22 мая 2019  14:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Новые имена



 Нина Лёзер



Нина Лёзер родилась в далёкие дохрущёвские времена в городе Харькове, выросла, выучилась в школе, окончила Харьковский политехнический институт и оставалась харьковчанкой до 1974 г. В том же году судьба забросила её на родину мужа в Лейпциг, в город, который она больше не покидала, хотя в другие города наведывалась. В прошлом – коренная жительница Украины, ныне – гражданка Германии, пишет стихотворения и рассказы на русском языке. 
Печаталась в альманахе «Пенаты» (2003 – 2007), в альманахах «Polus – Крым» (2005) и «Landsleute» (2006). В 2004 г. вышла в свет её книга «Целебная вода». Вошла в число финалистов Волошинского конкурса в 2005 г. Стала финалисткой конкурса „Пушкин в Британии 2007“ в Лондоне. 
Имеет двух сыновей и двух внучек. 


Стихи


"В ВЫСОКОМ ЛОНДОНСКОМ КРУГУ" 

В высоком лондонском кругу 
Не всякий свой, не каждый кстати, 
Там вычтут Пи на Эр в квадрате 
И правду скажут, как солгут 
В высоком лондонском кругу. 
Но я стремлюсь в тот круг, где Лондон, 
Через Ла Манш, от глаз Джоконды, 
От Микельанжело фигур 
бегу, как Магомет к горе, 
Шумлю, как гуси, Рим спасая. 
Пусть переедет реку грек, 
И башня выстоит косая, 
К земле пизанской наклонясь 
И в позе замерев нелепой 
А мне бы в Лондон! В Лондон мне бы 
На пару дней, на сутки, час! 
Чтоб отпуск стал - не как прогул - 
Прогулкой вдоль по Бекер-стриту 
+И Холмс настраивает скрипку 
В высоком лондонском кругу. 

ВСЕЛЕНСКОЕ ВЕСЕЛЕНСКОЕ 

Плывут облака - невесомы паромы. 
Внизу мы - колибри, они - корабли. 
Взгляд к небу воздев, сосчитай, все ли дома, 
И всё ли поделено там на нули, 
На чёрные дыры, небесные окна. 
Там звёзд светлячкам потеряться легко. 
Там падкий до пенки не падший, но ангел, 
Спешит в Млечный путь за парным молоком. 

Там место крылатым, что вместо бескрылых 
И в небо перстами попав наугад, 
Однажды затянутый в чёрные дыры 
По белым туннелям вернётся назад, 
Чтоб марш наиграть уносящимся стаям 
В оркестре стрекоз, комаров или мух 
+ всем нам, двойникам, там, где мы прорастаем, 
один - как цветок, а другой - как лопух. 

ПРОСТУДА В МАЕ 

Дождь лил и лил... дождь клокотал и чавкал, 
захлёбывался днём... стучал из тьмы. 
Был нянькою моей, был гувернанткой, 
моим был надзирателем тюрьмы. 

Три дня рыдал, с надрывом, беспощадно, 
инстинкты заглушал, коверкал мысль, 
мне выбор оставлял: забиться чайкой 
над брызгами или посеять рис, 

китайцу уподобившись. Ни шагу 
не делая из кельи за порог, 
чихала я бесцветной вязкой влагой 
и непрерывно кашляла в платок. 

Но сам себе не рад, промокший, хлипкий, 
мой май не отступал, был тут как тут, 
он проводил смычком по нервам скрипки, 
не узнавая струн... быть всех простуд 

виновником, истоком аллергии, 
пылая в ней, как пламенем камин, 
он в гландах повисал пудовой гирей, 
и высыхать от жажды, всё умыв. 

Взывая к воле, узницей смиренной, 
каменотёсом славя изумруд, 
я в кисти зажимала кисть сирени 
как средство от недугов и простуд. 

Как благородный рыцарь, давший клятву 
вперёд идти, сражаясь до конца, 
так бились мы, истрёпанный с измятым, 
живой с живым два майских близнеца. 

КОЛОКОЛ 

Он колокол, он царь на полчаса, 
Глашатай, дух - не духовой, не струнный. 
Когда пророчит смерч или тайфун он, 
На волоске все помыслы висят. 
Приговоренный, призванный звенеть 
Над городом чуть свет по воскресеньям, 
Свой звук несёт к земле, как лист осенний, 
Где непокой с покоем наравне. 

Всё выше, языкат и говорлив, 
Он воспевает вечное не всуе, 
Так чайник извергая пара струи, 
На кухне предвещает мини- взрыв 
вселенский. Обречённый не молчать, 
Зов осязаем, как жужжанье мухи, 
Что бьётся о стекло в предсмертной муке 
Заложницей лукавого луча. 

