20 января 2019  08:14 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза



Борис Юдин


Чайная роза 


Вместе с Петраковым из вагона вышли ещё человек десять. Вообще-то, вместе со штатскими вышло больше. Кто их там считал сколько? Но демобилизованных было человек десять. Они, не сговариваясь, сбились в кучку возле досчатой будки с надписью “Кипяток”, поставили вещмешки у ног и стали крутить самокрутки. Не то, чтобы очень уж хотелось курить, а просто для того, чтобы осмотреться. Среди одинаковой линялости гимнастёрок и пилоток выделялся одноногий старший сержант на костылях. 


«Ехал я из Берлина» - бойко пел репродуктор. Вокзал стоял в лесах и был подведён уже под крышу. Пленный немец с лопатой лениво переругивался с конвоиром. 
- Ну, едрить! – проворчал старшина Ермаков и прикурил. – где ж тут теперь комендатуру найти? 
- А чё её искать? – хмыкнул Серёгин, - Она, вон, сама нас нашла. 
И точно. Из- за будки не торопясь вышел патруль. Лейтенант и двое бойцов. 
Солдаты дружно бросили курить и подтянулись. 
- Товарищи! – двинул речугу лейтенант, когда патруль подошёл поближе. – Для проверки документов прошу пройти за мной. Там же транзитники смогут переночевать. 
- Всемерное проявление заботы о демобилизованных воинах, значит. – Подвёл итог Серёгин и снова иронически хмыкнул. 
- Приказ по комендатуре. – сказал лейтенант и улыбнулся. – Чтоб не болтались, где попало. А то собирай вас потом пьяных. 
Лейтенант, похоже, выпустился совсем недавно, пороху не нюхал и радовался жизни вовсю. 
Демобилизованные неорганизованной группкой двинулись вслед за лейтенантом в сторону двух вагончиков, стоящих неподалёку. На окне одного из вагончиков была надпись от руки: “Военная комендатура “. На ступеньках другого сидели два молоденьких солдата и играли в карты. Рядом с ними к вагону были прислонены две метлы. 
- А ну, отставить азартные игры! – Крикнул им лейтенант. Потом по-девичьи покраснел и матерно выругался. 
- Внимание! Слушай мою команду! – Закричал старшина из комендантских. – В Шеренгу по одному становись! 
Не сразу, но все же, из неорганизованной группы образовалась шеренга. 
- Равняйсь! Смирно! – продолжал надрываться старшина. – Товарищ лейтенант! Группа мобилизованных к досмотру готова. 
- Ну, мать их так, этих тыловых! – удивился Серёгин. – И тут от них спасу нет. 
- Вам что-то не нравится, рядовой? – обиделся лейтенант. – А ну, предъявите документы. Посмотрим, где такие шутники водятся. 
Серёгин поставил у ног ёмкий чемодан жёлтой кожи, достал из нагрудного кармана гимнастёрки пакетик, завёрнутый в белую тряпицу, аккуратно развернул эту тряпицу и протянул офицеру солдатскую книжку. 
- Понятно... – протянул лейтенант сквозь зубы, листая страницы. – Два штрафбата в Вашей биографии, боец. Это за что, интересно? 
- Этапы большого пути, командир. – улыбнулся Серёгин металлом зубов. 
- А всё же? – не отставал лейтенант. 
- За чувство юмора. – посерьёзнел Серёгин. – Я, салажонок, полком до войны командовал. 
Тут все посмотрели на Серёгина повнимательней. Увидели и багровеющий свежий шрам от правого виска до подбородка, и то, что на стриженной когда- то под ноль голове пробилась уже седая щетинка. 
Лейтенант хотел что-то сказать, но потом, молча вернул Серёгину документы и оглядел строй. 
- Товарищи бойцы! Согласно приказу о борьбе с грабежами, изнасилованиями 
и мародёрством мы должны досмотреть ваши вещи. Предлагаю тем, кто имеет при себе оружие, золото и драгоценности, сдать их добровольно. 
