20 января 2019  20:28 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза

 


В. Кабаков

 

Герои и жертвы

 

Пьеса об эсерах – террористах


На сцену выходит актёр в чёрном и читает эпиграф из Лермонтова: 

Настанет год, России чёрный год, 
Когда царей корона упадёт; 
Забудет чернь к ним прежнюю любовь 
И пищей многих будет смерть и кровь; 
Когда детей, когда невинных жён, 
Низвергнутый не защитит закон 

Сцена в Нескучном дворце. 
Великий князь Сергей Александрович ходит по комнате… 
Сергей – Не понимаю! Говорят, что в Питере баррикады. О боже! За что?… Я всегда говорил, что этот народ нужно больше сечь, а если понадобится, то и вешать, пока не водворится порядок… 
Входит Элла – Елизавета Феодоровна, жена князя… 
Элла – Добрый день, Серёжа! 
Сергей – Какой уж добрый! Вы слышали, что происходит в столице. Чернь бунтует, хотели пробиться ко дворцу Ники, но их разогнали войска. Говорят, какой то молодой попик вёл народ к Зимнему дворцу…Я вне себя!.. 
Элла – Успокойтесь Серёжа. Ведь в Москве, этого пока нет… 
Сергей – Вот именно пока. Но только потому, что действует закон. И пусть они, эти агитаторы, не надеются на мою мягкость. Я вызову войска и тогда… тогда… Вот вчера, тоже, встретил солдата в расстёгнутом мундире и приказал высечь его, посадить на гауптвахту и держать его в карцере пока прощения не попросит. И я знаю, что я прав!.. Теперь ему будет неповадно и другие запомнят… 
Садятся за стол и горничная вносит чай. Пьют чай… 
Сергей – Как Маша с Дмитрием?.. Вы слышали, мой брат, их отец, просится у императора в Россию. Но Его Величество, вновь запретил ему, и позволяет приезжать только на несколько дней. изредка и без этой, его новой жены… 
Элла – Бедный Павел! Я ему сочувствую, но понимаю, что после женитьбы на разведённой, он должен отказаться от всех прав члена царской фамилии и жить инкогнито. Но согласитесь, что закон непомерно жесток… 
Сергей, недослушав – Я ему всегда говорил – если хочешь любить, то живи с этой Пистолькорс, как с любовницей, как жили короли Франции со своими фаворитками. Но зачем же жениться. Ведь Маша и Дмитрий - его дети. Их надо растить, воспитывать… Нельзя же так нюни распускать… Люблю! Люблю!.. Заладил как гимназист… 
Элла – Маша растёт очень экзальтированной девушкой. Эти неприятности с её оцом, отразились на её характере… 
Сергей – А мне она нравится. Такая красотка… Я только не люблю, когда они не слушаются и пытаются что-то делать по-своему… 
Пауза. Пьют чай. 
Сергей – Я хочу вас огорчить дорогая. Нам придётся покинуть этот дворец. 
Элла – Но Серёжа! Мы ведь только недавно в него переехали… 
Сергей – Я сейчас всё объясню… Нам вновь надо переехать в Кремль. Вчера московский полицмейстер доложил мне, что эсеры – террористы, которые год назад убили министра Плеве, пообещали убить и меня, если я, предприму, что–нибудь решительное по отношению к намечающимся студенческим шествиям… А я, безусловно, разгоню любую демонстрацию направленную против власти и порядка! 
Элла – А нельзя Сергей, как-то миром решить всё. Ведь это… 
Сергей, перебивает – Ты ничего не понимаешь в русских делах. Это ведь не Германия, а тем более не Англия. Русский народ надо крепко держать в узде, а если понадобится, то и наказывать…Жестоко наказывать… И чем жестче, тем лучше. Мой дед, царь Николай, в двадцать пятом году, разогнал бунтарей, а пятерых из них повесил. Остальных же разослал по тюрьмам и на каторгу. Так после, почти шестьдесят лет все молчали, молились и работали, на благо России…Ты ведь знаешь, что чернь понимает только язык наказаний… 
Элла – Но ведь Иисус говорил… 
Сергей, перебивает – Иисус Христос тут не причём. Он ведь сказал в своё время: «Кесарево - Кесарю, а Божье – Богу»… 
Элла – Однако Бог говорил о Любви… 
Сергей, продолжает говорить, не слушая жену – О, как я понимаю императора! Ему трудно управлять без войск. А кругом все, словно с ума посходили, требуют, какой-то парламент и эту дурацкую конституцию…Будто Россией сможет управлять какой-то парламент. Я совершенно уверен, что монархия – единственная приемлемая форма власти для России и для её народа… А тут ещё неудачи в войне с этими япошками. Эти макаки упорны, коварны и фанатичны. Хотят помешать нам захватить Корею и Манчжурию. Говорят, что император хотел бы со временем присоединить к России и Тибет. Нам туда легче прийти, чем англичанам через Гималаи… 
И потом, если бы не эти волнения в Санкт – Петербурге, то и война быть может уже закончилась победой… 
Элла – Сергей! Я хочу в начале февраля, провести благотворительный вечер в Большом театре и собранные деньги отдать в Красный Крест. Ты ведь знаешь – я патронесса этой организации…А Красный крест пустит эти собранные средства на закупку медикаментов для военных госпиталей… 
Сергей – Хорошо! Я распоряжусь… А кто будет выступать? 
Элла – Будет много известных актёров. Будет сам Шаляпин… 
Сергей - Я его знаю. Он любит петь там, где собираются высшие чины…(Смеётся) Тщеславен, говорят, и деньги любит…Он ведь из мещан?.. 
Элла – Ну зачем вы так. Он действительно знаменит сегодня на всю Россию… И я хочу взять с собой Машу и Дмитрия… 
Сергей – Хорошо, хорошо…Я не возражаю. И сам с вами поеду. Говорят у этого Шаляпина такая фигура! (Встаёт, собирается уходить) Ах, да! Ты не забыла, что мы переезжаем. И завтра же. Собери всё сегодня… И до свиданья…У нас сегодня вечеринка в Английском клубе. Я буду поздно…(Уходит) 
Элла, встаёт из за стола, подходит к рампе и произносит со вздохом - Опять одна…Всегда одна…(Уходит) 
Занавес… 

