21 апреля 2019  15:12 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Поэзия


 

Владимир Маяковский 

 


емало времени прошло с того дня, когда в трагическое утро 14 апреля 1930 года перестало биться сердце "агитатора, горлана-главаря", сердце великого поэта Революции - Владимира Маяковского. Более чем 70 лет спустя после смерти поэта мы продолжаем восхищаться его стихами.
  С первых своих шагов в поэзии Маяковский жадно, настойчиво, непрерывно искал контакта своего стиха с сердцем "человека улицы", большого, массового читателя своего времени.
  С первых своих шагов в литературе он боролся за этого читателя, проходя сквозьстрой открытых атак и кулуарных интриг, сопровождавшихся улюлюкающими выкриками и записками: "Маяковский, для кого вы пишете?", "Маяковский, вас не понимает и не принимает массовый читатель".
Государственный музей Маяковского  В шумном хоре голосов отрицателей смешались и возмущенное шипенье снобов-эстетов, и громыхающая "словесность" псевдолевых вульгаризаторов.
  Но, вопреки всему этому, еще при жизни Маяковский проторил себе дорогу к тому читателю, о котором он мечтал в своей поэтической юности, во имя которого он ушел из "барских садоводств поэзии - бабы капризной".
  К нам, своим современным и будущим читателям, поэт обратился в своем последнем, завещательном произведении "Во весь голос", считая себя обязанным рассказать "о времени и о себе".
  Десятилетия, отделяющие нас от времени создания последних поэтических строк Маяковского, - достаточно большой срок для проверки временем силы читательского внимания к поэту и силы его влияния на поэзию его времени и последующих десятилетий. За этот период сошли с литературных подмостков и канули в Лету многие из тех, кто пророчил этот удел Маяковскому.
Окна РОСТА  Еще при жизни Маяковского установились его связи с наиболее прогрессивными поэтами за рубежом, уже были проложены первые тропинки к сердцу зарубежного читателя.
  Молодой Владимир Маяковский пришел в поэзию под знаменем футуристов. Футуристы вошли в поэзию шумно, с рассчитанной скандальностью. Они эпатировали читателя и слушателя максимализмом своих литературных манифестов, необычностью названий своих программных сборников ("Пощечина общественному вкусу", "Взял" и т. д.) и "желтыми кофтами фата", и разрисованными лицами, и нарочитой скандальностью публичных выступлений.
  Владимир Маяковский, как и другие его товарищи по группе, также эпатировал публику и желтой кофтой, и эстрадными сарказмами, и броскими стихами.
  Как и у других его сотоварищей по группе, у Маяковского тех лет было повышенное чувство личности, продиктовавшее ему и трагедию "Владимир Маяковский", и такие лирические стихи, как "Себе, любимому, посвящает эти строки автор". В его стихах было выделено и подчеркнуто авторское "я":

  Я знаю - гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете! 
 

Окна РОСТА  Под влиянием событий революционных лет изменилась тональность стихов Маяковского. Появилась острая потребность говорить со вчера еще "безъязыкой улицей" новым, но обязательно понятным ей языком. Не теряя поэтических достижений предреволюционных лет, Маяковский настойчиво ищет новые формы, новые жанры, новые темы в революционной действительности. Для него работа над агитплакатами РОСТА становится не только его формой участия в революционной борьбе, но и лабораторией, в которой он, по собственному выражению, освобождал стих "от поэтической шелухи на темах, не допускающих многословия".
  Как неутомимый "чернорабочий революции", Маяковский широко раздвигал рамки своих поэтических возможностей, шел к простоте своего стиха, своего поэтического образа. Как никто другой из поэтов, его современников, он чувствовал пульс своего времени, энергию устремленности в будущее:

  Мой стих трудом громаду лет прорвет и явится весомо, грубо, зримо, как в наши дни вошел водопровод сработанный еще рабами Рима. 

Окна РОСТА  Многие, поверхностно знакомые со стихами Маяковского, отпугнуты от них непривычной "лесенкой" построения, обостренной, иногда гиперболической образностью, преобладанием ораторской, трибунной интонации. Тем не менее, больше читая его, начинаешь понимать такую особенность стиха, как органическое слияние трубного баса поэта-трибуна с доверительностью "тихих" интонаций лирика.
  Величественный итог жизни Владимира Маяковского, трагически оборвавшийся на своем высоком излете, - производное от большого и сложного пути поэта, его жизненной и литературной биографии, его открытий, его неутомимого новаторского поиска, вечной "езды в незнаемое", и постоянного ощущения себя "заводом, вырабатывающим счастье".

 

А ВСЕ-ТАКИ 

Улица провалилась, как нос сифилитика. 
Река - сладострастье, растекшееся в слюни. 
Отбросив белье до последнего листика, 
сады похабно развалились в июне. 

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно - у меня изо рта 
шевелит ногами непрожеванный крик. 

Но меня не осудят, но меня не облают, 
как пророку, цветами устелят мне след. 
Все эти, провалившиеся носами, знают: 
я - ваш поэт. 

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в свое оправдание. 

И бог заплачет над моею книжкой! 
Не слова - судороги, слипшиеся комом; 
и побежит по небу с моими стихами под мышкой 
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. 
1914 


СЕБЕ, ЛЮБИМОМУ, 
ПОСВЯЩАЕТ ЭТИ СТРОКИ АВТОР 


Четыре. 
Тяжелые, как удар. 

"Кесарево кесарю - богу богово". 
А такому, 
как я, 
ткнуться куда? 
Где мне уготовано логово? 

