23 марта 2019  07:43 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Поэзия

 

 

Борис Пастернак 

 

Борис Леонидович Пастернак (29 января [10 февраля] 1890, Москва — 30 мая 1960, Переделкино, Московская область) — русский писатель, один из крупнейших поэтов XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958).

 

Поверх барьеров (1914-1916 г.г.) 

 

 Двор 

Мелко исписанный инеем двор! 
Ты - точно приговор к ссылке 
На недоед, недосып, недобор, 
На недопой и на боль в затылке. 
Густо покрытый усышкой листвы, 
С солью из низко нависших градирен! 
Видишь, полозьев чернеются швы, 
Мерзлый нарыв мостовых расковырян. 
Двор, ты заметил? Вчера он набряк, 
Вскрылся сегодня, и ветра порывы 
Валятся, выпав из лап октября, 
И зарываются в конские гривы. 
Двор! Этот ветер, как кучер в мороз, 
Рвется вперед и по брови нафабрен 
Скрипом пути и, как к козлам, прирос 
К кручам гудящих окраин и фабрик. 
Руки враскидку, крючки назади, 
Стан казакином, как облако, вспучен, 
Окрик и свист, берегись, осади,- 
Двор! Этот ветер морозный - как кучер. 
Двор! Этот ветер тем родственен мне, 
Что со всего околотка с налету 
Он налипает билетом к стене: 
"Люди, там любят и ищут работы! 
Люди, там ярость сановней моей! 
Там даже я преклоняю колени. 
Люди, как море в краю лопарей, 
Льдами щетинится их вдохновение. 
Крепкие тьме полыханьем огней! 
Крепкие стуже стрельбою поленьев! 
Стужа в их книгах - студеней моей, 
Их откровений - темнее затменье. 
Мздой облагает зима, как баскак, 
Окна и печи, но стужа в их книгах - 
Ханский указ на вощеных брусках 
О наложении зимнего ига. 

Огородитесь от вьюги в стихах 
Шубой; от неба - свечою; трехгорным - 
От дуновенья надежд, впопыхах 
Двинутых ими на род непокорный" . 

Дурной сон 


Прислушайся к вьюге, сквозь десны процеженной 
Прислушайся к голой побежке бесснежья. 
Разбиться им не обо что, и заносы 
Чугунною цепью проносятся понизу 
Полями, по чересполосице, в поезде, 
По воздуху, по снегу, в отзывах ветра, 

Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых, 
Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб. 

Полями, по воздуху, сквозь околесицу, 
Приснившуюся небесному постнику. 
Он видит: попадали зубы из челюсти, 
И шамкают замки, поместия с пришептом, 
Все вышиблено, ни единого в целости, 
И постнику тошно от стука костей. 

От зубьев пилотов, от флотских трезубцев, 
От красных зазубрин карпатских зубцов. 
Он двинуться хочет, не может проснуться, 
Не может, засунутый в сон на засов. 

И видит еще.Как назем огородника, 
Всю землю сравняли с землей на стоходе. 
Не верит, чтоб выси зевнулось когда-нибудь 
Во всю ее бездну, и на небо выплыл, 
Как колокол на перекладине дали, 
Серебряный слиток глотательной впадины, 
Язык и глагол ее, - месяц небесный, 
Нет, косноязычный, гундосый и сиплый, 
Он с кровью заглочен хрящами развалин. 
Сунь руку в крутящийся щебень метели, - 
Он на руку вывалится из расселины 
Мясистой култышкою, мышцей бесцельной 
На жиле, картечиной напрочь отстреленной. 
Его отожгло, как отеклую тыкву. 
Он прыгнул с гряды за ограду. Он в рытвине, 
Он сорван был битвой и, битвой подхлеснутый, 
Как шар, откатился в канаву с откоса 
Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвозбых, 
Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб. 

Прислушайся к гулу раздолий неезженных, 
Прислушайся к бешеной их перебежке. 
Расскальзывающаяся артиллерия 
Тарелями ластится к отзывам ветра. 
К кому присоседиться, верстами меряя, 
Слова гололедицы, мглы и лафетов? 
И сказка ползет, и клочки околесицы, 
Мелькая бинтами в желтке ксероформа, 
Уносятся с поезда в поле. Уносятся 
Платформами по снегу в ночь к семафорам. 
Сопят тормоза санитарного поезда. 
И снится, и снится небесному постнику... 

Возможность 

B девять, по левой, как выйти со страстного, 
На сырых фасадах - ни единой вывески. 
Солидные предприятья, но улица - из снов ведь! 
Щиты мешают спать, и их велели вынести. 
Суконщики, с.Я., То есть сыновья суконщиков 
(Форточки наглухо, конторщики в отлучке). 
Спит, как убитая, тверская, только кончик 
Сна высвобождая, точно ручку. 
К ней-то и прикладывается памятник пушкину, 
И дело начинает пахнуть дуэлью, 
Когда какой-то из новых воздушный 
Поцелуй ей шлет, легко взмахнув метелью. 
Во-первых, он помнит, как началось бессмертье 
Тотчас по возвращеньи с дуэли, дома, 
И трудно отвыкнуть. И во-вторых, и в-третьих, 
Она из гончаровых, их общая знакомая! 