Трактир. За перегородкой сидят Борис Савинков и Евно Азеф. 
Азеф – Давай Борис, выпьем на брудершафт. Мы имеем на это право, как мне кажется. 
Савинков – Я думаю Валентин, это просто необходимо сделать. Наша совместная работа, заставляет нас быть более чем близкими людьми. Может быть даже более близкими, чем братья… 
Пьют на брудершафт. 
Азеф – Я ведь учился в Германии, в Карлсруэ. Там бурши – студенты, после дуэли, обычно пили на брудершафт со своими противниками. Лица изрезанные. А скалятся, довольны, что они смельчаки, и крови не боятся… Их бы в Россию, да в Боевую Организацию. Вот где проверка для настоящего человека чести. 
Савинков – Я думаю, когда Ницше писал о «белокурой бестии», то он и представить себе не мог, что его идея может воплотиться в России…Давай Валентин, выпьем за это (Чокаются и выпивают) 
Азеф – А теперь к делу. Ты говорил мне, что сбор данных по выездам закончен, и что можно приступать…Маршруты и очерёдность поездок определены?
Савинков - Да, я хочу, чтобы ребята ещё недельки две посмотрели за Сергеем, а потом и дату назначим… 
Азеф – Ты знаешь, меня общепартийные дела зовут в Женеву. Так что мне надо уехать. Вы без меня управитесь?.. 
Савинков – У нас уже всё готово, поэтому думаю что справимся… 
Азеф – Ну и замечательно…А кто у вас первым номером пойдёт? 
Савинков - Думаю что Поэт. Он очень просился, и я не могу ему в этот раз отказать. Он пожалуй лучше всех справляется с работой по наблюдению. Если бы я не знал его, то встретив с лотком уличного торговца. Подумал бы, что он откуда – нибудь из деревни, в Тамбовской губернии… 
Азеф – А мне он не нравится…Нет, нет…Не то слово… Он мне непонятен. Зачем он вступил в дело?…Тихий, глаза в пол, а себе на уме…И уж очень он чувствителен… одним словом поэт. А боевиками могут быть только супермены, кремневые люди. Ты сам Борис понимаешь, как бывает трудно… 
Савинков - Нет, Валентин!.. Я его с детства знаю. Волевой человек. И уже два раза арестовывался… (Наливает водки) 
Он добрый. Я таких не встречал. О себе мало думает.… Ну в смысле удобств, или там жестов уважения. Ему это не нужно… 
Азеф вполголоса – Вот это и странно… 
Савинков, продолжает, не услышав реплики Азефа, – Но по убеждениям – борец. Он почти как старовер. А точнее как протопоп Аввакум. Если поверил во что, то уже не собьешь… 
Азеф - Тебе виднее Борис, но я бы его к основной работе не допустил… Так, конечно, в смысле наблюдателя, он подходит… И всё таки… (Азеф поднимает рюмку). Ну, давай Веньямин, ещё по одной… 
Выпивают и Азеф, жуя кусок колбасы, чавкая, продолжает – Я, как себе представляю члена Боевой Организации?.. Это ведь, как рыцарь без страха и упрёка. Только дело, только боевая работа… Для боевика всё в жизни кроме боевого дела – суета: и любовь, и женщины, и семья. Это всё значимо для других. Мы же, как смертники. За нами опасность по пятам ходит. Поэтому те, кто брошюрки возит и листовки печатает, для меня партийцы второго сорта… 
Савинков, смотрит в окно, а потом вскакивает… - Валентин. Мне кажется, за нами следят! (Достаёт пистолет. Проверяет патроны) 
Азеф, спокойно – Да вроде не должны. Я проверился, когда шёл сюда. Хвоста не было…(Поднимается, подходит к окну и выглядывает на улицу из-за занавески) 
Савинков - Да и я тоже проверялся… (Глубоко вздыхает) Похоже, они кого-то с улицы ждут…Ага… Двинулись внутрь, за этим господинчиком…И похоже я его знаю…Это адвокат Меерсон… - Садится, наливает водки – Надо будет предупредить местных партийцев. 
Азеф, тоже садится – Так я продолжу… Но давай прежде ещё по одной… Так редко мы видимся. Сидишь, сидишь в номере, как медведь в берлоге… 
Савинков – Это верно. Последнее время у меня от курева голова стала болеть и кашель… Спать плохо стал… - Словно забыв, что перебивает монолог Азефа - Я ведь тоже последнее время много думаю зачем и почему мы это делаем…Посмотришь на этих аристократических щёголей, великих князей и тошнить начинает. Какие они все лгуны и лицемеры. Руки бы на улице не подал. А ведь они власть. Могут приказать повесить и повесят… Особенно неприятен этот князь Сергей. Сущий развратник… А ведь сколько народу погубил. Хотя бы на Ходынском поле… Когда он на коронации нынешнего царя, такую давку, «организовал»... 
И ещё трупы все убрать не успели, а он уже кадрили отплясывал на званом ужине… И вот, иногда, уже под утро, после бессонной ночи думаю: «Ведь кто-то их, таких как этот Сергей, должен рано или поздно остановить, заставить покаяться и уйти. И сам себе на этот вопрос отвечаю: Если не мы, то кто?». И ещё я понял, что для работы в терроре нужны особые люди… С виду, конечно, они как все… Но в душе?! Они же берут на себя право решать – жить человеку или нет… Конечно есть партия, есть ЦК. И всё таки… 
Азеф – Вот и я говорю! Чоб-бы они без нас делали? Рефераты бы читали в рабочих клубах. А их бы как тараканов, полиция переловила и передавила… А сегодня любой полицейский или гражданский чин крепко подумает, прежде чем жестокий приказ отдавать. Своей работой мы всех революционеров поддерживаем. Сейчас, говорят, даже малограмотный тюремный надзиратель и тот понимает, что от БО не уйти, если не так себя поведёт. Ведь на терроре всё держится. Если бы не БО, то давно бы всех по тюрьмам замучили… 
Савинков – И все-таки, трудно так жить. И товарищей жаль, кто на каторге, а кто и на виселицу пошёл… иногда я сам себе говорю – надо мстить за погибших, и быть беспощадным. Вот провокатора Татарова убили. Говорят, до последнего врал, запирался. А ведь я его знал. С виду нормальный, положительный человек. В тюрьмах сидел… 
Азеф - А я знаю, что и на членов БО подмётные письма приходят. Говорят и на меня, что-то в ЦК прислали… 
Савинков – Я думаю, что это в Охранке. Рачковский, провокации разводит. Очень уж он усердствует. Тут надо быть внимательным. Они, сыщики, если захотят, кого очернить то могут кем-то и пожертвовать из своих осведомителей, чтобы дезинформацию прикрыть…Может быть, мы Рачковским займёмся после Великого Князя… 
Азеф – Надо подумать… 
Савинков – Рачковский такой хитрый лис. Что может белое за чёрное выдать и не смутится… 
Азеф - Вот и я так же думаю. Эти письма – грязь и провокация… Ну давай Веньямин, ещё по рюмочке и будем расходится.. (Чокаются и выпивают) 
Савинков – Я выйду первым гляну, а потом уже и ты Валентин… Ну, прощай. О встрече, как обычно договоримся… (Обнимаются) 
Азеф – Прощай Валентин… 
Уходят. Вначале Савинков, потом Азеф… 
Занавес… 