- А у нас по Армии приказ насчёт трофеев был, - недовольно сказал Ермаков. – Рядовой и сержантский состав имеет полное право на десять кило трофеев. 
- Так точно. – добродушно сказал лейтенант. – Меня ваши трофейные шмотки не интересуют. Я внятно сказал – оружие, золото и драгоценности. 
- Какое золото, бля? Какие драгоценности? – закипешился рыжий солдатик Костин. - Я всю войну с передовой не выпазил. Не то, что комендантские крысы. 
- А вот мы и посмотрим сейчас, кто оттудова выпазил. Из какого места, – деловито сказал старшина и подошёл к Петракову. 
Петраков достал документы. И пока он их выковыривал из кармана, стало видно, что на правой руке у него два пальца оторваны. Да и сам Петраков был невидный какой-то. Небритый, сутуловатый, и правый глаз косит. 
- А вот это интересно. – процедил старшина, листая Петраковские бумаги. – 
Товарищ лейтенант! Тут из похоронной команды кадр. 
- Ну, ну... – лейтенант подошёл поближе. – А это что такое? Это чьё? 
У ног Петракова рядом с вещмешком стоял солдатский котелок. А из котелка этого торчало растение. Тонкий прутик- саженец с четырьмя листьями. 
- Это моё, товарищ лейтенант. – сказал Петраков и почесал затылок. – Разрешите доложить подробно. Были мы расквартированы у одной немки под Кенигсбергом. И увидел я у неё на окошке чудный цветок. Чайная роза по-нашему называется. А цветёт!.. Красота и только. И решил я своей девке такой цвет привезти. Нехай порадуется. Вот... Везу. 
Повисла пауза. Потом лейтенантик закурил и спросил Петракова: 
- Так Вы что, боец? Своей невесте не платье и не чулки везёте, а вот этот цветок? 
- Так точно, товарищ лейтенант. – подтянулся Петраков. – Чайная роза называется. 
- Товарищ лейтенант! – восхитился старшина. Вы гляньте только какой иконостас у этого похороньщика. Я и не знал, что ордена Славы за рытьё могил дают. 
- Дык, я же с сорок второго на фронте. – спокойно пояснил Петраков. – В похоронку я только после госпиталя попал. Как негодный к строевой. 
- Продали! – вдруг выкрикнул Костин. – Всё продали, суки! Продали Рассею! 
Потом Костин упал навзничь и начал биться в судорогах, неестественно выгибая спину. 
Серёгин рванулся было помочь, но старшина его охолонул: 
- Встать в строй!. Таких припадочных у нас каждую неделю... 
Потом, не обращая внимания на бьющегося Костина, покопался в его вещмешке, достал кусок хозяйственного мыла и разрезал этот кусок пополам. На срезе блеснуло несколько золотых колец. Подбежали, бросив свои мётлы, солдаты из наряда. Подхватили Костина. Понесли в вагончик. Старшина, завязывая мешок, предложил Серёгину: 
- Пойдёмте со мной. Актик о задержании составим. Вроде понятого будете. 
Закинул за плечо вещмешок с уликами и тоже пошёл в вагон. 
- Все свободны, товарищи бойцы. – крикнул лейтенант. 
- А я? – спросил Петраков. 
- А что Вы? – недопонял лейтенант. – Вы тоже можете идти. 
- Так куда же я пойду без бумаг? – удивился Петраков офицерской непонятливости.- Старшина же мне мои документы забыл отдать. 
- Придётся подождать. – сказал лейтенант, а потом улыбнулся по-детски открыто. – А что? И в самом деле, красиво цветёт эта Ваша чайная роза? 
- Глаз не отвести. – заверил Петраков, завязывая вещмешок. 
- Вы, боец, в ту теплушку пройдите. – показал лейтенант. – Там стол есть, топчан. Можно поесть и отдохнуть. 
И Петраков двинулся в указанном направлении. 