Десятилетье Пресни 
(отрывок) 

Усыпляя, влачась и сплющивая 
Плащи тополей и стоков, 
Тревога подула с грядущего, 
Как с юга дует сирокко. 
Швыряя шафранные факелы 
С дворцовых пьедесталов, 
Она горящею паклею 
Седое ненастье хлестала. 

Тому грядущему, быть ему 
Или не быть ему? 
Но медных макбетовых ведьм в дыму - 
Видимо-невидимо. 

. . . . . . . . . . . . . . . 
Глушь доводила до бесчувствия 
Дворы, дворы, дворы...И с них, 
С их глухоты - с их захолустья, 
Завязывалась ночь портних 
(иных и настоящих), прачек, 
И спертых воплей караул, 
Когда - с канатчиковой дачи 
Декабрь веревки вил, канатчик, 
Из тел, и руки в дуги гнул, 
Середь двора; когда посул 
Свобод прошел, и в стане стачек 
Стоял годами говор дул. 

Снег тек с расстегнутых енотов, 
С подмокших, слипшихся лисиц 
На лед оконных переплетов 
И часто на плечи жилиц. 

Тупик, спускаясь, вел к реке, 
И часто на одном коньке 
К реке спускался вне себя 
От счастья, что и он, дробя 
Кавалерийским следом лед, 
Как парные коньки, несет 
К реке,- счастливый карапуз, 

Счастливый тем, что лоск рейтуз 
Приводит в ужас все вокруг, 
Что все - таинственность, испуг, 
И сокровенье,- и что там, 
На старом месте старый шрам 
Ноябрьских туч; что, приложив 
К устам свой палец, полужив 
Стоит знакомый небосклон, 
И тем, что за ночь вырос он. 
В те дни, как от побоев слабый, 
Пал на землю тупик. Исчез, 
Сумел исчезнуть от масштаба 
Разбастовавшихся небес. 

Стояли тучи под ружьем 
И как в казармах батальоны, 
Команды ждали. Нипочем 
Стесненной стуже были стоны. 
Любила снег ласкать пальба, 
И улицы обыкновенно 
Невинны были, как мольба, 
Как святость - неприкосновенны. 
Кавалерийские следы 
Дробили льды. И эти льды 
Перестилались снежным слоем 
И вечной памятью героям. 
Стоял декабрь. Ряды окон, 
Неосвещенных в поздний час, 
Имели вид сплошных попон 
С прорезами для конских глаз. 


Петербург 

Как в пулю сажают вторую пулю 
Или бьют на пари по свечке, 
Так этот раскат берегов и улиц 
Петром разряжен без осечки. 
О, как он велик был! Как сеткой конвульсий 
Покрылись железные щеки, 
Когда на петровы глаза навернулись, 
Слезя их, заливы в осоке! 
И к горлу балтийские волны, как комья 
Тоски,подкатили; когда им 
Забвенье владело; когда он знакомил 
С империей царство, край - с краем. 
Нет времени у вдохновенья. Болото, 
Земля ли, иль море, иль лужа,- 
Мне здесь сновиденье явилось, и счеты 
Сведу с ним сейчас же и тут же. 
Он тучами был, как делами, завален. 
В ненастья натянутый парус 
Чертежной щетиною ста готовален 
Bрезалася царская ярость. 
В дверях, над невой, на часах, гайдуками, 
Века пожирая, стояли 
Шпалеры бессонниц в горячечном гаме 
Рубанков, снастей и пищалей. 
И знали: не будет приема. Ни мамок, 
Ни дядек,ни бар,ни холопей. 
Пока у него на чертежный подрамок 
Надеты таежные топи. 

Волны толкутся. Мостки для ходьбы. 
Облачно.Небо над буем, залитым 
Мутью, мешает с толченым графитом 
Узких свистков паровые клубы. 

Пасмурный день растерял катера. 
Снасти крепки, как раскуренный кнастер. 
Дегтем и доками пахнет ненастье 
И огурцами - баркасов кора. 

С мартовской тучи летят паруса 
Наоткось, мокрыми хлопьями в слякоть, 
Тают в каналах балтийского шлака, 
Тлеют по черным следам колеса. 

Облачно.Щелкает лодочный блок. 
Пристани бьют в ледяные ладоши. 
Гулко булыжник обрушивши, лошадь 
Глухо вьезжает на мокрый песок. 


Чертежный рейсфедер 
Всадника медного 
От всадника - ветер 
Морей унаследовал. 

Каналы на прибыли, 
Нева прибывает. 
Он северным грифилем 
Наносит трамваи. 

Попробуйте, лягте-ка 
Под тучею серой, 
Здесь скачут на практике 
Поверх барьеров. 

И видят окраинцы: 
За нарвской, на охте, 
Туман продирается, 
Отодранный ногтем. 

Петр машет им шляпою, 
И плещет, как прапор, 
Пурги расцарапанный, 
Надорванный рапорт. 

Сограждане, кто это, 
И кем на терзанье 
Распущены по ветру 
Полотнища зданий? 

Как план, как ландкарту 
На плотном папирусе, 
Он город над мартом 
Раскинул и выбросил. 
Тучи, как волосы, встали дыбом 
Над дымной, бледной невой 
Кто ты? О, кто ты? Кто бы ты ни был, 
Город - вымысел твой. 
Улицы рвутся, как мысли, к гавани 
Черной рекой манифестов. 
Нет, и в могиле глухой и в саване 
Ты не нашел себе места. 
Воли наводненья не сдержишь сваями. 
Речь их, как кисти слепых повитух. 
Это ведь бредишь ты, невменяемый, 
Быстро бормочешь вслух. 