Савинков и Каляев в трактире. Играет фисгармония. Голос поёт: «Уй - ми – и – тесь волне – е – ния стра – а – сти…». 
Савинков, наливает себе водки – А ты Янек выпьешь? 
Каляев – Нет, Боря. Я лучше чайку с сахарком в прикуску, как извозчики пьют по вечерам, на постоялом дворе…Привык, да и от водки меня тошнит… 
Савинков – А я вот, всё больше пью. Думаю, надо бы кончать это, а как в город из своей «норы» вырвусь, так не могу сдержаться… тошно всё. Кругом людей-то нет…Рыла какие-то. Ведь когда человека близко не знаешь, то он и неинтересен… 
Каляев – Ну это ты зря, Боря. От нервов всё это. Ведь люди-то не виноваты, что их заставляют жить, как скотов… Тут, если по христиански, то никто и не виноват. Тем и страшна жизнь. Большинство живут так, как давно устроилось: «Одни едут, а другие везут, и деньги во главе угла!..» Я об этом часто думаю… Но иногда понимаю, что ведь кто-то есть, кто этим всем заправляет. Бога в этом винить грех. Христос прежде ведь другому учил. Это всё люди извратили… Вроде и церквей сорок – сороков, и попов, больше чем учителей, а вот по христиански люди не живут 
Савинков, выпивает ещё рюмку – А я тебе скажу Янек, что и не жили никогда… 
Каляев – Может быть, ты преувеличиваешь, Боря. Ведь в Древнем Риме, христианские общины по-братски жили…Я знаю – это потому, что любили друг друга. Только на любви, настоящую жизнь выстроить можно… Вот я и думаю… Как свергнем царя, так всё переменится. Не сразу конечно, но будут люди в уважении и понимании друг друга, жить… Жаль, что нас к тому времени не будет. Очень хотелось бы, хоть немного на такую жизнь полюбоваться… 
Савинков – Эх, Янек… Ты мечтатель, поэт. Тебе жить легче.. 
Каляев – Да нет же Боря… Не я один такой. Вон Созонов из Сибири пишет… Говорит, что если бы была возможность, то снова всё бы повторил. И убил бы Плеве, и на каторгу бы пошёл… Говорит, что такого братства, как у нас, нигде не встречал… А представь, что все люди вдруг так заживут!.. 
Савинков – А со мной, что-то странное происходит. Только возьмусь Евангелия читать, так из рук выпадает. Так все эти призыва Христа, на нашу жизнь не похожи…(Выпивает ещё рюмку.) А вот Апокалипсис, мне почему-то нравится читать… Помнишь, как там: «И впереди три всадника… Первый конь бледный скачет, а на нём всадник с мерою в руках…». Вот мы и есть этот всадник. Всё надо самим, на всё надо решиться самому…Кого в Ад, а кого в Рай… 
Каляев – Меня это тоже волнует. Ведь Иисус-то говорил – Не убий!.. А как вспомню этого убийцу и развратника, Великого Князя, так сразу и понимаю: Если не мы, то кто?.. И всё-таки страшно. Даже в такой гадине, как князь Сергей, ведь сердце то, и облик – человеческие!.. А в Библии, говорится, что человек создан по образу и подобию… 
Савинков - Тут я тебе ничем не могу помочь…Попробуй читать Апокалипсис. Мне кажется, что Апокалипсис был написан, чтобы напугать тех, кто первохристиан сжигал на кострах и бросал к диким зверям на съедение. И потом я думаю, что Бог Ветхого Завета, уже не один раз террор против человеков, развращённых, устраивал. Тот же Всемирный потоп, или Содом и Гоморра… Тут как бы против не убий возражения есть прямые… 
Каляев – И всё–таки… Я во сне видел, что бросаю бомбу в карету, а там оказался не великий князь, а семья мещан. Проснулся от этого кошмара весь в поту… Не дай Бог! Грех был бы непереносимый для меня, если бы вместо этой Гадины, другого человека убил… Потом понял, что это сон был и перекрестился… 
Савинков – Говорят, что дети безгрешные, сразу к престолу попадают. А меня-то, меня-то уж точно черти ждут, и сковородку уже раскалили…(Грустно смеётся) Ну, ничего…Поживём ещё…Ведь если вдуматься, то и наше одиночество и опасности - призвание судьбы… Не может долго российская жизнь в такой скверне проходить… 
Входит половой – Ещё чего изволите, барин?.. 
Савинков – ступай, ступай. У нас всё есть…(Половой уходит) - Ты посмотри на него, Янек! Сама угодливость… А попадись я ему в тёмном углу, да имей он право, он бы меня никак не пощадил. А вот для таких мы свободу отвоевываем, террором занимаемся, для них и живём и таимся как звери… 
Каляев – Ну зачем ты так. Ведь он не виноват, что его мальчишкой из деревни в город отдали, и поселили у родственника, который на кухне, в этом трактире работал. И сам он наверняка начинал с посудомоя. Вот теперь карьеру сделал, в чистом ходит… Но ведь ты видишь его только с этой стороны…Ты ведь для него барин – а значит враг потаённый… То, что он о тебе думает, он ведь тебе не скажет. А думает-то наверное не очень хорошо. А всё равно, если узнает, что мы бомбисты, то сразу в полицию доложит. Привычка – с… 
Савинков – Да, да… Я людей совсем не знаю. Что там в массах делается, о чём крестьяне русские думают – для меня загадка. Да и как мне это знать … Тут от одиночества, да скрытной жизни, волком выть хочется…А эсдеки призывают идти на фабрики и заводы, народ пропагандировать. У них и газетка есть - «Искра» называется... Хотя для меня это всё сладкая водичка, для мечтателей. Только террором можно чего-нибудь от властей добиться. А эсдеки, нашими жертвами питаются… 
Каляев – Придёт время и может быть жизнь заставит и нашу партию снова в народ пойти. Только это уже будет другой народ… Я когда на постоялом дворе жил, много мужицких разговоров о земле и воле слышал. И радовался, что после каждого теракта, разговоры эти смелее становятся…И я думаю, что не зря, товарищи наши погибают. Что люди постепенно освобождаются от гипноза монархии… Простые люди, после убийства каждой значительной чиновной особы, начинают понимать, что и эти царские прислужники, которые в золоте ходят и на золоте едят, тоже могут ответить за неправду и нашу серую российскую жизнь. 
Савинков – А я бы Янек, не смог бы, вот как ты на постоялом дворе прожить. Я чувствую, как люди, с каждым годом становятся мне всё более неприятны… Одному конечно тоскливо бывает, но зато никому не надо натянуто улыбаться, ни с кем из вежливости, глупо болтать не надо… Я всё чаще Пушкина вспоминаю : «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей…» 
Каляев - Ну что ты, Боря. Ведь так и с ума сойти можно. Я вот как вспомню, что после нас революция будет, народ и землю и власть получит, так на душе сразу светлеет, понятнее становится, почему мы таким злым делом занимаемся… Мне кажется, тебе бы надо и пить и курить бросить, а то… 
Савинков – Янек, Янек! Я ведь и сам об этом думаю. Но как только из своего одинокого угла вылезу, так, начинает меня отвращение от жизни мучить. Вот, чтобы отогнать его, я и начинаю водочку пить. А как становишься пьян, так вроде и мир вокруг мягчеет. Жить легче становится. Водка – ведь это лекарство от жизни (Грустно смеётся)… Вот как революцию сделаем, тогда в деревню уеду, сад разведу и буду по русским лесам и полям бродить… А за границей и того хуже. Всё чужое – все чужие…С товарищами встретишься и как тут не выпить, Россию вспомнить. А как выпьешь, так и разговоры начинаются наши, русские, о смысле жизни. (Смотрит на часы). А ведь нам Янек пора уходить. Мне сегодня ещё в динамитную мастерскую надо заглянуть. А перед тем, по городу побегать, проверить, нет ли хвоста… А потом ещё с Валентином встречаемся. 
Каляев – Ты Боря осторожнее с ним. Он мне не нравится. Какой то он сильно равнодушный и уверенный в себе… В террор будто на работу в канцелярию ходит… А глаза? Глаза у него злые, как у кота, которого внезапно с тёплой печи скинули… 
Савинков – Ну и зря Янек. Он отличный работник. В отличии от нас о Боге совсем не думает… Всё больше об электричестве… Он и служит в эклектической компании… Вполне современный человек… Ну прощай друг! (Обнимает Каляева) Мы теперь с тобой, только перед самым… делом встретимся. Я тебе «товар» передам днём, в самый канун… Ты глянь в окно, как я выйду, нет ли шпиков. А потом и сам уходи… Прощай… (Быстро уходит) 
Каляев смотрит в окно и потом тоже уходит… 
Занавес.. 

