
меняясь на ходу едва заметно. 

Мне кажется: все было или будет 
то, что знакомо издавна – откуда? – 
но кто секрет мне этот раздобудет?.. 
Я на тебя гляжу и жажду чуда… 

Вот-вот, подобный белому экрану, 
твой образ, тот, который душу ранит, 
сценарий мне логический предложит 
и сердцу успокоиться поможет. 

НОСТАЛЬГИЯ В ТАБАЧНОМ ДЫМУ 

То ли видится, то ль мнится: 
двое за полночь сидим, 
над фалангами струится 
голубой табачный дым. 

Над лицом твоим и кожей 
призрачной, как тонкий звон, 
дух мой, с добрым духом схожий, 
вьется дыму в унисон. 

Ты прикрой устало веки 
и судьбе отдайся враз… 
То ли руки, то ли ветки – 
мной раскинуты сейчас. 

Эти руки непорочно 
вдоль твоих стекают плеч – 
и не хватит целой ночи 
действу призрачному течь. 

То ли слышится, то ль снится… 
Голос ласковый в меня 
проникает и струится, 
в жилах матово звеня. 

Чудо, кажется, продлится: 
взгляд твой любящий глубок – 
только шаг через границу, 
до тебя – один шажок! 

Жди меня: однажды ночью, 
может, все-таки, решусь – 
нет прочнее и бессрочней, 
и бесплотней наших уз… 

И заложена страница, 
и соблазн уйти – высок, 
меж фаланг моих струится 
жизнь, как дым – наискосок. 

ТАЙНА 

Я не скажу тебе 
о том, 
как мил мне твой 
басок, 
когда ты входишь 
в этот дом 
легко – через порог 

и куртку вешаешь 
на крюк, 
и смотришь мне 
в глаза, 
и я в глаза твои 
смотрю, 
но – говорить 
нельзя. 

Ложится голос 
словно кисть 
руки – на грудь мою. 
Когда б ты знал!.. 
О, эта мысль, 
которую таю… 

Я не скажу тебе 
о том, 
как велика та власть, 
какую в мой приносишь 
дом – 
не ведающий страсть. 
Я не скажу тебе 
о том, 
как я боюсь 
пропасть. 

Позволю взгляду - 
это трюк! – 
упасть тебе 
на грудь, 
а про себя 
боготворю 
рисунок узких губ. 

Зубов веселых 
белизна 
средь слов скупых 
сверкнет… 
Нет, как ты глуп, 
сказать нельзя – 
о, это выстрел 
в лоб! 


И не скажу тебе 
о том, 
как мил мне твой 
басок… 
Ходи спокойно 
в этот дом, 
мой мальчик… 
Мой божок… 

* * * 
Мне хочется с собою поиграть: 
опять к себе иллюзию зазвать, 
вокруг нее сладчайший бег затеять, 
великолепный блеск ее лелеять, 
презреть реальность, к дьяволу послать. 

Мне хочется тебе привет послать 
сегодня – в пять, 
а завтра – нечто сделать!.. 
Мне хочется сегодня рисковать, 
разнагишаться – завтра, 
ровно в девять! 

Мир зыбок, интересен ровно в пять, 
со мною этим делится он щедро, 
отдам тебе, но отзеркалишь пядь – 
клавиатура полетит в крещендо! 

Мне хочется с собою поиграть 
и ощутить, как дух мой легок, ладен, 
чувствителен, стремителен, отраден, 
самовлюбленно нагл – ни дать, ни взять! 

РОДЕН 

Тебя когда-то мог Роден 
слепить, 
но не слепил: 
засуетился между дел, 
устал и пропустил. 

Вот с той поры 
ты и живешь, 
обычная жена, 
как будто бы 
Родена ждешь, 
лишь не обнажена. 

И, может быть, 
глаза блеснут 
поярче 
в поздний час: 
наверное, Родена ждут, 
растратить блеск боясь. 