* * * 

Оттепелями из магазинов 
Веяло ватным теплом. 
Вдоль по панелям зимним 
Ездил звездистый лом. 
Лед, перед тем как дрогнуть, 
Соками пух, трещал. 
Как потемневший ноготь, 
Ныла вода в клещах. 
Капала медь с деревьев. 
Прячась под карниз, 
К окнам с галантереей 
Жался букинист. 
Клейма резиновой фирмы 
Сеткою подошв 
Липли к икринкам фирна 
Или влекли под дождь. 
Bот как бывало в будни. 
В праздники ж рос буран 
И нависал с полудня 
Вестью полярных стран. 
Небу под снег хотелось, 
Улицу бил озноб, 
Ветер дрожал за целость 
Вывесок, блях и скоб. 


Зимнее небо 

Цельною льдиной из дымности вынут 
Ставший с неделю звездный поток. 
Клуб конькобежцев вверху опрокинут: 
Чокается со звонкою ночью каток. 

Реже-реже-ре-же ступай, конькобежец, 
В беге ссекая шаг свысока. 
На повороте созвездьем врежется 
В небо норвегии скрежет конька. 

Воздух окован мерзлым железом. 
О конькобежцы! Там - все равно, 

Что, как глаза со змеиным разрезом, 
Ночь на земле, и как кость домино; 

Что языком обомлевшей легавой 
Месяц к себе примерзает; что рты, 
Как у фальшивомонетчиков, - лавой 
Дух захватившего льда налиты. 


Душа 

О, вольноотпущенница, если вспомнится, 
О, если забудется, пленница лет. 
По мнению многих, душа и паломница, 
По-моему - тень без особых примет. 

О, в камне стиха, даже если ты канула, 
Утопленница, даже если - в пыли, 
Ты бьешься, как билась княжна тараканова, 
Когда февралем залило равелин. 

О, внедренная! Хлопоча об амнистии, 
Кляня времена, как клянут сторожей, 
Стучатся опавшие годы, как листья, 
В садовую изгородь календарей. 


* * * 

Не как люди, не еженедельно. 
Не всегда, в столетье раза два 
Я молил тебя: членораздельно 
Повтори творящие слова! 

И тебе ж невыносимы смеси 
Откровений и людских неволь. 
Как же хочешь ты, чтоб я был весел, 
С чем бы стал ты есть земную соль? 

Раскованный голос 

В шалящую полночью площадь, 
B сплошавшую белую бездну 
Незримому ими - "Извозчик!" 
Низринуть с подьезда. С подьезда 
Столкнуть в воспаленную полночь, 
И слышать сквозь темные спаи 
Ее поцелуев - "На помощь!" 
Мой голос зовет, утопая. 
И видеть, как в единоборстве 
С метелью, с лютейшей из лютен, 
Он - этот мой голос - на черствой 
Узде выплывает из мути... 

Метель 



В посаде, куда ни одна нога 
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги 
Ступала нога, в бесноватой округе, 
Где и то, как убитые, спят снега, - 
Постой, в посаде, куда ни одна 
Нога не ступала, лишь ворожен 
Да вьюги ступала нога, до окна 
Дохлестнулся обрывок шальной шлеи. 
Ни зги не видать, а ведь этот пасад 
Может быть в городе, в замоскворечьи, 
B замостьи, и прочая(в полночь забредший 
Гость от меня отшатнулся назад). 
Послушай, в посаде, куда ни одна 
Нога не ступала, одни душегубы, 
Твой вестник - осиновый лист, он безгубый, 
Безгласен, как призрак, белей полотна! 
Метался, стучался во все ворота, 
Кругом озирался, смерчом с мостовой... 
- Не тот это город, и полночь не та, 
И ты заблудился, ее вестовой! 
Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста. 
В посаде, куда ни один двуногий... 
Я тоже какой-то...Я сбился с дороги: 
- Не тот это город, и полночь не та. 



Все в крестиках двери, как в варфоломееву 
Ночь. Распоряженья пурги-заговорщицы: 
Заваливай окна и рамы заклеивай, 
Там детство рождественской елью топорщится. 

Бушует бульваров безлиственных заговор. 
Они поклялись извести человечество. 
На сборное место, город! За город! 
И вьюга дымится, как факел над нечистью. 

Пушинки непрошенно валятся на руки. 
Мне страшно в безлюдьи пороши разнузданной. 
Снежинки снуют, как ручные фонарики. 
Вы узнаны, ветки! Прохожий, ты узнан! 

Дыра полыньи, и мерещится в музыке 
Пурги: - Колиньи, мы узнали твой адрес!- 
Секиры и крики: - вы узнаны, узники 
Уюта! - И по двери мелом - крест-накрест. 

Что лагерем стали, что подняты на ноги 
Подонки творенья, метели - сполагоря. 
Под праздник отправятся к праотцам правнуки. 
Ночь Варфоломеева. За город, за город! 


Урал впервые 

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти, 
На ночь натыкаясь руками, урала 
Твердыня орала и, падая замертво, 
В мученьях ослепшая, утро рожала. 