Рачковский, шеф царской Охранки, на конспиративной квартире. Ходит, курит папиросу. Разговаривает сам с собой: 
- Азеф сегодня, конечно будет крутить и вертеться. Ведь как-то он должен объяснить, что получая такие немалые деньги, какие я сам получаю, он не предупредил нас об убийстве Плеве. Он хотя и был за границей в это время, но… С ним надо держать ухо востро… (Стук в двери.) 
Азеф, входит … - Могу я видеть господина… 
Рачковский – Вы Евгений Филиппович, можете не беспокоится… Мы одни… 
Азеф - Вы Пётр Иванович, думаете, что я излишне беспокоюсь… 
Рачковский - Ну конечно, дорогой. Я ведь сам эту квартиру выбирал для встреч с вами… 
Азеф, перебивает – А вы знаете, Пётр Иванович, что член петербургского комитета партии эсеров, господин Ростовцев, адвокат, получил анонимное письмо, в котором, информированный источник, сообщает ему, что в партии, есть два крупных шпиона – провокатора. Один – некто Татаров. Вы его тоже знаете. А второй – инженер Азиев, то есть я… 
Рачковский, всплёскивает руками – Не может быть, Евгений Филипович! Я прикажу расследовать. Я доложу министру. Это какое-то недоразумение! 
Азеф – Это для вас недоразумение… А для меня это смерть! Вы знаете, что делает БО с предателями? Вы хотите, чтобы человека, который, по вашему, получает так много денег, зарезали как свинью в тёмном углу тёмной ночью? 
Рачковский – Ну, Евгений Филиппович! Я постараюсь сделать всё, чтобы исправить ситуацию. Это пятно на всю нашу службу... И всё – таки… Как вы вышли из положения?.. 
Азеф - Ростовцев, слава Богу, мне первому показал это письмо, как члену ЦК партии…Ну я его огорошил, что Татарова я знаю, а что инженер Азиев – это наверное я… 
Наливает себе чаю и медленно делает несколько глотков… 
Рачковский – Ну не томите. Что дальше-то было?.. 
Азеф – Я встретился с товарищами и рассказал им содержание письма. Товарищи решили, что это ваша провокация…Чтобы меня устранить с поста главы Боевой Организации вы, то есть Третье отделение, решили пожертвовать Татаровым… Конечно я был оправдан в их глазах и всё же… 
Рачковский - Да что вы говорите? Бог с вами! Я ни сном, ни духом! Я поражён этой новостью не меньше вашего… 
Азеф – Уверяю вас, что меньше…Представьте, чего мне это стоило. Хорошо ещё, что после убийства этого антисемита, Плеве, у меня репутация в партии, как никогда твёрдая… 
Рачковский – Кстати, Евгений Филиппович, нам надо поговорить об этом покушении. Как так получилось, что БО убила Плеве. Новый министр рвёт и мечет. Хочет вас арестовать и допросить! 
Азеф – Ну вот, я и здесь виноват! Но я же вам объяснял, что я руковожу, только центральным ядром БО. На местах есть летучие группы, которые действуют самостоятельно… Одна из этих групп и осуществила теракт и министр был убит… И потом, я вас предупреждал тогда, что эти еврейские погромы, на Юге, в которых и министр был замешан, я не одобряю… категорически! Они, эти погромы, вызывают ответные удары. И тут я ничего не могу поделать. А может быть и не хочу… Не забывайте, что я тоже еврей!.. 
Рачковский – И всё – таки… 
Азеф, не слушая Рачковского – Вы объясните, там, наверху, что я, благодаря предателю в рядах высоких полицейских чинов, сегодня на подозрении. Я не могу расспрашивать товарищей, без того чтобы не вызвать недоверия, кто и как готовит или готовил тот или иной теракт… Я даже вас вряд ли смогу теперь защитить, если кто в обход меня задумает расправиться с вами… Вы уж извините… 
Рачковский, побледнев – Ну обо мне вы можете не беспокоиться. У меня сейчас охрана есть… Но вам бы я настоятельно советовал уехать заграницу, пока я буду выяснять здесь, по поводу утечки информации… 
Азеф – Да, пожалуй. Мне надо отдохнуть. Я устал от этого постоянного напряжения. Вначале это была опасность быть раскрытым и убитым в партии – сейчас эта опасность уже напрямик от полиции исходит… Мне надо скрыться и немного расслабиться… А потом, я вновь смогу быть полезен русскому правительству, и вам лично Пётр Иванович… Но если, что-нибудь случится, ну например какие–нибудь преследования евреев... От полиции… Тогда я боюсь… Вы же знаете, что в БО много евреев…Вы меня понимаете, Петр Иванович?! 
Рачковский – Ах, Евгений Филиппович. Я вас очень хорошо понимаю. И поэтому предлагаю вам уехать на время… А мы проведём внутренне расследование. Эти оборотни в погонах от нас не уйдут! А вы – уезжайте… 
Азеф – Тут ещё щекотливый вопрос…Вы знаете Пётр Иванович, я тут поиздержался, и потом, чтобы жить за границей… 
Рачковский – Я понимаю о чём вы беспокоитесь, Евгений Филиппович… Вот вам деньги на поездку, а остальные, как обычно, вышлем вам на до востребования…Но я вас прошу… Министр требует активных действий и потому… 
Азеф, допивает чай, берет деньги со стола, пересчитывает их, кладёт в карман… - Я работаю, вы же знаете… Но вам и министру хочу напомнить, что если бы меня не было, то всем в правительстве было бы много хуже. Я надеюсь, что это понимают и на самом верху. Без меня, процент попаданий был бы неизмеримо выше… Я знаю, о чём говорю… 
Рачковский – Не обижайтесь, Евгений Филиппович. Я всё объясню министру. Ну, а о моём расположении к вам вы знаете. Мы же с вами друзья… 
Азеф, встаёт – Премного благодарен, Пётр Иванович. Прощайте…Меня моя дорогуша ждёт в пролётке на улице. Так что не провожайте. Ещё раз прощайте… Увидимся как обычно. Я вас извещу, когда приеду сюда после заграницы… 
Азеф уходит, а Рачковский долго глядит в окно – Ох и бестия же, этот Азеф… У него получается, что я и виноват во всём…Однако редкий характер! 
Потом одевается и уходит тоже. 
Занавес. 