Но трезвомысленна 
вполне, 
наученная жить – 
сегодня 
вряд ли бы Роден 
решил тебя лепить. 

ТРИО С ДОЖДЕМ 

А на улице – ливень-дождь, 
Петербургский романтик-бомж, 
будто ищет, какой в том смысл, 
чтоб из выси – куда-то вниз… 

Если б мне превратиться в дождь, 
не печалиться, что мы врозь, 
не впадать в суету сует, 
беспокойством туманя свет. 

Умереть в этот шалый дождь – 
жизнь моя отзовется вдруг 
в существе твоем словно дрожь, 
как раскатистый, беглый звук. 

Улететь в этот страшный дождь: 
он мне мил, потому пригож! 
Он со мною по силе схож, 
остальное – пустое, ложь. 

А во сне, а во сне, во сне 
мы с тобой бежим по весне 
под зеленым смешным дождем: 
снова в юности, и – вдвоем. 

А на улице – страшный дождь: 
не кончается ливень-бомж, 
просто падает… в дым и грязь… 
и безумствует, чтоб пропасть. 


ИЗ КНИГИ «МОЙ ПЛАТОНИЧЕСКИЙ РОМАН» 

РАДОСТЬ ГОРЬКАЯ МОЯ 

…а чудес мне не хватало – 
только боли доставало! 

Радость горькая моя 
в первом классе бытия – 

в уголке затихариться: 
ждать, когда придут в темницу, 
на особую страницу 
облюбованные лица. 

Шляпки, ментики, крылатки – 
на ночь… вместо шоколадки! 
Так приходят эти лица, 
понарошку… будто снится. 

И на этих лунных лицах, 
на туманных силуэтах, 
я рисую легкой спицей 
невозможные портреты. 

БРАТ 

Я помню: вскочит спозаранку, 
спешит, одеться не заставишь, 
и за рояль – валяет ваньку: 
сидит, терзая каждый клавиш. 


Мой брат… В нем роста – сколько дури! 
Он беспрерывно курит-курит, 
ему семнадцать лет, он – грубый, 
мы с ним общаемся сквозь зубы. 


К тому ж азартен он без меры… 
Ну, может быть, совсем недавно 
чуть поумнел – играет гаммы 
и в свой успех маньячно верит. 


И вот упорно на рояле 
играет, все фигню играет. 
Меня он этим раздражает, 
он в майке, будто бы в спортзале. 


Теперь – другой, не норовистый… 
Откуда прежняя заминка? 
Пишу о нем... Не пианист – он! 
А вот стоит в глазах картинка, 


как полуголый страусенок 
себя выплескивает страстно, 
он сам с усам – почти с пеленок, 
а я придирчиво пристрастна. 


И знаю: злость моя нелепа – 
злясь на него, себя обижу… 
Что ж так критична и свирепа? – 
Себя, как в зеркале, я вижу. 


КОЛЫБЕЛЬНАЯ 

Спи, родная, сладко-сладко, 
все на свете будет гладко… 
За тобой буду ходить – 
хочешь маленькой побыть? 
Так и быть. 


Спи, большая! Хочешь сказку? 
Сочинять я буду страстно, 
но тебе не будет страшно: 
буду нежить и любить… 
Хочешь горести забыть? 
Так и быть. 


Спишь, голубка? Вижу ясно, 
спишь, мой ангел – все прекрасно! 
И уже мои слова 
различаешь ты едва… 


А проснешься – все сама 
доведи-ка до ума: 
чтобы грусть твою избыть, 
что нам делать, как нам быть… 
Так и быть. 


ВИЗАВИ 

Тоскую, дружище, тоскую – 
и знаю: ты где-то танцуешь, 
когда одиночество мулом 
лежит предо мною под стулом. 


Дрейфую… Дрейфую вслепую, 
замерзший корабль в Антарктиде – 
мой путь одиночества буен, 
но горько не очевиден. 