Часа через три, четыре нарезал Петраков хлеб на газете, расстеленной на столе, смотрел как старшина разливает водку из фляжки и недоумевал: 
- И как же тебя, Никита Фомич, на эту припухаловку занесло? По блату, или как? 
- Какой блат, Коля? – Старшина уже налил и немецким штыком вспарывал 
брюхо банке с американской тушёнкой. – Откуда у меня блат? Я же в СМЕРШе барабанил. Волкодавом был. Ты понял? А потом в Литве с ребятами на мину напоролись. Выпивши, были. Вот и потеряли бдительность, так сказать. Одного – в клочья и наповал, другому ногу оторвало. А меня осколками посекло малость да контузия… Вот, в звании понизили и списали сюда. Ну, за Победу. 
- За Победу. – встал Петраков. 
Посмотрели друг другу в глаза. Чокнулись и выпили одним махом. 
- А ты мне вот что скажи, Коля. – прищурился старшина. – Как это ты в сорок втором в действующую армию попал? Тут же у вас немцы стояли. 
- Скажу я тебе, Никита Фомич, как на духу.- Петраков смёл со стола крошки в ладонь и отправил их в рот. – Тут как вышло? Ты, только не перебивай. Тут вышло так, что немца поначалу люди встречали, как освободителя. Колхозы думали отменят. Ну, кое-кто в полицаи подался. Да что там далеко ходить. Два моих брата в полицаи пошли. Ну, они уже отделившись были, а я с батькой жил. Батька мне так и сказал: - Колька! В полицию пойдёшь – прокляну. Батька- то у меня строгий. Ну и вот... 
К нам в деревню немец только по весне добрался. Ну, собрали всех. Давай жидов да комиссаров искать. А на мне гимнастёрка была надета. Мамка, правда, луковой шелухой покрасила, а ума- то не хватило пуговки срезать. Вот один увидел – хвать. Кричит, что комиссар. Мамка, помню, в ногах валялась, кричала, что её вина. Где там. Собрали нас человек пять из деревни и погнали. Пригнали к оврагу. Поставили. Да и пальнули. Очнулся я ночью. Смотрю – мать, перемать! Звёзды надо мной какие! 
- Немцы стреляли? – деловито спросил старшина. 
- Какие немцы, Фомич? Немцы о нас не пачкались. Наши и стреляли. 
Пульнули и пошли самогон жрать. Мол, с утречка зароют. 
Нет, Фомич! Ты слушай! Прибёг я домой. То-то маме радости было. И не поверишь, только царапина на виске. Скользнула, видно, пуля и приглумила малость. И всё. А через неделю выдали меня соседи. Ну, собрали нас таких в Слободе и погнали к Суражу. А в конвое знакомый был. Мы как в лесок зашли, так он мне подмигнул. Я – в кусты. Прибёг до хаты батька мне и велел в Красну армию идти. Я и побег лесами. Через недельку какую пришёл. Ну, там, конечно, особисты, то да сё… Полгода мурыжили. А потом в артиллерию записали. 
- Значит, говоришь, если бы не пуговицы, на фронт бы не пошёл? 
- Конечно не пошёл бы. Что я там не видел? 
- Ну, давай, Коля, за удачу. – Поднял старшина кружку. 
Снова звякнула кружечная жесть. 
И только дружно хакнули, выдохнув палящий водочный дух, как снаружи вагончика послышались голоса: 
- Нет, Вы только представьте себе, Сергей Петрович! Простой солдат да ещё из 
похоронной команды везёт домой не одежду, не посуду, не материальные, так сказать, ценности, а цветок. Цветок! Вы только вдумайтесь. Вот он, образ советского солдата- победителя! Каково? Я обязательно, Сергей Петрович, писать об этом буду. Да. Тысячу раз прав был Достоевский, утверждая, что красота спасёт мир... 