Дворец в кремле. Шпили кремлёвской стены. Гостиная во дворце, в которой Великий Князь Сергей, ходит из угла в угол… 
Элла, входит - Здравствуйте Серёжа. Вы опять не в духе… 
Сергей – Ещё бы. Мне министр внутренних дел прислал секретную депешу, в которой говорит, что на меня вновь ожидаются покушения и просит быть осторожным…Он получил эту информацию по каким-то своим источникам… 
Элла. – Ну, может быть тут, обычная полицейская предосторожность. 
Сергей, почти в истерике – Даже если это так, то всё равно это отвратительно. Я выжег бы этот либерализм калёным железом, если бы не эти мягкотелые министры.. России нужен диктатор! Только так мы можем предотвратить развал страны… 
Элла – Но, насколько я знаю, именно Девятое января стало началом волнений и здесь в Москве и главное там, в Петербурге… А ведь там стреляли войска в народ… 
Сергей – Самое отвратительное, что мы, члены царской семьи, вынуждены скрываться от «привидений», членов какой-то тайной организации, которая называет себя БО. Стыд и позор! У нас сила государственного оружия, полиции, православной веры. Наконец сила народа!.. А тут, кучка голодранцев, навязывает нам унизительные условия жизни… 
Элла – Но ведь, Сергей, эти террористы не с неба упали. Я слышала, что среди них много дворян, кто-то из них наверное и в Бога верует… 
Сергей - Они ни во что не верят. Их Бог, если он есть – это Бог сектантов, Бог окраинной, подлой жизни… А наш Бог – это герой человечества, на которого православная Россия уже почти тысячелетие молится… 
Элла - Но для меня Бог - это Бог страдающий и сильный своей слабостью… 
Сергей, не дослушав её, перебивает – Нет! Русский Бог не такой. Именно поэтому Россия сегодня протянулась от Атлантики до Тихого океана. Это Бог воинов и сильных духом людей, которые пойдут на смерть за свою православную Родину… 
Элла – Но ведь их, противников режима можно успокоить… Почему бы не дать конституцию? 
Сергей - Об этом не может быть и речи. Россия сильна монархией, самодержавием… А Император - помазанник Божий… И вообще… извини. Мне надо ехать в театр 
Элла – Я бы тоже… 
Сергей – Нет, нет! После спектакля будет мальчишник и я задержусь. Сегодня день именин балетного артиста Сильверстова. Ты бы посмотрела, какая у него фигура… Извини, тебе это должно быть не интересно…(Уходит) 
Элла, разговаривает сама с собой – Вот так всегда. То вечеринки, то мальчишники, то какие то подозрительные, напомаженные юноши… А на улицах темно и холодно и воет снежный ветер… Начинает декламировать: «Там на Севере, где дни облачны и мрачны, живёт племя людей, которым умирать не больно!» (Вздыхает) Откуда это. Тацит?.. Геродот?.. Я здесь всё позабыла, чему меня учили…(Крестится на икону в углу) – Боже! Прости меня за грех уныния, но так трудно жить в этой стране…(Поворачивается и уходит) 
Занавес… 