Мне б тоже… смеяться, рисуясь, 
рубя свою горечь наотмашь – 
я знаю: ты где-то танцуешь 
и падаешь смело на отмель. 


МОЛЬБА 

Мне бы только – 
свободы: 
глоточек, глоточек… 
Окаянства пристрастного 
окровавлен силок! 
Открепи меня, Господи, 
от мерцающих точек… 
Мне бы только – 
дыхания: 
мне бы только… 
глоток! 
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ 

А устав от мытарств, 
запоздавшим бродягой, 
неофитом-бомжом 
заползти на чердак – 
и молить у небес 
как стоять под присягой 
мою душу принять… 
просто так… 
просто… так. 

АЭРОПОРТ 

Замерзшее плато аэродрома 
и бормотанье сонное машин… 
Мне кажется, что даже ночь продрогла 
и телом нас касается живым. 

Замерзшее плато аэродрома – 
и мы от одиночества бежим. 

А в зале ожиданья многолюдно, 
я притулюсь к печальному плечу… 
Задержка рейса – это крайне нудно: 
ты хочешь спать, я тоже спать хочу. 

У нас опять нескладно и неладно: 
где недожим, а где и пережим – 
Не пережить!.. Мы снова безоглядно 
вдвоем от одиночества бежим. 

Застывшее плато аэродрома – 
как наши жизни, зимние сейчас, 
и каждая, по-своему, продрогла… 
Мне больно от твоих замерзших глаз. 

* * * 

Мне надоело быть в разладе 
с собой – 
среди комедий-драм… 
Зачем, скажите, Бога ради, 
разлад, 
когда причиной – дрянь? 


Мне надоело быть игрушкой 
изобретательных людей!.. 
и балалайкой-побрякушкой 
их обольстительных идей. 


Мне лучше в зеркало глядеться 
и в одиночестве звереть, 
ожесточаясь – изболеться 
и в правоте заматереть. 


Или, быть может, заглядеться 
на лики и на образа – 
как ниткою в иголку вдеться – 
принять их в сердцевину сердца 
через глаза… 

ПРИВЕТ, ИДИОТ! 

Нас только двое, 
не считая «икс». 
Но… «икс» молчит, 
он – хуже! – безучастен… 
В моем мозгу – любовь, 
идея-фикс, 
и нет души: 
она ушла в несчастье. 

Нас в мире – двое. 
Ты не прозевай, 
не прогляди меня… 

Помилуй, Боже, 
двух любящих, 
где боли – через край! 

А чуть поодаль 
с бритвою 
Рогожин. 

КАВКАЗСКАЯ МЕЛАНХОЛИЯ 

Безделью буду предаваться, 
чурчхелу грызть и пить вино, 
и, может статься, нам расстаться 
спокойно будет суждено. 


Твои глаза – как продолженье 
глаз завороженных моих… 
Я кожей чувствую их жженье, 
их притяженье, как магнит. 


В них дышит нежность, поволокой 
сместя отчетливость зрачков… 
Она – за край, она без сроков 
и душит без обиняков. 


Так поспешай, беги, спасайся! 
Скорее ноги уноси… 
Не уходи, не отрывайся – 
рука к руке, как две сестры! 


Не уходи, не отрывайся – 
рука к руке, как две сестры… 
Кровоточит ладонь – раскайся, 
не отрывайся до поры! 


Мы все равно должны расстаться, 
и боли той бездонно дно… 
Безделью буду предаваться, 
чурчхелу грызть и пить вино. 

Из цикла «СУВЕНИР» 

ЖИВОЙ НАТЮРМОРТ 

«Нескафе», лимон 
и вода «Росинка»… 
Как любовный стон – 
запах апельсина. 
Кожура глазам – 
мусс спиральных линий. 
Ощутимый знак – 
сигареты длинность. 
Сигарет LD 
голубые струи… 
Рядом где-то – где? – 
нежный сулугуни… 

А вчера партер – 
в кознях Саломеи… 
И на меч смотрел 
царедворный веер. 
Хрупкий, словно взвесь, 
гей с лицом девичьим… 
А убить – невесть 
что… испить водички. 