Пока салага-лейтенант распинался, старшина моментально прибрал на столе и налил в кружки кипятку из чайника. 
- Наш с капитаном из ВОХРы идёт – прошептал он Петракову. 
- А ну, покажите мне Вашего Мичурина, - пробасил капитан, открывая дверь и подходя к столу. – Ты что ли Достоевский? 
Петраков молчал, стоя навытяжку. 
- А это значит и есть тот самый Аленький цветочек? – спросил капитан, кивнув на, стоящую у окна, Петраковскую чайную розу. – Ну, смотри, лейтенант. Я тебе фокус-покус покажу. Как в цирке. 
Капитан сгрёб цветок и вытряс ком земли из котелка на стол. Потом, недоуменно потыкав пальцем в землю, замысловато выругался и вышел, хлопнув дверью. 
- Ну, ну. – подвёл старшина итог. – Похоже, Коля, ты действительно контуженный на всю голову. Я ведь, грешным делом, тоже думал, что ты в цветке везёшь. А ты... Да... 
Пока старшина распинался, дверь снова хлопнула. Это вернулся капитан. 
- Ты куда едешь, Тимирязев? – строго спросил он у Петракова. 
- Да тут рядом. – засуетился Петраков. – От Суража километров десять по большаку, а там поворот на Слободу и останется километров пятнадцать. 
- В общем так! – распорядился капитан. – Завтра у меня машина за кирпичом пойдёт. Как раз тебе по дороге. Часы есть? Старшина! Прикажи дневальному, чтобы поднял этого мичуринца в пять утра и показал где КПП. 
Капитан помолчал немного для важности, потом вынул из кармана галифе фляжку и положил на стол: 
- А это тебе, чтоб не обижался. Выпейте тут за Победу. 
И снова хлопнул дверью, уходя. 
Лейтенант тут же озаботился: 
- Я тебя, Никита Фомич, по-человечески прошу – не злоупотребляй. Ночью поезд встречать. 
- Хороший парень. – оценил Петраков лейтенанта, когда тот вышел. 
- Образованный, жуть! – похвастался старшина. – В самой Москве учился. Выпросился добровольцем, а, пока курсы, то да сё, война и закончилась. Хороший. Только доверчив. А людям, Коля, верить нельзя. 
- Это точно. – поддержал Петраков. – Вот ты, Фомич, мне не веришь и правильно делаешь. 
- А пойдём-ка мы с тобой, Коля, покурим. – предложил старшина. 
Сели на ступеньках вагона. Затянулись махорочкой. Старшина спросил: 
- Коля. А ты в Бога веришь? 
- Как не верить, Фомич? Конечно. 
- А ведь коммунист, наверное? 
- Конечно. А как же? Как люди, писал, что если не вернусь из боя, прошу считать коммунистом. Как же ещё? И всё-же, Никита Фомич, я тебе скажу, что есть над нами что-то... А как же? Вот, под Великими Луками в глубоком тылу стояли. И я с другом моим сердечным отирался возле кухни. А там как раз суп гороховый. Я присел возле кухни под кусточком, а товарищ мой зовёт в старую бомбовую воронку. Кричит, что бомба в одну воронку второй раз не попадает. А я не иду, потому что смутно мне как-то. И тут как навернёт из дальнобойной. Смотрю – стоит мой Савка и кишки руками держит. Весь живот ему разворотило. А сквозь пальцы у него суп гороховый течет. 
- А что, герой? В похоронке вашей хапнуть можно было? 
- А чё? Конечно, можно. – Согласился Петраков. – Везде можно, если совести нет. Наши мужики, как на неметчину пришли, так пошалили как надо. Одних немок перепортили – не сосчитать 
- Ладно, Коля, – старшина погасил окурок, – пойдём-ка мы да выпьем за тех, 
кто не пришёл. 