Вновь Трактир. Савинков и Каляев в отдельном кабинете. 
Савинков - Здравствуй Янек. Я не только «Товар» тебе принёс, вон в саквояже, но спешил сюда, чтобы сообщить печальную новость! Покотилов в Питере взорвался, когда приготавливал бомбы для, покушения на Трепова… 
Каляев, крестится - Вот и ещё один прекрасный товарищ погиб… мир праху его… 
Входит половой. 
Савинков.- Водки и закусить! 
(Половой уходит и через минуту приносит бутылку , граненые рюмки и закуску…) 
Оставшись одни. 
Каляев – Ну расскажи Боря, как это случилось. 
Савинков - Он, Покотилов, собирал бомбы и видимо неловко споткнулся... И бомба в руках у него разорвалась. Об этом в газете было написано. Я случайно увидел… Давай лучше выпьем. Помянем раба Божия Николая… (Выпивают) 
Каляев - Ещё один из нас ушёл!.. Как это тяжело… И после этого ты спрашиваешь, готов ли я, понимаю ли на что я иду? Конечно, я понимаю, что убийство – это убийство. Но я недавно открыл Библию и вдруг в глаза бросилось:«Кто захочет душу свою спасти, погубив её, а если погубит душу свою Меня ради, тот спасёт её…». Я всё последнее время о душе думаю и прихожу к выводу, что стоит, погубить её, убийством одного из тех, кто приказывает сечь и вешать непокорных крестьян по всей России; стоит погубить её за то, что они сотворили с беззащитным народом, который Девятого января шёл к Зимнему с иконами, портретами царя, пели псалмы и гимны… Подумай сколько невинных жертв: детей, женщин, стариков!.. Ведь против этих коронованных злодеев сражаются лучшие люди России, и потому я готов умереть в любую минуту, лишь бы не соглашаться на роль Иуды, которые забывают обо всём, из-за презренных сребреников жалованья… 
Савинков - Я, Янек, тоже много думал о терроре и понял, что убивать можно и нужно тогда, когда это как партизанская война в родной стране, которую оккупировали деспоты - захватчики… Для меня эта придворная камарилья заслуживает смерти в полной мере… И потом я вспомнил Льва Толстого который писал, что когда они: короли, цари, ханы, убивают друг друга во время дворцовых переворотов, то об этом всегда молчат или говорят, что хорошие цари убивают плохих. Вспомни убийство полусумасшедшего Павла в Михайловском дворце. Пьяные гвардейцы задушили его словно курицу его же шарфом. И после никого не расстреляли и не повесили. Кто убивал, сделали карьеру после этого… Но, когда народовольцы убили Александра, какой вопль поднялся в династических кругах и как злобствовали царские прислужники… Но ты подумай, сколько убийств во время усмирения крестьянских бунтов, сколько правительственных казней, сколько заморенных одиночеством и болезнями в казематах тюрем, крепостей и каторги… Наверное, поэтому писал великий Пушкин: «…Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей, с жестокой радостию вижу…». Мы конечно не радуемся: убийство – это убийство, но кто-то должен делать грязную работу, разгребая последствия многолетнего российского рабства и проступания заветов Христа, осеняемых официальной церковью…Всё и все забудутся, наши имена в первую голову, но свобода останется… Если хочешь, то это будет свобода во Христе, возвращение к подлинному христианству… 
Каляев – Боря! Если б ты знал, как я уважаю тебя в такие минуты… Ведь ты… ведь мы вместе об этом размышляем, но ты можешь объяснить – и причины и следствия… А я барахтаюсь в своих переживаниях и не могу найти нужных слов, чтобы высказать… 
Савинков – Мы, россияне, долго ждали свободы от царей, пока не поняли, что они, цари, и делают нас несвободными… А теперь уже будет кровь… Море крови…Свирепость на свирепость… Жестокость на жестокость… Без этого свободе не бывать. Вот ты поэт и вспомни, что говорили русские поэты. Бальмонт писал о нынешнем царе: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот сам взойдёт на эшафот…» А Леонид Андреев совсем недавно, в Финляндии с трибуны митинга провозглашал: «Виселицу, Николаю!»… А теперь подумай! Если бы не было наших терактов, не было сотен повешенных и расстрелянных товарищей, со времен «Народной воли», разве бы могли русские писатели даже подумать об этом, не то что вслух произнести… Пока мы убиваем прислужников и родственников главного тирана. Но придёт время расплаты и от наших рук погибнет сам монарх, чьим именем и званием, покрываются сегодня все злодейства несвободы! 
Каляев – Да! Но жаль, что нас тогда уже не будет в живых… А, впрочем, и правильно. Для меня любой террор – прежде всего жертва. Больше того – это религиозная жертва, самопожертвование… Теперь я спокоен. Ты сам знаешь, как важно верить, когда на такое решаешься… А тебе, Борис, я благодарен вдвойне. Потому что пока рядом, такие люди, как ты, - стоит жить и не страшно умереть. 
Савинков, смеётся – Ну тут, Янек, уже твоя поэтическая натура проступает… Но я ведь тебя тоже очень уважаю и ценю. Ведь и для меня наши встречи как глоток свежего воздуха в подземелье одиночества… (Смотрит на часы…) Извини, время…(Встаёт) – Прощай брат! (Обнимает Каляева) – Мне ещё надо второму метальщику Куликовскому, его «товар» вручить…(Быстро уходит) 
Каляев, вслед – Прощай брат! Я буду о твоих словах много думать!… Берёт саквояж, достаёт из него узелок с бомбой, осматривает и кладёт назад. – Такой малостью можно Великого князя сразить?! Воистину, неисповедимы пути господни…(Уходит) 
Занавес… 

Ночь после неудачного покушения. Савинков одет, как иностранец: гетры полосатые шерстяные, плед на плечах. Каляев и Куликовский – второй бомбист – ёжатся от холода, потирают руки. Одеты в крестьянскую одежду. Савинков вводит их в отдельный кабинет. 
Рассказывает: – Распорядителю объяснил, что буду вас о русском фольклоре расспрашивать. Сказки, былины, заговоры от сглазу…Ведь каналья не хотел вас пускать в ресторан. Паспорта требовал. Говорит, мужиками можно приличную публику отпугнуть… (Официант приносит водку и закуску) 
Каляев – я уже думал, что мне паспорт не потребуется. Я ведь его на вокзале, вместе с вещами оставил. Умирать ведь собирался (Тихо смеётся) Ан нет, поживём ещё…Теперь уж до утра, там закрыто… 
Куликовский – И я тоже. 
Савинков -. Ничего, я договорился, что мы будем до закрытия сидеть. А там уж и утро…А пока пейте чай, ешьте, и отогревайтесь… 
Каляев – Ну что вы думаете? Меня это сильно мучает… А ты Боря что скажешь? Я ведь не должен был бросать бомбу? Не правда ли?.. Ведь там в карете и жена великого Князя сидела и какие-то дети… Или я, нарушив план, всех товарищей подвёл? 
Савинков – А вот Куликовского спросим. Что вы думаете?. 
Куликовский – Я думаю… (Кашляет. Потом справившись с кашлем продолжает) Я думаю детей и женщин убивать нельзя. Чем мы тогда от властей, от царя отличаемся?! 
Савинков – Я думаю Янек, ты всё сделал правильно. Помимо того, что мы БО, мы прежде того социалисты – революционеры, а потому имеем свой кодекс чести – что можно делать и чего нельзя. И потом люди должны знать. Что мы воюем с преступниками, а не с их жёнами и детьми. В конце концов, я сегодня убедился, что мы можем убить Великого князя… Я уже после, зашёл в театр и ко мне бросились перекупщики билетов. Я спросил, там ли Великий князь и мне сказали, что да, и он и княгиня…Но кидать бомбу там, внутри – это значит убивать посторонних, и я этот план отклонил. 
Каляев – И я думаю, что теперь он от нас не уйдёт. И вообще, я только сегодня окончательно и вдруг поверил в террор. До этого я как бы действовал по долгу, по принуждению совести… Для меня с сегодняшнего дня вся революция – только в терроре. Нас мало сейчас – но увидите – будет много! После Кровавого воскресенья народ словно проснулся… Этих коронованных зверей и их прислужников будут убивать теперь десятками, пока революция не произойдёт… Завтра или в другой раз, я обязательно убью Великого Князя и потом и сам умру. Но на моё место придут десятки и сотни новых бойцов… 
Савинков – Ты пей, ешь Янек. Восстанавливай силы… И вы Куликовский… Вы плохо выглядите. Куликовский – Я, кажется, заболел товарищи. У меня внутри всё горит. Словно я змеиного яду выпил. Сегодня, когда я понял, что Великий князь проехал по другой улице, я так вдруг ослаб, что чуть не выронил бомбу на тротуар… Мне надо бы отлежаться денёк, другой… А вообще, я хотел рассказать свою историю, вам… Я ведь был декадент и сторонник единения народа с царём. Мне казалось. Что если миновать этих князей, графов, баронов и чиновную «гвардию», то царь вместе с народом, революцию сделают Поэтому, Девятого, я был вместе с процессией, в первых рядах, хотел быть свидетелем, как царь и народ расцелуются… Когда начали стрелять, я я увидел, что вокруг меня убитые и раненные в снег повалились, я тоже упал, и притворился мёртвым…. Я не скрою, сильно испугался, но больше, сначала не поверил, что такое зверство возможно. Ведь безоружный народ семьями шёл, на поклон к царю – батюшке… Я лежал, а рядом какая - то раненная женщина умирала. Вначале хрипела, а потом затихла… Как пришли трупы собирать, я поднялся и ускользнул от палачей, но зато уж после, решил, что пока не убью кого нибудь из царской семьи – не успокоюсь. Так я в террор попал… Жалко, что заболел, но надеюсь, что это не последняя акция… Савинков – Ничего, ничего. Мы что нибудь придумаем и найдём замену. А если нет, то отложим покушение. Ведь князь на этой неделе, завтра или послезавтра должен поехать из Кремля в канцелярию… 
Каляев – Почему отложим? Ведь мы уже всё приготовили! Я сегодня мог бы его и один взорвать, он был от меня в четырёх шагах, я уже замахнулся, чтобы бросить, и тут детские лица внутри увидел... Нет, нет! Я один это могу сделать… Хорошо, что было уже темно и меня не заметили…Я ведь был так близко… 
Савинков – Но с одним метальщиком, мы можем только ранить князя… А это провал покушения… 
Каляев - Неужели ты мне не веришь? Я говорю тебе, что справлюсь один! 
Савинков – Послушай Янек. Двое, всё–таки лучше, чем один. Представь ещё одну неудачу… 
Каляев - Неудачи у меня не может быть. Ведь я уже и в акции против Плеве участвовал, и тогда бросать бомбу доверили Созонову. Завтра – мой день. Я к этому всю жизнь готовился!.. Если великий князь поедет, я его убью, будь спокоен.. 
Савинков – Ну… Ну, хорошо. А пока ешьте и отдыхайте. В четыре утра, ресторан закрывается и вам придётся дожидаться открытия камеры хранения, на улице. Потом уезжайте в пригород, ложитесь там в гостинице в постель и отоспитесь. Вы Куликовский, не выходите никуда и лечитесь. Увидимся через Моисеенко. Недельки через две…Уходим поодиночке… Вы Куликовский идёте первым… 
Куликовский уходит… 
Савинков – А с тобой Янек, мы увидимся – (Смотрит на часы) Теперь уже завтра. Я передам тебе бомбу, на обычном месте, около Кремля. Я подъеду на санях с Моисеенко… Ну, а теперь прощай (Обнимаются) И не ломай себе голову. Ты сегодня всё сделал правильно. (Уходит Савинков. Чуть погодя и Каляев) 
Занавес… 