Гремя опрокидывались нечаянно задетые 
Громады и бронзы массивов каких-то. 
Пыхтел пассажирский. И где-то от этого 
Шарахаясь, падали признаки пихты. 

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе: 
Он им был подсыпан - заводам и горам - 
Лесным печником, злоязычным горынычем, 
Как опий попутчику опытным вором. 

Очнулись в огне. С горизонта пунцового 
На лыжах спускались к лесам азиатцы, 
Лизали подошвы и соснам подсовывали 
Короны и звали на царство венчаться. 

И сосны, повстав и храня иерархию 
Мохнатых монархов, вступали 
На устланый наста оранжевым бархатом 
Покров из камки и сусали. 

Ледоход 

Еще о всходах молодых 
Весенний грунт мечтать не смеет. 
Из снега выкатив кадык, 
Он берегом речным чернеет. 
Заря, как клещ, впилась в залив, 
И с мясом только вырвешь вечер 
Из топи. Как плотолюбив 
Простор на севере зловещем! 
Он солнцем давится взаглот 
И тащит эту ношу по мху. 
Он шлепает ее об лед 
И рвет, как розовую семгу. 
Капель до половины дня, 
Потом, морозом землю скомкав, 
Гремит плавучих льдин резня 
И поножовщина обломков. 
И ни души. Один лишь хрип, 
Тоскливый лязг и стук ножовый, 
И сталкивающихся глыб 
Скрежещущие пережевы. 

* * * 

Я понял жизни цель и чту 
Ту цель, как цель, и эта цель - 
Признать, что мне невмоготу 
Мириться с тем, что есть апрель, 
Что дни - кузнечные мехи, 
И что растекся полосой 
От ели к ели, от ольхи 
К ольхе, железный и косой, 
И жидкий, и в снега дорог, 
Как уголь в пальцы кузнеца, 
С шипеньем впившийся поток 
Зари без края и конца. 
Что в берковец церковный зык, 
Что взят звонарь в весовщики, 
Что от капели, от слезы 
И от поста болят виски. 

Весна 



Что почек, что клейких заплывших огарков 
Налеплено к веткам! Затеплен 
Апрель. Bозмужалостью тянет из парка, 
И реплики леса окрепли. 

Лес стянут по горлу петлею пернатых 
Гортаней, как буйвол арканом, 
И стонет в сетях, как стенает в сонатах 
Стальной гладиатор органа. 

Поэзия! Греческой губкой в присосках 
Будь ты, и меж зелени клейкой 
Тебя б положил я на мокрую доску 
Зеленой садовой скамейки. 

Расти себе пышные брыжжи и фижмы, 
Вбирай облака и овраги, 
А ночью, поэзия, я тебя выжму 
Во здравие жадной бумаги. 




Весна! Не отлучайтесь 
К реке на прорубь. B городе 
Обломки льда, как чайки, 
Плывут, крича с три короба. 

Земля, земля волнуется, 
И под мостов пролеты 
Затопленные улицы 
Сливают нечистоты. 

По ним плывут, как спички, 
Сквозь холод ледохода 
Сады и электрички 
И не находят броду. 

От кружки синевы со льдом, 
От пены буревестников 
Вам дурно станет. Bпрочем, дом 
Кругом затоплен песнью. 

И бросьте размышлять о тех, 
Кто выехал рыбачить. 
По городу гуляет грех 
И ходят слезы падших. 



Разве только грязь видна вам, 
А не скачет таль в глазах? 
Не играет по канавам- 
Словно в яблоках рысак? 
Разве только птицы цедят, 
В синем небе щебеча, 
Ледяной лимон обеден 
Сквозь соломину луча? 
Оглянись и ты увидишь 
До зари, весь день, везде, 
С головой москва, как китеж,- 
В светло-голубой воде. 
Отчего прозрачны крыши 
И хрустальны колера? 
Как камыш, кирпич колыша, 
Дни несутся в вечера. 
Город, как болото, топок, 
Струпья снега на счету, 
И февраль горит, как хлопок 
Захлебнувшийся в спирту. 
Белым пламенем измучив 
Зоркость чердаков, в косом 
Переплете птиц и сучьев - 
Воздух гол и невесом. 
В эти дни теряешь имя, 
Толпы лиц сшибают с ног. 
Но и ты не одинок. 
Знай, твоя подруга с ними, 


Ивака 

Кокошник нахлобучила 
Из низок ливня - паросль. 
Футляр дымится тучею, 
B ветвях горит стеклярус. 
И на подушке плюшевой 
Сверкает в переливах 
Разорванное кружево 
Деревьев говорливых. 
Сережек аметистовых 
И шишек из сапфира 
Нельзя и было выставить, 
Из-под земли не вырыв. 

Чтоб горы очаровывать 
В лиловых ночках яра, 
Их вынули из нового 
Уральского футляра. 


Стрижи 

Нет сил никаких у вечерних стрижей 
Сдержать голубую прохладу. 
Она прорвалась из горластых грудей 
И льется, и нет с нею сладу. 

И нет у вечерних стрижей ничего, 
Что б там, наверху, задержало 
Витийственный возглас их: 0, торжество, 
Смотрите, земля убежала! 

Как белым ключом закипая в котле, 
Уходит бранчливая влага,- 
Смотрите, смотрите- нет места земле 
От края небес до оврага. 


Счастье 

Исчерпан весь ливень вечерний 
Садами. И вывод - таков: 
Нас счастье тому же подвергнет 
Терзанью, как сонм облаков. 