А утречком трясся Петраков в кузове полуторки между мрачных пленных и посматривал по сторонам. Шевелились людишки, обустраивались. И на эту, вновь зарождающуюся жизнь, смотреть было радостно. 
Петраков постучал по крыше кабины возле неприметного просёлка, уводящего направо в кусты лозняка. И зашагал по-солдатски размеренно... 

- Эй, служивый! Ты чей будешь? 
Петраков оглянулся и увидел, что это он уже Слободу почти что прошёл. И 
не заметил за своими думками, как прошагал десяток километров. 
- Колька я. Петрака младший. – сказал Петраков присаживаясь рядом с дедом на брёвна возле хаты. 
- Это который в Красну армию лесами ушёл? – недоверчиво спросил дед. 
- Он самый. – подтвердил Петраков. – А тебя, батя, я признал. Ты старый Базыль. 
- А раз признал, насыпь-ка табачку солдатского. 
Закурили. Петраков не спеша смотрел по сторонам. Деревня казалась обезлюдевшей. Только кудахтала где-то радостная несушка да время от времени перебрехивались собаки. 
- Я вот что тебе, солдатик, скажу. – начал дед Базыль и закашлялся. – Зря идёшь. Вот что я тебе скажу. Спалили всех твоих. И батьку, и мамку, и Наташку твою, и деток. Всю деревню спалили. Одна твоя сеструха Марья осталась. Та поехала как раз к куме в гости за реку. Вернулась – на тебе. Всех спалили. 
- Как же так вышло? – спросил Петраков и заиграл желваками. 
- А вот так. – вздохнул дед.- Ночевали партизаны у Нюшки. Ну, напились, 
понятно. И пердолили тую Нюшку в очередь. Обыкновенно... А тут по деревне немецкий патруль поехал. Трое на конях и собака. Эти-то дураки с пьяну выскочили и давай пулять. Немцев убили, а собака ушла. И привела карателей. Всех и спалили. 
- Ладно, дед, - поднялся Петраков и похлопал Базыляка по сутулой спине. – Пойду я. Раз сеструха жива, значит есть куда. 
- Жива, как есть! – заверил Базыль. – И хата её уцелела. Вишь ты, какое счастье. Так что иди и не сомневайся. Живая она. 
Но Петраков уже шагал в сторону синеющего леса. 
У опушки Петраков свернул в кусты лозняка и, оказавшись на берегу маленького пруда, сбросил вещмешок и скатку, а сам упал на землю лицом вниз. Лежал и грыз эту родную и ненавистную землю, подвывая по-волчьи. Потом поднялся и сказал своей чайной розе: 
- Будем жить, брат. Что тут сделаешь? Надо жить. 
Петраков достал из вещмешка фляжку, взболтнул возле уха. Потом перекрестившись, сказал: 
- Упокой, Господи, души невинно убиенных. 
И несколько раз тяжело глотнул. 
Потом Петраков достал кусок мыла, разделся и долго мылся в пруду. А, вымывшись, тщательно брился, закрепив зеркальце в развилке сучьев. 
Приведя себя в порядок Петраков достал из вещмешка всё чистое и переоделся. Звякали медали, горели кровью нашивки за ранения, светились неведомым светом ордена. 
Переодевшись, Петраков раскатал шинель и вынул из карманов три холстинных свёрточка. Развернул. На сером теле шинели засверкали кольца, цепочки, часы и нательные крестики. Отдельно лежала пачка денег. Петраков погладил этот блеск рукой и сказал саженцу: 
- Нет, ты понял, брат? Думал – всё для деток. Приду, думал, надо одеть, обуть, в люди вывести. Вот и пришёл... 
Петраков отделил несколько бумажек и положил в карман. Потом, вытряхнув чайную розу из котелка, уложил своё добро в котелок и в тряпочку завернул. 
Потом аккуратно зарыл котелок под корни старой сосны. 
- Ты не бойся, брат, не брошу. – говорил Петраков чайной розе, укутывая её корни в портянку и перевязывая верёвочкой. – Ты мне помог, а я не брошу. Четыре досмотра – это тебе не кот начихал. Не бойся. Будем жить. Гроши есть, чего не жить? 
И Петраков зашагал по песчаной дороге в лес. 

А завтра день будет безветренным и тёплым. И с утра до вечера будет надрываться кукушка, обещая всем, кто её слышит, жизнь вечную. 

Свернуть