Холодное, морозное утро. На фоне синего неба силуэты Кремля. 
Каляев прохаживается взад и вперёд в ожидании. 
Появляется Савинков – Здравствуй Янек! Давно ждёшь?. 
Каляев – Кажется вечность…Боялся что ты не придёшь… Я ночью решил: Сегодня или никогда. 
Савинков – Ну, а если Князь поедет другой дорогой? Что тогда?! 
Каляев. – Нет! Я знаю, что он будет здесь и я его убью. Я в этом уверен. В прошлый раз, когда покушение сорвалось, я ещё с утра знал, что покушение не удастся. А сегодня я абсолютно уверен… 
Савинков – Я говорил с членами партии и они тоже согласны. Что ни детей, ни женщин нельзя подвергать опасности… 
Каляев - Я последнее время, словно будущее начинаю различать. Ты не смейся, но я сегодня во сне Бога видел, а когда проснулся, то сразу подумал, что сегодня князь будет убит и меня тоже скоро убьют…Но я своё дело сделаю! 
Только я тебя прошу Боря, повидайся с матерью и попроси прощения, за всё. Обьясни, что я иначе просто не мог… 
Савинков – Хорошо! Хорошо Янек! Я передам ей всё что ты мне говорил… 
А теперь пора. Мне как всегда надо наблюдать за всем, а ещё встречи есть... Ну, прощай Янек! (Обнимаются) 
Каляев – Я, Боря сделаю всё как надо… И передавай привет товарищам! 
Савинков уходит. 
На кремлёвской башне бьют часы. Каляев ходит, с узелком в руках. Слышен цокот копыт по мостовой и стук колёс. Кучер зычным голосом кричит: - Поберегись! 
Каляев, видя карету, бежит ей на встречу и, размахнувшись, бросает узелок в окно… 
Оглушительный взрыв. Раненные кони громко храпят и уносятся по улице дальше с обломками кареты. Каляев стоит и шатается. На лице появляется кровь. Он оглушён…Говорит громко: 
- Ну вот. Я сделал это! 
Набежали свистящие полицейские. Какой-то господин в котелке кричит кидаясь к Каляеву. – Держи злодея! Я видел, как он бонбу бросил!.. 
Каляева хватают полицейские и волокут в сторону… 
Каляев, кричит. – Да здравствует революция! Да здравствует партия социалистов-революционеров!.. 
Его уводят. Собирается толпа. Крики: 
– Великого князя убили и убийцу поймали! 
Мужичок из толпы: 
– Молодцы ребята! Никого стороннего даже не оцарапали. 
Ему кто-то отвечает: 
– А чего зря простых людей губить… 
Другой мужичок: 
– Смотри ребята! Евонный палец… 
Голос из толпы: 
- Не трож. Не мощи ведь!… 
Ещё голос из толпы: 
- Смотри ребята, похоже мозги! А говорят, что он был без мозгов… 
Полицейские свистят. Грубый голос кричит: 
– Разойдись! Чего не видели! Кому говорят, разойдись!… 
Занавес… 