И он как будто с кончика иглы 
Сорвётся вниз и протечет сквозь купол, 
Сквозь колокол в мир спящих пар и кукол, 
Воспитанных по правилам игры. 
Дотянется в развалку до земли, 
Чтоб подсластить сок манговый на завтрак 
И круасан, и возвращенье в завтра 
Твое пока звенит, звонит вдали 

ЖИЗНЕННОЕ 


Все уходили все, кто моложе 
Ей же сто лет… девяносто девять. 
Взглядом она приближает темень, 
С чувством вины, расставаясь с теми, 
Кто не состарился + шепчет : "Боже! 
Я остаюсь. Моей жизни тюбик 
Выдавлен. В землю уходят внуки 
И сыновья. Мне навек уснуть бы 
Завтра, сегодня, ни днём не позже 
Боже, ты нас поменяй местами! 
Мне бы лежать, побелев устами. 
Сердце моё, ты из бычьей кожи 
или из стали? " 


Сто лет… ожидаемо, не внезапно 
Сердце сорвалось с ритма и с такта. 
Правнучки пальцы в руке зажаты. 
Ловит старушка подобно рыбе 
Воздух. Не говорит: "Спасибо, 
Вот, наконец-то…!" 
Хрипит : "С П А С И - И - И -Т Е ! 
Деточка, доктора мне, врача бы " 
И замолчала 


 ***

Как важен кратчайший путь
для линий… как важно точке
вписаться над буквой « i », 
пунктиру – не сбиться с ног,
так в жизни мне пафос чужд…
когда есть слова попроще,
чтоб ясность мне шла к лицу…
чтоб, сделав глубокий вздох,
накалом живой души
зерно отделить от плевел
и там, где трепещет жизнь,
отсечь неживую часть.
Отбросить частицу «не» 
в «не ждать», «не мечтать», «не верить»,
«не чувствовать», «не терпеть»,
«не помнить» и «не прощать». 


легко приземлятся капли..

Легко приземлятся капли, не ставшие в небе градом.
Уймутся молния с громом, а влажность в оранжереи 
Вернётся. Ручными станут цунами, тайфуны, торнадо,
Типичные гости Америк обеих или обеих Корей.

В песочных часах затишье. Исчезнут, вертясь в воронке
Последней жары капризы, все происки, все причуды.
На ночи и дни упрятан, под пробкою заморожен,
Сражён и обезоружен, Джин ляжет на дно сосуда.

Можно будет  вздохнуть остыть и сосчитать планеты,
Звёзды или монеты, хотя и не  вних всё счастье.
Первый день сентября - конец промокшему лету.
Ветер с востока дует резкий, сухой, свистящий.

По облакам полосатым, что так на лыжню похожи,
Сибирских сугробов запах скользит, как охотник по следу.
Тепло ушло, но тоска по нему засядет в сердцах прохожих,
В парадных скрывшихся на год, чтоб ждать хорошего лета.
 

Свободное падение Ники Турбиной

 
Солнце садится. К ребёнку приходит ночь.
Утро и море, и воздух – остались там,
где всем не страшно. Ахматова, Мандельштам…
Мама прочтёт ей стихи, чтоб уснула дочь.
               Астма ль у дочки срывает с молочных уст
               взрослые рифмы? В них боль…  в них страстей накал.

               Пусть их запишут скорее,  поймают пусть,
               словно семейство горошинок … из стручка… 
Выпали – будут подобраны, прорастут,
станут восторгом – на час,  похвалой – на миг.
Мир для птенца – в скорлупе – остаётся тускл.
Почерком твёрдым не пишется чистовик.
*
Если поэт, – то ищи на стене крючок
или нажми на курок, –  умирай легко,
выбей стекло, но не вздумать притом тайком
на подоконник присесть, помня тот стручок
                и ту горошину, что не смогла нигде 
                жить и расти… ни в Швейцарии, ни в Москве.

                Не было слов, не хватало страстей, идей…
                Даже ножей не хватило для тонких вен.
И не хватило толпы, чтоб кричать: „Ура!“
И не пришли доктора к тем, кто глух и нем.
Так из окна выпадая в последний раз,
точку ты ставила в теме, которой нет.
 

пейзаж, которого нет

 
Я живу, где нет рек. Не зальёт меня половодье.
Я живу, где нет гор. Лавина меня не настигнет.
И штормящее море волнами не обрушится на меня.
Дикий ветер несётся сквозь леса, меж сосен
или над Северным морем, а там, где я, тишина.
Землетрясений не жду я. Поблизости нет вулканов,
И лава не льётся чёрно- красным потоком, вязким.
И гейзеров струи не бьются в надломах земных извилин.
В месте, забытом стихией, ни пустынь ни болот нет. Странно!
Но если снега сугробы не встают на моей дороге,
То и солнце в поблекшем небе лучами меня не нежит.
 

он назывался

Он назывался Шанте Клером
и был не в меру голосист.
Петух вставал и кукарекал,
и знал, что в этом жизни смысл.
Всё озарялось ярким светом, 
и было радостно вокруг.
Петух вставал и кукарекал,
и просыпалось солнце вдруг.
Он знал, без крика тьма б застыла,
и свет бы покорился ей.
Он сознавал, как важен был он
для птиц живущих и людей,
для всех полей, лесов и речек,
для всех морей, равнин и скал.
Петух вставал и кукарекал,
и солнце в небе воскрешал.
Однажды Шанте Клер проснулся
и понял, что совсем охрип.
Клюв открывался, вверх тянулся,
но застревал в гортани крик.
«Теперь конец наступит свету».
Глаза закрыв, он молча ждал,
Он знал, что только «Кукареку».
началом было всех начал.
Но солнце встало, мир согрело,
Светило каждому и всем.
Без громких криков Шанте Клера
мир не померк, был жив и цел.
Вокруг цвело всё и сверкало.
Был ветер свеж, волна легка.
И ничего не исчезало
без громких криков петуха.
 
 


Свернуть