Наверное, бурное счастье 
С лица и на вид таково, 
Как улиц по смытьи ненастья 
Столиственное торжество. 

Там мир заключен. И, как каин, 
Там заштемпелеван теплом 
Окраин, забыт и охаян, 
И высмеян литьями гром. 

И высью. И капель икотой. 
И - внятной тем более, что 
И рощам нет счета: решета 
В сплошное слились решето. 

На плоской листве. Океане 
Расплавленных почек на дне 
Бушующего обожанья 
Молящихся вышине. 

Кустарника сгусток не выжат. 
По клетке и влюбчивый клест 
Зерном так задорно не брызжет, 
Как жимолость - россыпью звезд. 


Эхо 

Ночам соловьем обладать, 
Что ведром полнодонным колодцам. 
Не знаю я, звездная гладь 
Из песни ли в песню ли льется. 


Но чем его песня полней, 
Тем полночь над песнью просторней. 
Тем глубже отдача корней, 
Когда она бьется об корни. 


И если березовых куп 
Безвозгласно великолепье, 
Мне кажется, бьется о сруб 
Та песня железною цепью. 


И каплет со стали тоска, 
И ночь растекается в слякоть, 
И ею следят с цветника 
До самых закраинных пахот. 


Три варианта 



Когда до тончайшей мелочи 
Bесь день пред тобой на весу, 
Лишь знойное щелканье белочье 
Не молкнет в смолистом лесу. 
И млея, и силы накапливая, 
Спит строй сосновых высот. 
И лес шелушится и каплями 
Роняет струящийся пот. 



Сады тошнит от верст затишья. 
Столбняк рссерженных лощин 
Страшней, чем ураган, и лише, 
Чем буря, в силах всполошить. 
Гроза близка. У сада пахнет 
Из усыхающго рта 
Крапивой, кровлей, тленьем, страхом. 
Встает в колонны рев скота. 



На кустах растут разрывы 
Облетелых туч. У сада 
Полон рот сырой крапивы: 
Это запах гроз и кладов. 

Устает кустарник охать. 
В небе множатся пролеты. 
У босой лазури - походь 
Голенастых по болоту. 

И блестят, блестят, как губы, 
Не утертые рукою, 
Лозы ив, и листья дуба, 
И следы у водопоя. 


Июльская гроза 

Так приближается удар 
За сладким, из-за ширмы лени, 
Во всеоружьи мутных чар 
Довольства и оцепененья. 

Стоит на мертвой точке час 
Не оттого ль, что он намечен, 
Что желчь моя не разлилась, 
Что у меня на месте печень? 

Не отсыхает ли язык 
У лип, не липнут листья к небу ль 
В часы, как в лагере грозы 
Полнеба топчется поодаль? 

И слышно: гам ученья там, 
Глухой, лиловый, отдаленный. 
И жарко белым облакам 
Грудиться, строясь в батальоны. 

Весь лагерь мрака на виду. 
И, мрак глазами пожирая, 
В чаду стоят плетни. B чаду- 
Телеги, кадки и сараи. 

Как плат белы, забыли грызть 
Подсолнухи забыли сплюнуть, 
Их всех поработила высь, 
На них дохнувшая, как юность. 

Гроза в воротах! На дворе! 
Преображаясь и дурея, 
Во тьме, в раскатах, в серебре, 
Она бежит по галерее. 
По лестнице. И на крыльцо. 
Ступень, ступень, ступень. - Повязку! 
У всех пяти зеркал лицо 
Грозы, с себя сорвавшей маску. 

После дождя 

За окнами давка, толпится листва, 
И палое небо с дорог не подобрано. 
Все стихло. Но что это было сперва! 
Теперь разговор уж не тот и по-доброму. 
Сначала все опрометью, вразноряд 
Ввалилось в ограду деревья развенчивать, 
И попранным парком из ливня - под град, 
Потом от сараев - к террасе бревенчатой. 
Теперь не надышишься крепью густой. 
А то, что у тополя жилы полопались,- 
Так воздух садовый, как соды настой, 
Шипучкой играет от горечи тополя. 
Со стекол балконных, как с бедер и спин 
Озябших купальщиц,- ручьями испарина. 
Сверкает клубники мороженный клин, 
И градинки стелются солью поваренной. 
Bот луч, покатясь с паутины, залег 
В крапиве, но, кажется, это ненадолго, 
И миг недалек, как его уголек 
B кустах разожжется и выдует радугу. 

Импровизация 

Я клавишей стаю кормил с руки 
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот. 
Я вытянул руки, я встал на носки, 
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть. 
И было темно. И это был пруд 
И волны.- И птиц из породы люблю вас, 
Казалось, скорей умертвят, чем умрут 
Крикливые, черные, крепкие клювы. 

И это был пруд. И было темно. 
Пылали кубышки с полуночным дегтем. 
И было волною обглодано дно 
У лодки. И грызлися птицы у локтя. 

И ночь полоскалась в гортанях запруд. 
Казалось, покамест птенец не накормлен, 
И самки скорей умертвят, чем умрут 
Рулады в крикливом, искривленном горле. 


Баллада 

Бывает, курьером на борзом 
Расскачется сердце, и точно 
Отрывистость азбуки морзе, 
Черты твои в зеркале срочны. 