Бутырская тюрьма, камера смертников. Каляев сидит на табурете. Клацает железом дверь. Входит Элла, в сопровождении жандармов. Каляев вскакивает с табурета. Жандарм подставляет Элле стул. 
Она садится и тихо говорит жандармам – Господа. Прошу оставить нас наедине… 
Жандармы выходят, но двери до конца не закрывают… 
Элла – Я пришла сюда к вам, как просто человек к человеку. Я узнала, что вы… вы не стали кидать бомбу в нашу карету когда мы ехали в ней вместе с детьми, Машей и Дмитрием. 
Каляев – Да. Мы с вами мистически связаны. Я при взрыве уцелел случайно. Вы уцелели по воле нашей партии… 
Элла – Знаете. Вы не похожи на убийцу… 
Каляев – Да, это было как в тумане… Я увидел карету. Увидел фигуру в ней, которая откинулась на подушки и в страхе прикрыла рукой лицо… И я бросил бомбу... Вы можете спросить, почему я убил Великого князя?.. Да потому, что я вспомнил своих повешенных товарищей. Вспомнил родной город и кварталы наполненные грязью и нищетой, в которых живёт рабочая беднота, чьи дети начинают работать с двенадцати лет и работают по двенадцать часов на фабриках, то в жаре, то в холоде и умирают поэтому, часто не дожив и до тридцати лет… 
Элла – На всё воля Божия… 
Каляев – А я думаю, что это не Божия воля, а воля негодной власти… 
Элла – Но ведь Иисус говорил ещё, что вся власть от Бога… 
Каляев – Я об этом тоже думал и пришёл к выводу, что Христос говорил это, чтобы вывести из-под удара своих учеников, на которых охотились кесаревы прислужники. Они слухи распускали, что христиане выступают против власти… И ещё, вы должны знать, что у моих товарищей, тоже были матери и отцы… А их детей расстреляли или повесили, прячась за вывеску государства, за вывеску власти. А ведь мои товарищи были самыми лучшими людьми. Вы можете мне поверить. Поэтому они и пошли в революцию, оставив своих матерей и отцов, как призывал Христос. И пошли умирать за дело веры, за дело свободы и равенства всех людей. И я поклялся… 
Элла – Но ведь Христос говорил о всепрощении и любви… 
Каляев – Я в это не верю. Ведь Иисус говорил ещё: «Не мир принёс я вам, но меч. И поднимется брат на брата и сын на отца и отец на сына…» Был и такой Иисус. Я об этом много думал… 
Элла – Но вспомните, как умирая, Он говорил: «Не ведают, что творят…» Ведь умирая, Он всех простил… 
Каляев, тихо – Может быть и я, когда буду умирать, то всем прощу… (Громко) Могу теперь я вас спросить. Как вы такая красивая, чистая, искренняя, могли быть женой этого… этого…человека?.. 
Элла – Можно, я не буду вам отвечать. Вы ведь знаете: о мёртвых или хорошо или ничего… 
Каляев – Ну, тогда, могу я вас спросить прямо: - Что вы обо мне думаете. Вы такая красивая. А я верю, что красивые люди могут быть только добрыми…
Элла – Я вижу, что вы человек необычный, что вы мучаетесь тем, что вы совершили… 
Каляев - Да! Это так! Но если бы пришлось это сделать вновь, я бы сделал это ещё раз… Мы были враги. Ваш муж был силён и груб и думал, что его защитят его войска, его полицейские. Но он человек и ему пришлось отвечать за свою жестокость и грубость и вместе за жестокость и грубость полицейских и войск, которые выступают от его имени… Судьёй был народ, ради которого мы все живём и умираем… А я был исполнителем и пожертвую за этот акт своей жизнью… Он думал, что его карета – это символ защищённости, а его великокняжеские вензеля – это символ непобедимой власти. Но когда ход истории сталкивается с символами власти, то и карета и вензеля – становятся символами обречённых. Пусть меня убьют эти палачи, на моё место встанут другие исполнители воли истории и власть, которая борется со своим народом, – обречена… 
Элла - Но вы ведь верующий человек… 
Каляев – Именно поэтому я хочу восстановить власть справедливости, о которой притчами говорил Иисус Христос. Хочу, чтобы злые люди знали, что их ждёт суд… Уже здесь, на Земле. Хотя и потом, на Страшном суде, они не уйдут от расплаты… Но здесь, на Земле, кто-то должен пожертвовать своей жизнью, чтобы противостоять злу… Уже в этой жизни… 
Элла – Но ведь Христос сказал: не убий. Разве этого мало?.. 
Каляев – Христос сказал также, бойтесь не тех, кто тело ваше убивает, но душу… Цари и их прислужники убивают не только людей. Но и их души. Убивают презрительным унижением. И я погибну. Но душа моя останется… 
Элла достаёт из сумочки иконку и протягивает её Каляеву – Могу я вам подарить эту иконку. Я буду молиться за вас… 
Каляев, берёт иконку и целует её…- Я принимаю ваш подарок… Поверьте, мне больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно и верю, что в тот вечер когда вы с детьми ехали в театр, Бог отвёл мою руку от вашей кареты… 
Элла, встаёт – Прощайте… Теперь я буду молиться за вас… 
Каляев – Повторяю, что мне хотелось бы извиниться перед вами, но не перед теми, в чьём окружении вы живёте. Я исполнил свой долг христианина и человека. И я до конца вынесу всё, что мне предстоит. Прощайте, потому, что мы больше не увидимся… 
Элла выходит, вытирая глаза платочком… Жандармы с лязгом закрывают двери камеры.. 
Оставшись один, Каляев ходит по камере… - Боже, как она прекрасна! И этот ангел был женой этого развратного, сластолюбивого негодяя… Мне кажется, что я знаю её всю жизнь… Кажется, что вся жизнь моя, была только преддверием этой встречи… 
Ставит иконку на окно и, опустившись на колени, тихо молится и широко крестится. Потом встаёт и снова ходит по камере и вслух рассуждает: 
– Но может быть это ошибка, довериться, одной из родственниц царя…Может быть моя экзальтация от расшатанных нервов?.. О нет!.. Я знаю - это судьба! Бог даёт мне утешение, когда мне надо напрячь все силы, чтобы умереть достойно… Нет! Нет! Мне кажется, что от неё исходил тёплый свет… и я верю, что если бы я кого полюбил, то эта женщина была бы похожа на неё… 
Зал затемняется… 
Занавес… 

Вновь камера тюрьмы. Раннее утро… Каляев стоит посередине и говорит: 
– Я не сдамся до конца. На суде, они не смогли сломить мой дух, а речь министра Щегловитова, в ответ на мои обвинения царской власти, в надругательстве над народом, была просто испуганным косноязычным бормотаньем. Я почувствовал, что они меня ненавидят… и боятся… И я выиграл эту дуэль… 
Каляев подходит к окошку и смотрит на кусочек неба, за стенами тюрьмы: 
- Я готовился к смерти, всю свою сознательную жизнь… И вот это уже близко… 
Звук открываемых дверей в коридоре 
Каляев – Идут! Казнить меня! Но сегодня я счастлив! Я люблю и готов умереть в радости! (Креститься и шепчет слова молитвы) - Что есть смерть? Переход из света в тень, из одной формы жизни в другую… Мы все обречены… Главное с каким чувством ты умираешь… 
Лязгают засовы камерных дверей… 
Каляев произносит – Встретим смерть достойно! 
Входят жандармы и священник с золочёным крестом… 
Священник – Сын мой! Покайся и целуй этот крест. Символ страданий Христа… 
Каляев отклоняет крест рукой – Я верую, но в подлинного Христа! Ваша же церковь – Кесарева… (Одевает пальто и тюремную шапку) 
Каляев - Оставим эти глупые формальности. Идёмте! Я готов умереть! 
Уходят. Впереди Каляев. За ним жандармы и последним уходит священник и тихо затворяет двери… 
Занавес… 

Свернуть