Если бы я был 
маленький, 
как океан,- 
на цыпочки волн встал, 
приливом ласкался к луне бы. 
Где любимую найти мне, 
Такую, как и я? 
Такая не уместилась бы в крохотное небо! 

О, если б я нищ был! 
Как миллиардер! 
Что деньги душе? 
Ненасытный вор в ней. 
Моих желаний разнузданной орде 
не хватит золота всех Калифорний. 

Если б быть мне косноязычным, 
как Дант 
или Петрарка! 
Душу к одной зажечь! 
Стихами велеть истлеть ей! 
И слова 
и любовь моя - 
триумфальная арка: 
пышно, 
бесследно пройдут сквозь нее 
любовницы всех столетий. 

О, если б был я 
тихий, 
как гром,- 
ныл бы, 
дрожью объял бы земли одряхлевший скит. 
Я если всей его мощью 
выреву голос огромный,- 
кометы заломят горящие руки, 
бросаясь вниз с тоски. 

Я бы глаз лучами грыз ночи - 
о, если б был я 
тусклый, как солце! 
Очень мне надо 
сияньем моим поить 
земли отощавшее лонце! 

Пройду, 
любовищу мою волоча. 
В какой ночи 
бредовой, 
недужной 
какими Голиафами я зачат - 
такой большой 
и такой ненужный? 
1916 

КАНЦЕЛЯРСКИЕ ПРИВЫЧКИ 

Я 
два месяца 
шатался по природе, 
чтоб смотреть цветы 
и звезд огнишки. 
Таковых не видел. 
Вся природа вроде 
телефонной книжки. 
Везде - 
у скал, 
на массивном грузе 
Кавказа 
и Крыма скалоликого, 
на стенах уборных, 
на небе, 
на пузе 
лошади Петра Великого, 
от пыли дорожной 
до гор, 
где грозы 
гремят, 
грома потрясав,- 
везде 
отрывки стихов и прозы, 
фамилии 
и адреса. 
"Здесь были Соня и Ваня Хайлов. 
Семейство ело и отдыхало". 
"Коля и Зина 
соединили души". 
Стрела 
и сердце 
в виде груши. 
"Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 
Комсомолец Петр Парулайтис". 
"Мусью Гога, 
парикмахер из Таганрога". 
На кипарисе, 
стоящем века, 
весь алфавит: 
а б в г д е ж з к. 
А у этого 
от лазанья 
талант иссяк. 
Превыше орлиных зон 
просто и мило: 
"Исак 
Лебензон". 
Особенно 
людей 
винить не будем. 
Таким нельзя 
без фамилий и дат! 
Всю жизнь канцелярствовали, 
привыкли люди. 
Они 
и на скалу 
глядят, как на мандат. 
Такому, 
глядящему 
за чаем 
с балконца 
как солнце 
садится в чаще, 
ни восход, 
ни закат, 
а даже солнце - 
входящее 
и исходящее. 
Эх! 
Поставь меня 
часок 
на место Рыкова, 
я б 
к весне 
декрет железный выковал: 
"По фамилиям 
на стволах и скалах 
узнать 
подписавшихся малых. 
Каждому 
в лапки 
дать по тряпке. 
За спину ведра - 
и марш бодро! 
Подписавшимся 
и Колям 
и Зинам 
собственные имена 
стирать бензином. 
А чтоб энергия 
не пропадала даром, 
кстати и Ай-Петри 
почистить скипидаром. 
А кто 
до того 
к подписям привык, 
что снова 
к скале полез,- 
у этого 
навсегда 
закрывается лик- 
без". 

Под декретом подпись 
и росчерк броский - 
Владимир Маяковский. 
1926, Ялта, Симферополь, Гурзуф, Алупка 

Я СЧАСТЛИВ! 

Граждане, 
у меня 
огромная радость. 
Разулыбьте 
сочувственные лица. 
Мне 
обязательно 
поделиться надо, 
стихами 
хотя бы 
поделиться. 
Я 
сегодня 
дышу как слон, 
походка 
моя 
легка, 
и ночь 
пронеслась, 
как чудесный сон, 
без единого 
кашля и плевка. 
Неизмеримо 
выросли 
удовольствий дозы. 

Дни осени - 
баней воняют, 
а мне 
цветут, 
извините,- 
розы, 
и я их, 
представьте, 
обоняю. 
И мысли 
и рифмы 
покрасивели 
и особенные, 
аж вытаращит 
глаза 
редактор. 
Стал вынослив 
и работоспособен, 
как лошадь 
или даже - 
трактор. 
Бюджет 
и желудок 
абсолютно превосходен, 
укреплен 
и приведен в равновесие. 
Стопроцентная 
экономия 
на основном расходе - 
и поздоровел 
и прибавил в весе я. 
Как будто 
на язык 
за кусом кус 
кладут 
воздушнейшие торта - 
такой 
установился 
феерический вкус 
в благоуханных 
апартаментах 
рта. 
Голова 
снаружи 
всегда чиста, 
а теперь 
чиста и изнутри. 


В день 
придумывает 
не меньше листа, 
хоть Толстому 
ноздрю утри. 
Женщины 
окружили, 
платья испестря, 
все 
спрашивают 
имя и отчество, 
я стал 
определенный 
весельчак и остряк - 
ну просто - 
душа общества. 
Я 
порозовел 
и пополнел в лице, 
забыл 
и гриппы 
и кровать. 
Граждане, 
вас 
интересует рецепт? 
Открыть? 
или... 
не открывать? 
Граждане, 
вы 
утомились от жданья, 
готовы 
корить и крыть. 
Не волнуйтесь, 
сообщаю: 
граждане - 
я 
сегодня - 
бросил курить. 
1929




Свернуть