Поэт или просто глашатай, 
Герольд или просто поэт, 
В груди твоей - топот лошадный 
И сжатость огней и ночных эстафет. 

Кому сегодня шутится? 
Кому кого жалеть? 
С платка текла распутица, 
И к ливню липла плеть. 

Был ветер заперт наглухо 
И штемпеля влеплял, 
Как оплеухи наглости, 
Шалея, конь в поля. 

Бряцал мундштук закушенный, 
Врывалась в ночь лука, 
Конь оглушал заушиной 
Раскаты большака. 


Не видно ни зги, но затем в отдаленьи 
Движенье: лакей со свечой в колпаке. 

Мельчая, коптят тополя, и аллея 
Уходит за пчельник, истлев вдалеке. 

Салфетки белей алебастр балюстрады. 
Похоже, огромный, как тень, брадобрей 
Макает в пруды дерева и ограды 
И звякает бритвой об рант галерей. 

Впустите, мне надо видеть графа. 
Вы спросите, кто я? Здесь жил органист. 
Он лег в мою жизнь пятеричной оправой 
Ключей и регистров. Он уши зарниц 
Крюками прибил к проводам телеграфа. 
Вы спросите, кто я? На розыск кайяры 
Отвечу: путь мой был тернист. 
Летами тишь гробовая 
Стояла, и поле отхлебывало 
Из черных котлов, забываясь, 
Лапшу светоносного облака. 
А зимы другую основу 
Сновали, и вот в этом крошеве 
Я - черная точка дурного 
В валящихся хлопьях хорошего. 
Я - пар отстучавшего града, прохладой 
В исходную высь воспаряющий. Я - 
Плодовая падаль, отдавшая саду 
Все счеты по службе, всю сладость и яды, 
Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия, 
В приемную ринуться к вам без доклада. 
Я - мяч полногласья и яблоко лада. 
Вы знаете, кто мне закон и судья. 
Впустите, мне надо видеть графа. 
О нем есть баллады. Он предупрежден. 
Я помню, как плакала мать, играв их, 
Как вздрагивал дом, обливаясь дождем. 
Позднее узнал я о мертвом шопене. 
Но и до того, уже лет в шесть, 
Открылась мне сила такого сцепленья, 
Что можно подняться и землю унесть. 
Куда б утекли фонари околотка 
С пролетками и мостовыми, когда б 
Их марево не было, как на колодку, 
Набито на гул колокольных октав? 
Но вот их снимали, и, в хлопья облекшись, 
Пускались сновать без оглядки дома, 
И плотно захлопнутой нотной обложкой 
Валилась в разгул листопада зима. 
Ей недоставало лишь нескольких звеньев, 
Чтоб выполнить раму и вырасти в звук, 
И музыкой - зеркалом исчезновенья 
Качнуться, выскальзывая из рук. 
В колодец ее обалделого взгляда 
Бадьей погружалась печаль, и, дойдя 
До дна, подымалась оттуда балладой 
И рушилась былью в обвязке дождя. 

Жестоко продрогши и до подбородков 
Закованные в железо и мрак, 
Прыжками, прыжками, коротким галопом 
Летели потоки в глухих киверах. 

Их кожаный строй был, как годы, бороздчат, 
Их шум был, как стук на монетном дворе, 
И вмиг запружалась рыдванами площадь, 
Деревья мотались, как дверцы карет. 

Насколько терпелось канавам и скатам, 
Покамест чекан принимала руда, 
Удар за ударом, трудясь до упаду, 
Дукаты из слякоти била вода. 

Потом начиналась работа граверов, 
И черви, разделав сырье под орех, 
Вгрызались в сознанье гербом договора, 
За радугой следом ползя по коре. 

Но лето ломалось, и всею махиной 
На август напарывались дерева, 
И в цинковой кипе фальшивых цехинов 
Тонули крушенья шаги и слова. 

Но вы безответны. B другой обстановке 
Недолго б длился мой конфуз. 
Но я набивался и сам на неловкость, 
Я знал, что на нее нарвусь. 

Я знал, что пожизненный мой собеседник, 
Меня привлекая страшнейшей из тяг, 
Молчит, крепясь из сил последних, 
И вечно числится в нетях. 

Я знал, что прелесть путешествий 
И каждый новый женский взгляд 
Лепечут о его соседстве 
И отрицать его велят. 

Но как пронесть мне этот ворох 
Признаний через ваш порог? 
Я трачу в глупых разговорах 
Все, что дорогой приберег. 

Зачем же, земские ярыги 
И полицейские крючки, 
Вы обнесли стеной религий 
Отца и мастера тоски? 

Зачем вы выдумали послух, 
Безбожие и ханжество, 
Когда он лишь меньшой из взрослых 
И сверстник сердца моего. 