На столе моем – 
сердцу нараспашку – 
маленький содом!.. 
легкий эльф вчерашний. 
Ростом с палец он, 
бесовские кудри, 
льстец и пустозвон, 
и мозги мне пудрит. 

* * * 
Бездонные провалы автострад 
в Италии о вечном говорят – 

ночные галереи как насосом 
автобус поедают и слепят 
двойных огней едучим купоросом. 

И продолжать бы все лететь, лететь 
во тьме с тобой и под гору, и в гору – 
когда едины стали жизнь и смерть, 
исчезли страсти, платье стало впору. 

* * * 

Серо-зеленое солнце Италии 
ловит, как в сети, в игру: 
я протопчу в Сан-Марино сандалии – 
и без тебя… не умру! 


Жизнь наша встречею 
нашей отмечена: 
даже вражда – не во вред… 
Что нам делить? 
Ведь делить-то нам нечего… 
Разве любовь нашу?.. Бред! 

Так пригревает!.. в отменной Италии: 
здесь я пришлась ко двору. 
Знаю: опять в Петербурге баталии 
будут… но я не умру. 

Я ощутила свой мир: он реальнее, 
чем ты считаешь со зла… 
Да, он такой: растворяюсь дотла 
и возрождаюсь… 
вчера вот!.. не далее. 

АМСТЕРДАМ 

Авантюрный Ам-стер-дам!.. 
затюльпаненный роскошно, 
запутаненный безбожно – 
не влюбиться невозможно – 
обольстительный глазам! 

На затейливых изломах, 
где не все, пожалуй, дома… 
будто издавна знакомый… 
сочен город Амстердам! 

Реверанс ему отдам. 

* * * 

Смотрит в глаза мне шафранно, 
будто единственной рад, 
метрдотель ресторана, 
сорокалетний араб, 

и, огибая пространство, 
мне улыбается вновь – 
нескольких дней постоянство 
напоминает любовь. 

Метрдотель ресторана, 
равных которому нет… 
Мне не покажется странным, 
что не оглянется вслед. 

* * * 
Клубный отель, дорожка, пляж, 
цвет олеандров на полверсты… 
А вечерами цветет мираж, 
перебирая небес пласты. 

У горизонта густа лазурь, 
за горизонтом – аквамарин, 
на горизонте – корабль-патруль, 
нарисовавшийся из глубин. 

Яблоко – белый налив – Луна, 
белая магия, блажь, обман… 
Чуже-знакомая сторона 
тихо читает свой Коран. 


Клубный отель, дорожка, пляж, 
снова читаю один пейзаж – 
не беспокоят ни враг, ни друг, 
замер под ложечкой Петербург. 

* * * 
В вечернем Брно – 
вечерняя прогулка. 
Журчит фонтан… 
А нам – по сорок лет. 
К фонтану мы свернули 
с переулка – 
здесь, в черной зелени, 
уютен желтый свет. 

Фонарь с фонтаном – 
в полном дружелюбии, 
а мы – в себе и порознь… 
Не молчи! 
Мне хочется тобой быть 
приголубленной… 

Пожалуйста, 
слегка 
похлопочи. 

СУВЕНИР 


Как вернусь домой из заморских стран, 
чем бы мне тебя обогреть? 
Вот торговцев ряд – каждый был бы рад 
и обуть тебя, и одеть. 


Словно яркий сад, здесь торговый ряд: 
финик в почести и гранат… 
Тот и этот плод ублажить твой рот, 
доведись ему, был бы рад. 


Я стою в рядах… Через море вброд 
до тебя – рукой… только шаг! 
Хороводит мной твой капризный рот, 
мелкий бес волос, детский шарм. 


Обойду ряды, драгоценный друг… 
Ни один предмет – не товар! 
То ли ты такой эксклюзивный фрукт, 
то ли я сама антиквар. 
Свернуть