Мельницы 

Стучат колеса на селе. 
Струятся и хрустят колосья. 
Далеко, на другой земле 
Рыдает пес, обезголосев. 
Село в серебряном плену 
Горит белками хат потухших, 
Брешет пес, и бьет в луну 
Цепной, кудлатой колотушкой. 
Мигают вишни, спят волы, 
Внизу спросонок пруд маячит, 
И кукурузные стволы 
За пазухой початки прячут. 
А над кишеньем всех естеств, 
Согбенных бременем налива, 
Костлявой мельницы крестец, 
Как крепость, высится ворчливо. 
Плакучий харьковский уезд, 
Русалочьи начесы лени, 
И ветел, и плетней, и звезд, 
Как сизых свечек шевеленье. 
Как губы,- шепчут; как руки,- вяжут; 
Как вздох,- невнятны, как кисти,- дряхлы, 
И кто узнает, и кто расскажет, 
Чем тут когда-то дело пахло? 
И кто отважится и кто осмелится 
Из сонной одури хоть палец высвободить, 
Когда и ветряные мельницы 
Окоченели на лунной исповеди? 
Им ветер был роздан, как звездам - свет. 
Он выпущен в воздух, а нового нет. 
А только, как судна, земле вопреки, 
Воздушною ссудой живут ветряки. 
Ключицы сутуля, крыла разбросав, 
Парят на ходулях степей паруса. 
И сохнут на срубах, висят на горбах 
Рубахи из луба, порты - короба. 
Когда же беснуются куры и стружки, 
И дым коромыслом и пыль столбом, 
И падают капли медяшками в кружки, 
И ночь подплывает во всем голубом, 
И рвутся оборки настурций, и буря, 
Баллоном раздув полотно панталон, 
Вбегает и видит, как тополь, зажмурясь, 
Нашествием снега слепит небосклон,- 

Тогда просыпаются мельничные тени. 
Их мысли ворочаются, как жернова. 
И они огромны, как мысли гениев, 
И несоразмерны, как их права. 

Теперь перед ними всей жизни умолот. 
Все помыслы степи и все слова, 
Какие жара в горах придумала, 
Охапками падают в их постава. 

Завидевши их, паровозы тотчас же 
Врезаются в кашу, стремя к ветрякам, 
И хлопают паром по тьме клокочущей, 
И мечут из топок во мрак потроха. 
А рядом, весь в пеклеванных выкликах, 
Захлебываясь кулешом подков, 
Подводит шлях, в пыли по щиколку, 
Под них свой сусличий подкоп. 

Они ж, уставая от далей, пожалованных 
Валам несчастной шестерни, 
Меловые обвалы пространств обмалывают 
И судьбы, и сердца, и дни. 

И они перемалывают царства проглоченные, 
И, вращая белками, пылят облака, 
И, быть может, нигде не найдется вотчины, 
Чтобы бездонным мозгам их была велика. 

Но они и не жалуются на каторгу. 
Наливаясь в грядущем и тлея в былом, 
Неизвестные зарева, как элеваторы, 
Преисполняют их теплом. 


На пароходе 

Был утренник. Сводило челюсти, 
И шелест листьев был как бред. 
Синее оперенья селезня 
Сверкал за камою рассвет. 

Гремели блюда у буфетчика. 
Лакей зевал, сочтя судки. 

В реке, на высоте подсвечника, 
Кишмя кишели светляки. 

Они свисали ниткой искристой 
С прибрежных улиц. Било три. 
Лакей салфеткой тщился выскрести 
На бронзу всплывший стеарин. 

Седой молвой, ползущей исстари, 
Ночной былиной камыша 
Под пермь, на бризе, в быстром бисере 
Фонарной ряби кама шла. 
Bолной захлебываясь, на волос 
От затопленья, за суда 
Ныряла и светильней плавала 
B лампаде камских вод звезда. 
На пароходе пахло кушаньем 
И лаком цинковых белил. 
По каме сумрак плыл с подслушанным, 
Не пророня ни всплеска, плыл. 
Держа в руке бокал, вы суженным 
Зрачком следили за игрой 
Обмолвок, вившихся за ужином, 
Но вас не привлекал их рой. 
Вы к былям звали собеседника, 
К волне до вас прошедших дней, 
Чтобы последнею отцединкой 
Последней капли кануть в ней. 
Был утренник. Сводило челюсти, 
И шелест листьев был как бред. 
Синее оперенья селезня 
Сверкал за камою рассвет. 
И утро шло кровавой банею, 
Как нефть разлившейся зари, 
Гасить рожки в кают-компании 
И городские фонари. 

Из поэмы 
(два отрывка) 



Я тоже любил, и дыханье 
Бессонницы раннею ранью 
Из парка спускалось в овраг, и впотьмах 
Выпархивало на архипелаг 
Полян, утопавших в лохматом тумане, 
В полыни и мяте и перепелах. 
И тут тяжелел обожанья размах, 
Хмелел, как крыло, обожженное дробью, 
И бухался в воздух, и падал в ознобе, 
И располагался росой на полях. 

А там и рассвет занимался. До двух 
Несметного неба мигали богатства, 
Но вот петухи начинали пугаться 
Потемок и силились скрыть перепуг, 
Но в глотках рвались холостые фугасы, 
И страх фистулой голосил от потуг, 
И гасли стожары, и как по заказу 
С лицом пучеглазого свечегаса 
Показывался на опушке пастух. 

Я тоже любил, и она пока еще 
Жива, может статься. Время пройдет, 
И что-то большое, как осень, однажды 
(не завтра, быть может, так позже когда-нибудь) 
Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись 
Над чащей. Над глупостью луж, изнывающих 
По-жабьи от жажды. Над заячьей дрожью 
Лужаек, с ушами ушитых в рогожу 
Листвы прошлогодней. Над шумом, похожим 
На ложный прибой прожитого. Я тоже 
Любил, и я знаю: как мокрые пожни 
От века положены году в подножье, 
Так каждому сердцу кладется любовью 
Знобящая новость миров в изголовье. 

Я тоже любил, и она жива еще. 
Все так же, катаясь в ту начальную рань, 
Стоят времена, исчезая за краешком 
Мгновенья. Все так же тонка эта грань. 
По-прежнему давнее кажется давешним. 
По-прежнему, схлынувши с лиц очевидцев, 
Безумствует быль, притворяясь незнающей, 
Что больше она уж у нас не жилица. 
И мыслимо это? Так, значит, и впрямь 

Всю жизнь удаляется, а не длится 
Любовь, удивленья мгновенная дань? 




Я спал. B ту ночь мой дух дежурил. 
Раздался стук. Зажегся свет. 
В окно врывалась повесть бури. 
Раскрыл, как был,- полуодет. 
Так тянет снег. Так шепчут хлопья. 
Так шепелявят рты примет. 
Там подлинник, здесь - бледность копий. 
Там все в крови, здесь крови нет. 

Там, озаренный, как покойник, 
С окна блужданьем ночника, 
Сиренью моет подоконник 
Продрогший абрис ледника. 

И в ночь женевскую, как в косы 
Южанки, югом вплетены 
Огни рожков и абрикосы, 
Оркестры, лодки, смех волны. 
И будто вороша каштаны, 
Совком к жаровням в кучу сгреб 
Мужчин - арак, а горожанок - 
Иллюминованный сироп. 
И говор долетает снизу. 
А сверху, задыхаясь, вяз 
Бросает в трепет холст маркизы 
И ветки вчерчивает в газ. 
Взгляни, как Альпы лихорадит! 
Как верен дому каждый шаг! 
О, будь прекрасна, бога ради. 
Ради, только так. 
Когда ж твоя стократ прекрасней 
Убийственная красота 
И только с ней и до утра с ней 
Ты отчужденьем облита, 
То атропин и белладонну 
Когда-нибудь в тоску вкрапив, 
И я, как ты, взгляну бездонно, 
И я, как ты, скажу: терпи. 


Марбург 

Я вздрагивал. Я загорался и гас. 
Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, - 
Но поздно, я сдрейфил, и вот мне - отказ. 
Как жаль ее слез! Я святого блаженней! 
Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен 
Вторично родившимся. Каждая малость 
Жила и, не ставя меня ни во что, 
B прощальном значенье своем подымалась. 
Плитняк раскалялся, и улицы лоб 
Был смугл, и на небо глядел исподлобья 
Булыжник, и ветер, как лодочник, греб 
По липам. И все это были подобья. 
Но, как бы то ни было, я избегал 
Их взглядов. Я не замечал их приветствий. 
Я знать ничего не хотел из богатств. 
Я вон вырывался, чтоб не разреветься. 

Инстинкт прирожденный, старик-подхалим, 
Был невыносим мне. Он крался бок о бок 
И думал: "ребячья зазноба. За ним, 
К несчастью, придется присматривать в оба". 

"Шагни, и еще раз", - твердил мне инстинкт, 
И вел меня мудро, как старый схоластик, 
Чрез девственный, непроходимый тростник 
Нагретых деревьев, сирени и страсти. 

"Научишься шагом, а после хоть в бег", - 
Твердил он, и новое солнце с зенита 
Смотрело, как сызнова учат ходьбе 
Туземца планеты на новой планиде. 

Одних это все ослепляло. Другим - 
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи. 
Копались цыплята в кустах георгин, 
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали. 
Плыла черепица, и полдень смотрел, 
Не смаргивая, на кровли. А в марбурге 
Кто, громко свища, мастерил самострел, 
Кто молча готовился к троицкой ярмарке. 

Желтел, облака пожирая, песок. 
Предгрозье играло бровями кустарника. 
И небо спекалось, упав на кусок 
Кровоостанавливающей арники. 

В тот день всю тебя, от гребенок до ног, 
Как трагик в провинции драму шекспирову, 
Носил я с собою и знал назубок, 
Шатался по городу и репетировал. 

Когда я упал пред тобой, охватив 
Туман этот, лед этот, эту поверхность 
(как ты хороша!) - Этот вихрь духоты... 
О чем ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут. 


Тут жил мартин лютер. Там - братья гримм. 
Когтистые крыши. Деревья. Надгробья. 
И все это помнит и тянется к ним. 
Все - живо. И все это тоже - подобья. 

Нет, я не пойду туда завтра. Отказ - 
Полнее прощанья. Bсе ясно. Мы квиты. 
Вокзальная сутолока не про нас. 
Что будет со мною, старинные плиты? 

Повсюду портпледы разложит туман, 
И в обе оконницы вставят по месяцу. 
Тоска пассажиркой скользнет по томам 
И с книжкою на оттоманке поместится. 

Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику, 
Бессонницу знаю. У нас с ней союз. 
Зачем же я, словно прихода лунатика, 
Явления мыслей привычных боюсь? 
Ведь ночи играть садятся в шахматы 
Со мной на лунном паркетном полу, 
Акацией пахнет, и окна распахнуты, 
И страсть, как свидетель, седеет в углу. 
И тополь - король. Я играю с бессонницей. 
И ферзь - соловей. Я тянусь к соловью. 
И ночь побеждает, фигуры сторонятся, 
Я белое утро в лицо узнаю.   

 

Свернуть